Of All The Love Stories

Солнечный вечер пятницы тринадцатого сентября мирного для его души тринадцатого года Имрана не пугал и не напрягал даже после многолетней ассимиляции в бытовую культуру мнительных старожилов нарядной северной столицы. Каббалисты из синагоги у Мариинки рассудили бы, что не может считаться несчастливым число, чья гематрия ведет к концепции единства; в Исаакиевском соборе, под колоннады которого он забрел в компании вертлявого спутника, покинув озолотившийся фонарями Юсуповский сад, им бы наверняка поведали, что пророк с двенадцатью последователями не одобрил бы пустое суеверие; хадисы также обнадеживали, что пятница — день особо почтенный и никак не может нести дурных предзнаменований, ведь именно в этот день будут услышаны всякие молитвы.  Молиться он не планировал, как и с особым пиететом встречать субботу, тем более — ломиться в храмы за советами; но мягко подсвеченным триумфом условного классицизма любовался с нескрываемым удовольствием. Городские огни уже вовсю плескались на синеющей поверхности мерцающего речного полотна, небо неуклонно темнело, но пастельной сиренью горизонта все еще отражалось на металлической глади купола Исаакия. — Люблю Петербург за его рукотворную монументальность в соседстве с величием природы, — поведал он лезущему под локоть визави, притормозив возле памятника основателю города и глубоко вдохнув расправленной грудью прохладный вечерний воздух. — Жизнь здесь, как Нева, течет степенно, торжественно… — И иногда в нее кто-то ссыт, — пробормотал Даня, скептически уставившись на вздыбленного коня. — В душе не ебу, каким раком он не скатился назад. Эт, типа, его скульптор решил подстебнуть? Великий император за секунду до того, как наебнуться?.. — Данечка, — засмеялся Имран, приобняв его за талию в стремлении унять суетливое мельтешение. — Не переживай, он не упадет. — Стой, — тот ловко перескочил через опоясывающую постамент низкую живую изгородь, подошел ближе и всмотрелся в бронзовое лицо, затем вытащил телефон, с минуту что-то поискал, перелез обратно и с гордостью продемонстрировал находку — портрет молодого Петра в доспехах и отделанной соболем золотой мантии, который тут же приблизил, заговорщицки заухмылявшись.  — Залупоглазастый, — радостно оповестил он. — Прям как ты. Буду звать тя Петюня.  — Не знаю даже, радоваться или огорчаться по такому поводу, — усомнился в комплиментарности сравнения Имран.  — Да норм мужик был, — обнадежил его Даня. — Его когда первый раз женили по всяким старым обрядам, они целый день из-за всей этой мутки ходили голодные, и когда их отправили, ну, того, брачная ночь, все такое, он не стал свою бабу жамкать, а сначала пошел и нарыл хавку. Принес ей такой и грит — давай жрать. Реально, прям как ты. Че ты так палишь, это не я, это Леха писал. Ну, Толстой.  Прогуливаться по набережной, укутанной идиллическими сумерками и теплым светом городской иллюминации, было приятно: от вечерней прохлады Имрана оберегал уютный шерстяной пиджак, от непроизвольных вербальных уколов — ласковая улыбка главврача отделения для буйных, позволяющая выносить одиозного оппонента без серьезного ущерба для собственной психики.  «Пациент» в этот раз попался ему прелюбопытный и являл собой сплошное ожившее противоречие: при характерообразующей кошмарной манере речи он периодически находил в себе силы, подобно классическому питерскому алкашу, изъясняться высоким штилем; заявленное в первую встречу амплуа пропойцы плохо сочеталось с тем фактом, что Имран ни разу с тех пор не видел его подшофе, даже соответствующего амбре от одежды не слышал; парфюм от «Армани» и футболки от «Дутти» не желали гармонично соседствовать с гайками и шурупами в карманах; придирчивая избирательность в еде допускала поедание лежалой скользкой колбасы самого дешевого из сортов; пугающие пробелы в каких-то базовых общеобразовательных сферах легко уживались с не менее пугающей начитанностью; периодическое панибратское поминание нацистских бонз ставило в тупик на фоне волей случая обнаруженных семитских корней; лютейшая гомофобия, достойная самого Петра, никак не мешала засыпать, доверчиво вжимаясь задом в чей-то внушительный стояк; трехметровый забор с колючей проволокой под напряжением, оберегающий собственные личные границы, совершенно не учил уважать чужие… Живое олицетворение парадокса. Наедине этот амбивалентный Даня до комичности сюсюкал и непрерывно лез под руки, как снедаемая блохами уличная кошка, но стоило ему очутиться за порогом, на ум тут же просилась характеристика, подслушанная у безымянного остряка: Минздрав предупреждает, что при возникновении вопроса «Слышь, закурить есть?» курение и некурение одинаково опасны для вашего здоровья. Имран и прежде сталкивался с персонами, на три четверти состоящими из тактильно-вербальной слащавости, как встречал и приблатненных почитателей «Мурки», депрессивных употребляющих интеллигентов, маменькиных корзиночек, папенькиных бунтарей, лишенных последних крох здравого смысла экстремалов… Но ни разу до сих пор — всех их в одном лице.  — Левый — мой любимый, — с гордостью поделился Даня, когда после часа неторопливой и полной его сомнительных перлов пешей прогулки они очутились подле двух бронзовых сфинксов, чьи девичьи лица обращенными к Неве половинами представляли собой оголенные черепа. — Подружаня моя. Невольно Имран зацепился взглядом за готические буквы со сложными орнаментальными засечками на разрисованном предплечье, когда задумчивый паренек в дружеском порыве положил руки на отполированные металлические лапы: и без того не будучи поклонником татуировок, он далеко не с первого раза сумел расшифровать не то поэтическое послание, не то загадочный манифест, гласящий неразборчиво «Гранитный сфинкс Невы», и теперь испытывал сомнения, не связано ли это художественное высказывание с памятником у Крестов. — У тебя в семье есть кто-то репрессированный? — осторожно поинтересовался он, заставив Даню прервать зрительный контакт с мифическим созданием. — У всех есть, — не сразу отозвался тот, спрятав руки в карманы и отойдя к реке. — Смари, какая чайка прикольная. Борзая такая. Палит прям. Сорян, братан, жратвы не осталось, давай в другой раз. — Вы об этом говорите? — Имран приблизился к нему и облокотился на перила.  — Бабуля говорила, когда я мелкий был, — Даня отвечал неохотно, все еще увлеченный смело приблизившейся птицей. — У нее вроде батю расстреляли, а она была чет типа ЧСИР, пока не вышла за деда. А у тя? — У всех есть, — повторил он, усмехнувшись мысли, что самым честным ответом стало бы краткое «все».  — О, и тут бомжара, — миролюбиво хмыкнул Даня, отвлекая от раздумий, стоит ли считать протянувшуюся от локтя до запястья надпись посвящением опальному прадеду, или в таком случае сфинкс был бы медным, как и всадник. — Где? — запоздало удивился он, проследив за направлением взгляда, устремленного к желтому фасаду Кавалергардского музея. — Валяется под Ахматовной, — кивнул парень в сторону тонкой черной фигуры на каменном постаменте, затем закатил глаза, не дождавшись ответа. — Ну вон, памятник носатой бабе. — Погоди, — Имран присмотрелся, ощутив, как сжимается что-то в груди от досадливой жалости. — Это же бабушка. — Да не, ей тут под тридцатку на вид, — возразил тот, не то уступая в остроте зрения, не то все еще имея в виду поэтессу. — Пойдем, Данечка, там бабушка лежит, — Имран потянул его за локоть, без усилий преодолев вялое сопротивление. — Может, ей плохо, надо скорую вызвать. — Да она бухая... Подходить к бездвижно сидящей прямо на земле грузной женщине в пестром платке и грязном стеганом пальто он желанием не горел ввиду опасений окончательно испортить и без того неоднозначный вечер, но и отвернуться уже не мог: чувство вины преследовало бы его еще долгое время, пройди он теперь мимо, не говоря уже о наличии зрителя и оценщика его нравственных начал, мнение которого по абсурдным причинам в последние недели сделалось немного важным. Кроме того, это могла быть и очередная проверка от хитрого и беззастенчиво ощупывающего его изнанку Дани, на которого он теперь злился, полагая, что, если бы тот не акцентировал внимание на этой старушке в доброй сотне метров от них, сознание выключило бы ее из поля зрения и последующих угрызений совести.  И все же спутник его оказался более прозорливым: от несчастной, невнятно и монотонно бормочущей, за пару метров разило крепким перегаром. Отступать было некуда, и Имран, поборов растерянность и через силу возвратившись в полюбившееся амплуа играючи решающего чужие проблемы покровителя, опасливо наклонился к ней: — Бабушка, вы в порядке? Вам нужна помощь? — Помолитесь обо мне, — сумел разобрать он, прежде чем старушка подняла на него воспаленные голубые глаза без ресниц и шикнула: — Поди прочь, нечистый! Несмотря на внутреннее возмущение, что из них двоих именно он оказался бы на проверку несколько чище — во всяком случае, технически, — Имран даже при ее опасливой агрессии и непрезентабельном антураже не смог бы отмахнуться от жалости к пьяной пожилой женщине, до конца не понимая, что за болезненные струны она колеблет в самых темных закутках его души.  — Давай, с другой стороны, — позвал его Даня, подхватив ее под руку, чтобы поставить на ноги.  Оба никак не ожидали, что безобидная на первый взгляд пожилая дама обольет нарушителей ее медитативного занятия ушатом многоэтажных непечатных помоев, с чувством сплюнет и с неожиданной прытью засеменит прочь, оглядываясь недобро.  — По крайней мере, наша совесть чиста, — заключил Имран, испытывая одновременно облегчение, что без лишних хлопот остался героем в глазах своего странного кавалера, а также невыносимое желание вымыть руки, до тех пор ничего не касаясь. — Пойдем в Таврический сад? Погуляем у пруда. Преодолев путь до спящего в ночном безмолвии парка, они сошли с ажурного мостика, спустились к самой кромке воды и сели передохнуть прямо на землю под еще густой, зеленой кроной старого дерева. — Я тут как-то гулял по оранжерее, — он решил сменить тему, чтобы скорее развеялось неприятное чувство от несправедливой ругани, зудящим осадком сковывающее мысли. — Такая красота, уа-ай! Пальмы здоровые такие, кактусы разные, с цветами и без, алоэ — настоящий куст, огромный. А еще наверху есть кофейня с тортиками всякими. Можем заглянуть как-нибудь… — А че это за дерево? — Даня запрокинул голову, уставившись вверх.  — Вроде лиственница. Имран с интересом понаблюдал, как он вдруг поднялся и сел обратно одним непрерывным движением, в прыжке оторвав небольшую веточку и принявшись внимательно ее обнюхивать.  — Прикольно, — он поднес ее к его лицу, позволяя ощутить резковатый, хвойно-скипидарный аромат, затем вдруг радостно засмеялся. — Муж в могиле, сын в тюрьме! — Что-что, извини? — взаимное недоумение в их коммуникации становилось явлением почти привычным.  — Помолитесь обо мне, — в смеси торжества и смущения он указал подбородком в сторону оставшегося позади памятника. — Вспомнил, откуда это.  — Откуда? — нахмурился Имран, устав удивляться интеллигентским прояснениям в сизом небе скудоумия этого гопника-социопата, делающим его гармоничным мазком общего городского пейзажа.  — Из «Реквиема». Я, кароч, в прошлом году присел чуток, — широко улыбнулся тот в кокетливом стеснении. — Так мне мамка все мозги выебла, с таким прям трагическим таблом ходила и цитировала эту, — он снова обернулся. — Чтоб у меня совесть проснулась, типа, я ее доведу своими ходками. Как будто литра тут поможет, ха-ха…  — Может быть, это из-за того, что тебе нравится современная поэзия? — старательно пряча иронию за приветливой улыбкой, предположил Имран, смирившись, что для подобной формулировки пришлось не просто переступить через себя, но совершить кувырок через собственное чувство прекрасного. — Ты про рэпчик? — Даня, тем не менее, ухватил суть. — Ну, типа того… Приколи, она такая — «Звезды смерти стояли над нами, и безвинная корчилась Русь»… А у меня в башке играет имперский марш и ебальник как на толкане, чтоб не заржать. Припомнив саундтрек из кинофильма «Звездные войны», Имран и сам невольно засмеялся. Все-таки порой этот забавный экземпляр вызывал внутри нечто сродни теплому, тоскливому умилению, будто скачущий по дровам козленок.  — У меня есть любимая цитата ее авторства, — он загадочно подергал бровями. — Ну? — Даня в живом интересе вскинул собственные.  — «Зачем меня в детстве нянька не уронила, не было бы всей этой катавасии». У меня один друг ее очень любит, наверное, потому что у нее прабабка татарская княжна была… Он мне рассказывал про нее, правда, я запомнил только про туфлю и Модильяни, — он сделал паузу, но молчание и внимательный взгляд заинтригованного собеседника побудили продолжить. — Она как-то в Париже по незнанию расселась за столиком в кафе, за которым он обычно рисовал, а до этого, видимо, нагулялась хорошо и ноги болели, так она туфли кинула и сидит. И вот пришел этот Модильяни, сначала рассердился, что это за барышня тут на его законном месте, а потом решил, что ничего такая, симпатичная, пускай себе сидит. Потом пришел ее муж Гумилев и давай ругаться — что за франт с ней такой, чего она с чужими флиртует, нельзя на минуту одну оставить… А этот хитрец ей тайком в туфлю записку сунул с адресом.  — И она пошла? — подозрительно прищурился Даня.  — Пошла, — вздохнул он обреченно. — Вот бл… — тот запнулся, виновато оглянувшись. — Блудница. И че? Чем у них кончилось? — Как минимум портретом, — рассмеялся Имран. — На самом деле я ее стихов почти не знаю. Но мне нравится посвящение ей от Бродского. — А че там? — Я плохо помню. Только отдельные строки. Могу найти, если хочешь, — он потянулся за телефоном, но Даня остановил его, ухватив за рукав.  — Не, давай так, че помнишь. — За церквами, садами, театрами, — начал он, мучительно выискивая в закромах сознания ускользающие, рассыпающиеся строки. — Я правда не очень помню... В темноте за дверями парадными, за бездомными в этих дверях... За... Что-то там... Ночными кварталами, за дворцами над светлой Невой... — Ну-ну? — Ну Данечка... — Ну что помнишь. — За кирпичными красными тюрьмами, где больных будоражит весна... За вокзальными страшными люстрами... За своим Ленинградом, за дальними островами в... Каком-то там раю... Какие-то еще строки дальше... Разделенье печалью, к тому ж... Правдой, больше неловкой, чем горестной, вековой одинокостью душ. Сожалея запоздало о выборе поэта для декламации, Имран в некотором замешательстве фоново размышлял, отчего Даня так настойчиво тянет из него эти стихи, смотрит внимательно, жадно впитывает жесты, слова и интонации, впиваясь невидимыми коготками и иссекая внутренности своим воробьиным клювом-заточкой — как сам Бродский, тревожнейший из певцов этого города, препарировал его, отсекая улицы, здания, люстры и кирпичи, бесцеремонно заглядывая внутрь прямо сквозь порезы.  — За крестами у цинковых звезд... За всею землею неполотой, за салютом ее журавлей, — строки «За Россией, как будто не политой ни слезами, ни кровью моей» он представителю титульной нации в лицо предпочел не цитировать во избежание ненужной эквилибристики на тонком льду, который, подтаяв, становился куда более скользким. После трогательного жеста поддержки в машине у озера в душе еще теплился хрупкий свечной огонек авансом родившейся благодарности за то, что сидящий рядом человек был одним из немногих, кто за все время общения ни разу даже случайно не переступил порога, за который его не приглашали.  — Вот иду я, парадные светятся, за оградой кусты шелестят, — последнюю строфу Имран помнил лучше прочих, но замешкался, когда Даня придвинулся ближе, обнял его руку и доверчиво положил голову на плечо. — Во дворе Петропавловоской крепости тихо белые ночи сидят. Потом что-то вроде... Ни гудка, ни свистка и ни окрика до последнего края земли... Что-то еще... Долгой жизни тебе, расстояние... Но я снова прошу для себя безразличную ласковость добрую. И — при встрече — все то же житье... Он медленно вздохнул, предпочитая опустить завершающее «Приношу Вам любовь свою долгую, сознавая ненужность ее», уверенный, что до всякого рода любви им как до луны, да и в нужности ее имеются серьезные сомнения.  Тринадцатого августа, ровно за месяц до крюкоподобного пешего путешествия от Юсуповского сада к Таврическому, они также сидели в меланхоличном молчании на втором этаже заброшенной стройки и сквозь панорамное окно отсутствующей внешней стены любовались ливнем под раскаты грома. За этот бесконечно долгий и насыщенный конфузами месяц стремительного, как снежная лавина по весне, спонтанного романа с перманентно ошарашенным Имраном приключилось столько занимательных событий, что при желании он мог бы сесть, по крайней мере, за автобиографический сценарий к мини-сериалу в жанре комедии положений.  В тот грозовой августовский день он вернулся домой со случайным трофеем — кульком, полным детских сокровищ его неожиданного кавалера, о котором тот даже не вспомнил, прощаясь. Он с тех пор так и лежал сиротливо на самом видном месте — в углу подоконника его комнаты, — не считая последовавшего за свиданием на стройке утра, когда Имран знакомым путем отправился за советом к лучшему другу, надеясь получить от того психологический портрет подозреваемого на основе хаотичного набора улик.  — Я что, гадалка?! — заверещал Артур, когда он вывалил содержимое пластикового пакета на его письменный стол. — Победитель битвы экстрасенсов?! Мне рассказать, где он убит и закопан? Я могу рассказать, где будешь убит и закопан ты, если не уберешь этот срач с моих бумаг!  — Сердце мое, ну не ори, — Имран почтительно положил сверху блок «Парламента». — Просто краткая характеристика. Ты же вроде заканчивал что-то по психологии? — Ебаный коррупционер, — ворчал тот в распахнутое окно минутой позже, вскрывая презент с особой жестокостью. — Из-за таких как ты мы как социум прозябаем в непроглядной жопе. Имран рассеянно кивал, устроившись в его кресле и разглядывая обнаженную фигуристую барышню на карточке с календарем, самые выдающиеся из прелестей которой выше талии прикрывали густые черные локоны, ниже — полупрозрачная желтая вуаль.  — Ну давай, Артушка, роди что-нибудь, — он положил рядом выдранную из книги страницу с изображением танцующих персидских юношей, также одетых далеко не целомудренно. — Ты же умеешь. Вроде — вот, все ясно, ксенофобия данного индивида берет свое начало в непреодолимом влечении к чуркобесам… — Поздравляю, ты справился самостоятельно, — друг махнул на него сигаретой. — А теперь дай мне спокойно… — Помереть… — Поработать.  — Я даже не понял еще, что у него с предпочтениями, — проигнорировал он призыв. — Хотя Джеффри бы его уже насквозь продырявил.  — Не поминай к ночи, — тот затушил окурок прямо о подоконник, подошел к столу, замер на десяток секунд, после чего хмыкнул с некоторым злорадством. — Все понятно. Дело закрыто. Это судьба, иди покупай кольцо. — Что понятно? — уставился на него Имран. — Мне вот пока ничего. — Он любит музыку, чуркобесов, деньги и бесполезное барахло, — подытожил Артур. — Все четыре характеристики про тебя, так что совет вам да любовь, на свадьбе тамадой не буду. — Нет, ну это халтура какая-то, — возмутился он почти искренне. — Ты знаешь, сколько сейчас блок стоит? — А то мы с тобой бедные студенты, бычки подбираем, — закатил тот глаза и потянулся за пакетом.  — Ладно, давай сюда свой мусор.  Одно за другим грошовые сокровища полетели обратно в полиэтиленовый сейф, сопровождаемые едкими комментариями.  — Это ключ к голове, ищи антикварный магнитофон, — пара исцарапанных безымянных кассет отправилась вслед за укрепленными изолентой наушниками; за ними туда же угодили персы и карточка со смуглой кокеткой. — Это его типаж, ты вписался.  — А это? — Имран протянул ему заколку с выцветшим сероватым подсолнухом.  — Сентимент. Бишка, — Артур бесцеремонно кинул ее в пакет. — Это явно осталось от конкретной подруги.  — Надеюсь, не только это, — он нервно усмехнулся, глядя, как тот сметает со стола пестрые крышки из-под импортных газировок, обертки от жвачек и круглые фишки с персонажами мульфильмов, поговаривая «Все в дом, все в дом».  — Идеальный тандем двух засранцев-барахольщиков, — обнадежил друг, затем рассмотрел на свет порванную сторублевую купюру. — Вероятно, рос в нужде.  — Как и большинство, — вздохнул Имран, устроив подбородок в ладони.  — Зависимый тип, — последними в «сейф» были определены спички в компании нескольких поломанных сигарет. — Здесь любопытно не содержимое, а сам факт наличия такого тайника.  — И что это о нем говорит? — он отстраненно порадовался, что, несмотря на мелькнувшее в разрезе халата бедро затащить того на колени желания не возникало.  — Отсутствие неприкосновенного личного пространства, — Артур уселся на стол не слишком изящным манером.  — Кажется, его и сейчас нет, — в памяти всплыл подслушанный накануне телефонный разговор с пугающе дотошной матерью, предпочитающей общаться тоном дознавателя.  — Немудрено. Такие невинные мелочи дети обычно хранят в своей комнате или каком-то ящике на худой конец, если таковая отсутствует. А на заброшках — что-то палевное. Там на карточке календарь за девяносто девятый год. Твой горе-электрик родился в декабре восемьдесят третьего, значит, ему было как минимум пятнадцать. В этом возрасте у них в нычках не фантики и бычки, а трава и порножурналы. Что ты знаешь о его детстве?  — Не так много, — Имран припомнил, как сам в шестнадцать тайком сушил на чердаке особенно красивые цветы. — Отец спился вроде. Бил мать, потом его… — Погранец, — Артур перебил его уверенно, потянувшись за новой сигаретой, затем пояснил в ответ на экспрессивное недоумение: — Пограничное расстройство личности. У него есть порезы на руках или что-то вроде того? — Шрамы от сигарет под татуировкой.  — Купи себе книжку Марши Линехан, — посоветовал друг, вновь отчалив к окну. — Внимательно прочитай и властвуй над умами. Одним умом. Умишкой. — Почему ты так уверен? — он аккуратно расправил пакет, сложив его вдвое на коленях.  — По твоим же нескончаемым жалобам, — почти простонал тот. — Эта твоя хуйня не чует берегов не потому, что тупой или нахабный. Просто мозг так устроен. С этим можно работать, но если он в процессе, образно говоря, влезет тебе под шкуру, держи в голове, что сам он тоже перед тобой абсолютно беззащитен. Делай, что хочешь. Сливайся воедино. Дрессируй под себя. Тикай, пока можешь. Вариантов уйма. Но не играй в пикапера, а то этого убогого кондрашка хватит. Повесится тут у тебя, будем потом на венок и взятку ментам всем табором скидываться. — Почему кондрашка?.. — Потому что такие люди обычно эмпаты себе в ущерб. Нервные, гиперчувстительные и критически привязчивые. Ты реально готов мириться с проблемной самооценкой, скачками настроения, самоповреждениями, суициальными мыслями?  — Ну я же с тобой мирюсь… Имран успел захлопнуть дверь со стороны коридора за полсекунды до того, как об нее с глухим стуком ударился запущенный следом тапок, и направился к себе, довольный собственным «остроумием». В отличие от друга, обитающего в мире куда более контрастной палитры, он не стал бы так лихо рубить с плеча и разбрасываться диагнозами, хотя до сих пор Артушкина интуиция — как совокупность опыта, профессиональной деформации и наблюдательности — их не подводила.  Вечером того же дня он на пару часов углубился в чтение, дабы изучить вопрос, и пришел к неутешительному выводу, что «погранцами» так или иначе можно обозвать половину его знакомых, так как сама среда способствовала формированию таковых. И все же, несмотря на весь собственный бэкграунд, он пребывал в упрямой уверенности, что психов от так называемых «нормальных» отличает главным образом степень распущенности. Разной численности колонии тараканов обитали в каждой первой голове, но пока мозг не ввергал своего носителя в физиологический психоз, все происходящее со сформированной личностью так или иначе оставалось ее выбором. Артушка бы со своими пафосными образованиями, наверное, поспорил, но любое иное представление о воле несло угрозу отлаженному механизму самоконтроля, а большинство медицинских проблем решала фармакология.  Откинув ненадолго ироничную смешливость, он всерьез задумался о соответствии Дани размытым рамкам психической характеристики. Круглые ожоги от сигарет тот с высокой вероятностью оставил сам — может, в порыве саморазрушения или от непереносимости эмоционального напряжения. Попытайся с ним такое сотворить отец — наверняка стал бы жертвой кровавой внутрисемейной расправы, а на фене теперь изъяснялся бы не Даня, а его мама, судя по ее всеохватывающей опеке. Развитая «чуйка» этого паренька действительно предостерегала его от скорой кончины: при катастрофической бестактности и вербальной наглости он филигранно обходил все действительно взрывоопасные участки и не касался там, где когда-то болело сильнее всего.  Имран все еще не был уверен, что в затее был резон — не столько в самом общении с мутным Даней, сколько в отношениях в целом, привязанности, несвободе и излишествах вроде беспокойств, чьего-то контроля, непременных упреков и ссор. Весомым аргументом в пользу того могло бы стать совпадение хотя бы в одной из основополагающих для тандема сфер — юморе, сексе или творчестве, но все три пока не обнаруживали даже малого потенциала. Артур утверждал, что такими людьми легко управлять, за отсутствием границ обучить их собственным, и если он желает завести преданную собачонку в человеческом обличье, это ли не шанс? Да и сам он порой спрашивал себя, может ли случиться такое, что после стольких тщетных попыток, отчасти прикрывая альтруистичным человеколюбием помощь незнакомцам, он имел бессознательный мотив в стремлении поймать на крючок того, кто подсядет на эпизодическую заботу как на дозу и сделается зависим от своего «дилера».  Наедине Даня беззастенчиво жался к нему, не чураясь самых тесных физических контактов, мурлыкал себе под нос абсурдные ласковости, именовал то «конфетой», то «ириской», то «Ирочкой», да и в целом демонстрировал поведение столь инфантильное, что на фоне общего налета гоп-стоп-романтики смотрелся несколько неадекватным. Вероятно, часть его психики действительно могла завязнуть где-то в дошкольном возрасте, недобрав элементарной родительской нежности, которой у самого Имрана до наступления бунтарского отрочества имелось в избытке. И если теперь это наивное создание принимало его полустеб за чистую монету, закрывая какие-то свои потребности, продолжать развлекать обоих ему было не сложно.  И все же относительно молодому и пока крепкому организму никак не давал покоя вопрос несколько более приземленный. Проскальзывающие в беседах характеристики сторонних лиц в духе «Не, ты че, он не говномес, он нормальный пацанчик» приводили все логические цепочки в тупики, как и диалоги примерно следующего содержания: — Если хочешь что-то спрятать, прячь на самом видном месте… — Поэтому ты замаскировался под пидора, чтоб скрыть, что ты пидор? Непросто было понять, относит ли Даня кого-то из них двоих к этой не то нравственной, не то вкусовой категории, да и вообще вкладывает ли в уничижительные термины привычный оскорбительный подтекст. Спросить прямо почему-то не выходило, да и разум подсказывал, что не стоит забывать о таких явлениях как платоническая влюбленность и асексуальность. Оба варианта Имрана не вдохновляли, приводя к мысли, что наглому воробушку придется приспосабливаться к его потребностям, если тот имеет на него долгоиграющие виды. Нет, конечно, он не стал бы откровенно давить или принуждать… Хотя подкинутые шальной фантазией картины подобного развития оказывались весьма волнующими.  В субботу шестнадцатого августа, на следующий день после бесцеремонно сорванного сестрой, но в целом обнадеживающего свидания в ресторане, Имран снова наткнулся в телефонной беседе на конфетное сюсюканье, постепенно перестающее раздражать, и договорился о продолжении банкета воскресным полуднем.  — Можно остаться у тебя? — подкрепил его намерения Даня самым прямым из запросов.  Весь тот вечер беспокойный парень провел за просмотром рекомендованного им сериала, параллельно расщедрившись на презабавнейшие комментарии в мессенджере, сравнивая себя с главной героиней, а свою «ириску» — с ее будущим супругом. Особенно взбудоражили его откровенные сцены, развеяв подозрения в асексуальности, потому Имран стал основательно готовиться к новому свиданию: постелил свежее белье, уделил излишек времени гигиене, убрал в шкафу, учел все мелочи и… Даня стал трезвонить ему в районе воскресного полудня, грубо выдернув из блаженной дремы, и огорошил вестью, что мадам Новикова ожидает его на скромное застолье в узком семейном кругу. Туго соображающий со сна, он не успел придумать отговорку, да и постфактум рассудил, что в ситуации определенно имелся ряд преимуществ. Помимо того, что обстановка жизнеустройства его потенциальной пассии могла многое прояснить, впереди маячила возможность полакомиться домашней стряпней, каковая, судя по недавним блинам, Даниной матери удавалась на славу. До сих пор в гостях у русских семей он бывал считанные разы, но неизменно радовался, что для славянских хозяек дело чести — нафаршировать визитера как барана на убой, а в культурном коде титульной нации отсутствует удручающая норма приличия, гласящая, что порядочный человек уходит домой голодным. Наглаживая утюгом единственный приличный костюм, Имран посмеивался мысленно идее явиться пред очи наверняка консервативной Даниной родительницы в образе «Ирочки», параллельно разрабатывая стратегии поведения на случай ее негативных реакций. Он тщательно отскреб щетину, хотя и поленился подбривать голову, почистил туфли и после недолгих раздумий сменил рубашку на трофейную белую футболку во избежание чрезмерного официоза.  Перед выездом на кухне он приметил Артура и не смог пройти мимо. Тот в пижамных штанах угрюмо медитировал, сидя на стуле по-турецки и неотрывно глядя на включенную духовку, наполняющую квартиру уютным запахом сладкой выпечки.  — Это для кого такое счастье? — полюбопытствовал он, разглядев за стеклом пару пышных коржей.  — Для Гильмияра, — не поворачиваясь, ответил друг. — Это ты ради него так вырядился?  — Меня сегодня опять знакомят с родителями, — похвалился он иронично. — Будут представлять маме.  — Скорее, маму тебе. — Судя по тому, что я слышал в трубке, там такая мама, что вряд ли… — Хуятли, — Артур развернулся к нему с безнадежным унынием во взгляде и сложил пальцы на итальянский манер, принявшись помахивать рукой в такт речи. — В твоем возрасте знакомство с предками — это уже не показательные выступления дрессированной чихуйни с ожиданием оценки. Это возможность для тебя оценить условия, в которых вырос твой ебарь и что он будет представлять из себя лет через тридцать. — Как ты далеко смотришь, — усомнился он с нервным смешком. — Я не уверен, что мы протянем даже дней тридцать, не то что лет. На вопрос, не завалялось ли у того чего-нибудь ненужного для презента малознакомой особе, Артур молча вынес ему непочатую упаковку с дамским парфюмом, к которому он по пути докупил пышный букет недорогих розовых эустом, сторговавшись за полцены. Даня уже караулил его у парадной, перетаптываясь с видом причесанного и благоухающего своим Армани человека, которого полдня пытали, однако жалобное выражение его подвижного лица за секунду сменилось изумлением, недоверием и восхищением. Вместо приветствия он с круглыми глазами принялся трогать его скулы холодными, влажными пальцами, полушепотом приговаривая «Охуеть, ириска, ты побрился». Только на лестничной клетке Имран сообразил, что волнение того может быть вызвано предстоящим своего рода каминг-аутом, в коем ему самому предстояло исполнить роль моральной поддержки… или громоотвода.  Решив, что выпрыгнуть из шкафа деструктивнее, чем у него с собственной матерью, у Дани вряд ли получится, он призвал из глубин культурного багажа все остатки красноречия, успокоения ради сжал руку спутника и на всякий случай заранее поинтересовался, как зовут их вероятную карательницу. В уме он представлял ее особой нервической и не слишком дружелюбной, обладающей наружностью классической затюканной женщины средних лет в фартуке поверх халата в цветочек, однако Зоя Вениаминовна Новикова оказалась миловидной миниатюрной дамочкой с блестящими, ухоженными волосами, такая же курносая и большеглазая, как сын, разве что с речью куда более приятной, и такая же стеснительная, будто на пороге перед ней стоял не льстиво-подобострастный гость, а ревизор или налоговая служба. — Ма, это Ирочка, Ирочка, это мама,  — представил их друг другу Даня, ерничая от волнения.  Для родителя, обнаружившего, что дамой сердца единственного отпрыска вместо приличной девушки Ирины оказался лысый хрен самых горячих кровей, Зоя Вениаминовна держалась достойно, хотя по ее неуверенной улыбке и было заметно, что ситуацию она оценивает как несколько… сюрреалистичную. Имрану сделалось очевидным, что, вопреки Даниным опасениям, удивилась она сугубо ради приличий, давно морально готовая столкнуться с неизбежной реальностью. Смущенная и несколько виноватая благодарность, с которой она принимала подарки и комплименты, натолкнула на мысль, что таковые в этой квартире почитались редкостью и диковинкой; это лишь подтверждал обреченно-раздраженный тон, с которым отбивался даже от самых невинных вопросов главный и предположительно единственный мужчина в ее жизни. На мгновение идея променять неустроенного по всем фронтам Даню на женский аналог со встроенным речевым фильтром, навыками кулинарии и очаровательной скромностью снова стала заманчивой.  Только после того, как она засеменила на кухню в поисках вазы для цветов, прежде пригласив их в гостиную к столу, Имран заметил, что и сам вовлекся во всеобщее волнение со всеми вытекающими вроде вдвое ускорившегося пульса при совершенно холодной голове. Дабы утихомирить организм, он принялся рассматривать обстановку, невольно ставя под вопрос ремонтные навыки нового знакомого: квартира производила впечатление декорации к классическому советскому кино, за исключением плоского телевизора и отсутствия телефона с диском. В остальном персиково-коричневая гамма обоев, обивки, гардин и мебели навевала желание не то пересмотреть «Иронию судьбы», не то повеситься. Ремонта здесь явно не случалось в последние лет тридцать, хотя все вокруг выглядело до искусственного опрятно — ни пылинки на лакированной мебели с золотым орнаментом; ни отпечатка на стекле буфета с зияющими пустотами от выставленной в его честь праздничной посуды; ни залома на скатерти или кружевной салфетке, укрывающей верхнюю крышку старого доброго «Ноктюрна», на котором он играл в последний раз еще в школьные годы.  Позолоченный сервиз тонкого стекла с нежными желтыми цветами красовался на обеденном столе, накрытом на добрый десяток человек, излишне щедрым даже по его меркам, хотя Даня и утверждал, что более никого они не ожидали и ничего не праздновали, кроме знакомства с «Ириной». Он едва удержался от шутки, что Зоя Вениаминовна, по всей видимости, считает, что ее бесценный сынок засиделся в девках и Имран — его уходящий последний поезд, будь он хоть лысым кавказцем, хоть чудом-юдом с болота.  — Короче, Ирина, сегодня ты моя... Эта… Как ее... Лягушонка в коробчонке, — подтвердил его гипотезу Даня. — Джабка, — тихо поправил он с обреченным смехом, снова начиная помимо ремонтника-рукожопа подозревать в том коварного моссадовца, обрабатывающего будущего агента, которого станет шантажировать эротическим компроматом. Зое Вениаминовне в этой истории отходила роль руководителя секретной операции или куратора несчастного героя-любовника… Имран еще пуще рассмеялся, представив лицо Артушки, которому он принес бы стянутое у нее ненадолго удостоверение личности.  В итоге она же и отвлекла его от любительской конспирологии, робко остановившись в дверях с тяжелым блюдом в руках, безупречной осанкой и опущенным в пол взглядом, как гордая невеста. Она будто опасалась заходить в гостиную, ожидая негласного разрешения, и Имран поднялся, чтобы помочь ей, судорожно припоминая, не будет ли для славянской семьи вмешательство в дела хозяйки воспринято как посягательство на ее вотчину, но та ответила благодарными вздохами смущения. Он покосился на Даню в удивлении, что тот даже не попытался включиться в материнские хлопоты, хотя вроде бы по местному негласному этикету должен был отодвинуть для нее стул — если не из почтения к старшим, то из элементарной вежливости.  — Я сейчас еще картошечку принесу, — разулыбалась она, упорхнув обратно на кухню и озадачив логистическим вопросом, как на ломящемся от съестного столе поместится еще она широкая посудина. Из последних сил держась в рамках приличий и не следуя дурному примеру от Дани, тайком таскающего огуречный декор с ближайшего салата, Имран ощущал небывалое воодушевление. Одновременно ему было и приятно, и смешно, и почему-то печально от подобных почестей, будто сам он — европейский гастарбайтер, приехавший навестить близких в родное село, где в его честь старики выставляют все самое лучшее, с безропотной заботой в любящих глазах готовые отдать последнее лоснящемуся от благополучия блудному сыну.  — Ну че, ма, как те моя Ирочка? Не боись, нэ зарэжэт, она у меня нэжная, да, Ириш? — Даня первым нарушил тишину, пихнув его локтем в бок, когда все расселись по местам. — Ну, расскажи ченить, как там барана порэзать, ну, или взорвать? Замешкавшись всего на секунду в непонимании, как следует реагировать, Имран перевел взгляд с его вызывающей ухмылки на ее стыдливо поджатые губы и вполголоса, мягко, но настойчиво попросил: — Данечка, не нужно грубить матери.  Дабы быть услышанным, минуту спустя ему пришлось сопроводить строгим взглядом повторное замечание, что ту необычайно приободрило, будто за нее давно уже никто не вступался. Непривычный к такому панибратству со старшими родственниками даже после нескольких лет обитания в бесконечно разнообразном Питере, Имран с трудом удерживался от нотаций, напоминая себе, что он в гостях, не знает контекста и не должен с порога делать выводы о явно непростых отношениях этого семейного дуэта. К тому же вскоре проблема решилась сама собой: Дане официально разрешили «портить стол», заняв его рот и внимание поглощением пищи, более напоминающим привередливое ковыряние.  Сам Имран тем временем стандартным набором комплиментов сумел за полчаса добиться от хозяйки расслабленного смеха и доброжелательной вовлеченности в светскую беседу. В общении с женщинами он всегда ощущал себя комфортно, тем более с такими классически предсказуемыми — в особенности когда выяснилось, что с ней у него гораздо больше общего. Не прошло и получаса, как он с удовольствием принял ее предложение переместиться за «Ноктюрн», на банкетке подле которого и устроился, уступив ей кресло и наигрывая одноименный мейнстрим из Шопена — единственного композитора, репертуар которого он знал достаточно хорошо, чтобы на автомате бродить пальцами по клавишам, не думая об исполнении, без нот, подготовки и ошибок, при этом отвлекаясь на разговоры. — У вас такая интересная манера, — умиление в ее больших карих глазах и сложенные на груди мягкие ладони невольно будили дорогие сердцу воспоминания разных лет, связанные с этим до боли знакомым сентиментальным инструментом. — Вы начинали не с фортепиано, верно? — Верно, — тихо засмеялся Имран этому деликатному способу для пианиста сказать не-пианисту, что его руки произрастают из мест помягче, однако из ее уст это звучало совсем не обидно. — Моим первым инструментом был... — Аккордеон? — Как вы догадались? — По тому, как вы гладите клавиши, — выдохнула она с тоскливой нежностью. — Даже ни разу на них не взглянули.  — Вы совершенно правы, любой, кто знаком с фортепиано, замечает мою дилетантскую постановку рук, — опередил он потенциальную критику. — Ну что вы, что вы! — запричитала она смущенно, принявшись многословно его расхваливать. Он запнулся только единожды, преимущественно от ужаса, когда выцепил из неторопливого рассказа собеседницы, что обучалась она не где-нибудь, а в самой Ленинградской консерватории, после чего решил, что как только расправится с Шопеном, перейдет исключительно на собственные мелодии, дабы не позориться перед творческими элитами. Однако возможные огрехи ее нисколько не интересовали: она всецело увлеклась чуть встревоженным и бесконечно трепетным повествованием о любви к музыке, принесенной в жертву страсти иной, более приземленной. Из псевдо-оптимистичной истории по косвенным уликам делалось понятным, что она жалела о поощряемом романтической литературой выборе поступиться некогда дерзкими амбициями в угоду традиционному «женскому счастью», забросить многообещающую карьеру пианистки и устроиться обыкновенным педагогом, чтобы совмещать эту нехитрую деятельность с домашними хлопотами. Сынок ее тем временем никак не желал чинно исполнять роль достойной награды за эти жертвы, брыкался и бунтовал в ответ на любые замечания, предложения и даже самые невинные вопросы.  — Данечка ведь закончил музыкальную школу по классу гитары, — вздохнула она тоскливо. — Был одним из лучших учеников, представляете? В этом он весь в Леву, покойного отца. Быстрые кисти, ловкие пальцы, невероятная точность... Какой был талант! Принес домой диплом, швырнул на стол, куда-то дел свою гитару, и ни разу с тех пор я его с инструментом не видела. — И не увидишь, — чуть слышно раздалось позади. Имран обернулся с удивленным смешком, фоном размышляя, что новый факт биографии самозваного суженного определенно становится жирным плюсом у того в резюме, так как с некоторых пор он питал иррациональную слабость к гитаристам… Аккурат в этот момент Даня на корню изничтожил эфемерную драматичность своего образа, с отвращением на лице принявшись разглядывать кусок малосольной форели на вилке и одновременно икать, нелепый и смешной, как гневливая карманная собачонка. Он возился, шуршал и периодически принимался стучать приборами о посуду, олицетворяя собой самую раздражающую аудиторию, и притих, только когда Имран откликнулся на предложение его матери и собрался с духом, чтобы сыграть что-нибудь свое. С полминуты вступления он наивно полагал, что собственный непревзойденный талант композитора покорил это беспокойное создание, и чуть не засмеялся в голос, заслышав мирное сопение позади.  Ключевой мотив он сочинил несколько лет назад, когда только приехал в Петербург — сходу, без единой правки и инструмента, сидя за чашкой крепкого согревающего чая, — буквально настучал пальцами по гладкому дереву столика в небольшом кафе, предчувствуя впереди что-то доброе, светлое и огромное, однако после никогда и ни перед кем не исполнял, почитая чрезмерно личным, своего рода душевным обнажением. С годами этот мотив постепенно растратил силу эмоционального воздействия и теперь ощущался скорее приятной ностальгией или печалью о несбывшемся, и потому Имран позволил себе рискнуть: даже если с Даней у них не сложилось бы, его чуткая родительница наверняка способна была оценить степень откровенности или, в крайнем случае, сделать пару менторских замечаний.  Точность, с которой отзывалось на прикосновения пианино, давая его творческому порыву акустическое воплощение, невольно вызывала улыбку, как и запоздалое удивление, что в этом огромном городе ему ни разу не попадался столь филигранно отлаженный инструмент. Наигрываемая мелодия все еще нравилась ему, и все же наиболее меланхоличная ее часть гораздо драматичнее звучала бы на аккордеоне. Сменив вертикаль клавиш на горизонталь, Имран с сожалением признавал, что ни один самый богатый звуком рояль ввиду своей интеллигентности не сравнится надрывом с плачем мехов, и в этот момент аккуратный «Ноктюрн» деликатной мягкостью глушил все болезненное в его музыке, отзываясь хоть и грустью, но сулящей неизбежный спокойный финал.  Погруженного в себя, вернуться в реальность его заставил еле слышный всхлип единственной благодарной слушательницы: Зоя Вениаминовна тайком утирала слезы, растроганная до глубины души, словно тихая, печальная музыка стала для нее разрешением погрузиться в свои давние ненастья, и он снова прикрыл глаза, не желая смущать ее.  После они долго беседовали вполголоса, чтобы не будить прикорнувшего Даню — тот обнял декоративную подушку и зарылся лицом в спинку дивана, блаженствуя в мире грез. Имран рассказывал ей о красивом старинном доме, в котором теперь проживал, о дышащем живой историей районе, о творческих соседях: как талантливый, но немного несобранный студент-кеманчист наконец-то сумел поступить в ее же альма-матер; как выдающийся, по его скромному мнению, контратенор из Мариинки периодически зазывает его на премьеры (им определенно стоит туда как-нибудь сходить, Данечке наверняка понравится буфет); как его лучший друг после одного только училища играет так, что ему и не снилось, но часто промышляет этим по пять-шесть часов подряд, будто бы таким образом медитирует или дает передышку кипящим мозгам… История Майи, добросердечной женщины, которой он не так давно помог сбежать с детьми от мужа-алкоголика с навыками кухонного боксера и о которой отзывался с особенной теплотой, затронула ее даже глубже, чем приглашение в театр.  Разговорившись душевно, они пригубили по полрюмки сладкой наливки (не больше, дабы не рисковать водительским удостоверением) и перешагнули официоз, договорившись обращаться на «ты» с одной стороны и по имени с другой, хотя Зоя то и дело срывалась обратно на почтительное «вы». Она не скупилась на рассказы о сыне: каким тот был кудрявым ангелочком с ясными глазами, милейшим из малышей, и как затем из-за сложных отношений с отцом сделался неуправляемым. Отроческий неспокойный период они пережили как маленькую войну: он не уставал отчаянно проказничать, целенаправленно бил окна, изобретательно увлекался вандализмом, сбегал из дома, хулиганил с друзьями, хотя те вроде бы все происходили из более-менее приличных семей. В музыкальной школе ему не нравилось, в обычной неизменные двойки за поведение не оставляли ни единого шанса на продолжение академического пути, и это при таких-то мозгах!.. И точные науки он легко схватывал, и поэзию любил, и читал ночами напролет, порой до самого рассвета с фонариком под одеялом, от чего с огромным трудом просыпался по утрам. И языки хорошо шли, и спорт… Все было при нем, кроме желания куда-то двигаться. Сам ушел из школы после девятого класса, зачем-то подал документы в училище, устроился работать электриком и при этом ничего от жизни не ждал и не хотел, зато мог неделями не выходить из комнаты, уставившись в монитор и занимаясь непонятно чем, даже есть приходилось заставлять…  Спохватившись, что пространные жалобы на сына в глазах потенциального «зятя» могут сработать антирекламой, она поспешно принялась того расхваливать как мальчика доброго, честного и бескорыстного, преданного в дружбе и искреннего в словах. Слушая ее с прячущей скепсис понимающей улыбкой, Имран с белой завистью думал о том, что будь он на месте этого капризного парня — ценил бы столь безусловную родительскую любовь и делал бы все, что в его силах, чтобы отплатить тем же.  Предмет их бесед выспался к полуночи и стал недовольно ворочаться, в то время как Зоя засуетилась, виновато причитая о позднем часе, затем торопливо собрала тарелки и убежала в кухню, тактично отводя им время наедине для прощаний, как положено молодым влюбленным. Не понимая до конца, что именно должен сделать, Имран присел на диван подле трущего глаза и до хруста челюсти экспрессивно зевающего Дани, погладил его по плечу и ответственно известил, что пора в кровать. С недовольным видом ворча, что нечего ему указывать, он не ребенок и сам разберется, во сколько ложиться, тот послушно нетвердым шагом поплелся в свою спальню.  Из любопытства Имран заглянул следом, сделав вид, что помогает ему расстелить кровать, узкую и на первый взгляд еще менее комфортную, чем его диван. Комната, как и вся квартира, словно застыла в безвременье и не менялась с подросткового возраста ее обитателя. На обоях виднелись небольшие отодранные участки, где прежде висели плакаты или фотографии, дверцы шкафа с остатками каких-то наклеек чуть перекосило, а на потолке над постелью помимо мажущих следов от пальцев побелку украшала темная дыра, будто прыгающий на матрасе индивид вмазался в нее чем-то твердым, вроде головы.  Еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться вслух от визуализации этого допущения, Имран уже вознамерился вернуться в гостиную, но Даня вдруг без предварительных расшаркиваний крепко схватил его за предплечье и дернул к себе с неожиданной силой, какой сложно было ожидать от паренька его скудной комплекции. Вопреки сложившейся неторопливой, тягучей как клей динамике их взаимодействия, по малопонятным извне причинам он наконец-то решился расставить точки над «i» в характере своего отношения к новому знакомому: уцепился пальцами за лацканы его пиджака и по-кинематографичному бесцеремонно утянул в довольно агрессивный поцелуй, самым логичным ответом на который стало бы «Э-э, полегче!». Эффект неожиданности, легкая боль от внезапного напора и захлестнувшее возмущение, как можно заниматься таким непотребством в непосредственной близости от старших, обездвижили Имрана на несколько долгих секунд, которые он потратил на торопливый анализ ситуации. Несмотря на весь ее конфуз, он быстро прикинул, что, ежели сейчас подостудить пыл трясущегося от волнения визави, уже запустившего пятерню под край его — хотя вообще-то своей — футболки, этот дикий зверек продолжит динамить его еще месяц-другой, а подобные риски казались потерей куда более серьезной, нежели краткий дискомфорт одной любезной дамы, которая так или иначе когда-нибудь с ним столкнется. Он позволил себе расслабиться и ответил на поцелуй, стараясь перехватить инициативу и отучить энтузиаста в процессе кусаться, параллельно прислушиваясь к звукам за дверью и отстраненно отмечая, что кое-кто, судя по вкусу, без чая оприходовал медовик.  До сих пор самым тесным их контактом, не считая совместного сна, были непродолжительные, хоть и жаркие объятия, но ни разу Даня не осмеливался жаться к нему настолько отчаянно, разрешая ощупывать себя самым однозначным образом. В опасении, что от болезненной хватки сильных пальцев перепуганного собственной дерзостью воробушка на шее и боку могут остаться синяки, Имран мягко отстранился, шепотом успокаивая его: — Тише, тише, драгоценный, я никуда не денусь.  В прямом и, как позже оказалось, чрезмерно оптимистичном расчете на то, что в следующую встречу уже не найдется никаких отговорок, уважительных и не слишком причин и оправданий, способных помешать разложить его на первой же попавшейся горизонтальной поверхности, он вернулся в гостиную, чтобы помочь Зое убрать со стола и дать ее нервному отпрыску возможность самостоятельно отрефлексировать произошедшее, осознать их новый статус уже-почти-любовников и окончательно принять неизбежное.  — Зоечка, простите мне такую грубость, могу я спросить вас? — обратился он к хозяйке, когда вечер вместо завершения плавно перетек в ночное чаепитие на кухне под преждевременно оскверненный торт. — Я не уверен, что это правильный и уместный вопрос… — Конечно, дорогой, — она улыбнулась ему с теплотой. — Как давно вы знали о нем? О его... — при их найденном с порога взаимопонимании заканчивать не было нужды. — Начала подозревать, когда он перешел в восьмой класс, — она словно решилась быть до конца откровенной, голос сделался суше и смиренней. — Он и в начальной школе отличался от других сверстников. Я не понимала, как это правильно объяснить, но знала, что что-то пошло не так. Не совсем… обычным путем. Конечно, не осознавала, но чувствовала, что моему мальчику будет… сложнее в жизни, чем другим.  — Вы говорите о?.. — Имран усомнился, имеет ли она в виду не самые стандартные предпочтения сына или какие-то иные психологические особенности. — О том, что когда-нибудь он будет знакомить меня с другим мальчиком, — она предпочла прямоту, выдохнув как будто с облегчением. — Признаюсь, мне было очень страшно сегодня перед тем, как вы пришли. Сложно объяснить словами, отчего. И я очень рада, что… Что тот, кому он решился довериться — это не кто-то из его... Что это вы, Имран, такой интеллигентный, порядочный и достойный человек. Невольно опустив глаза от этой искренней по ощущениям оценки, он тихо поблагодарил ее — не только за доброе отношение, но и за стоическое, немного фаталистское материнское принятие, основанное на той же безграничной, самоотверженной любви, которой не так давно покорила его Майя.  — Как вы справляетесь? — он старался, чтобы голос звучал участливо и ровно.  — Хожу к психологу, — она с сочувствием погладила его по плечу в утешение. — А ваша? — Мы говорили только один раз за последние четыре года, — он также решился быть открытым. — Сказала, что примет обратно, если приведу невесту. — Ах, мой дорогой, — она обняла его бережно, отведя несколько секунд для тишины, чтобы успокоиться, затем потянулась за салфеткой.  Тепло распрощавшись с Зоей во втором часу ночи, он в благостном спокойствии ехал домой по пустынной дороге и напевал недавнюю мелодию, не ощущая кома в горле и повлажневших глаз — не от горя или досады, но от вселенского, безмерного облегчения. Будто вскрыл старый болезненный нарыв, мучивший так долго, и теперь смотрел, как выходит, пульсируя, гной, обещая скорое рубцевание; переиграл заново одну из самых тяжелых сцен собственной жизни, начисто, избежав необдуманных шагов и неотвратимого ущерба. Он все еще не был уверен, хочет ли развивать отношения с Даней глубже поверхностного знакомства с привилегиями, но чувствовал, что общение с этой странной семьей немного исцеляло и оттого не стоило сожалений. Зоя, конечно, не смогла бы заменить ему мать, как протез не заменит конечность, но жить с протезом наверняка было легче, чем без. Уснув почти мгновенно в уютном углублении родного дивана, он испытал справедливую ярость около шести утра, недоумевая с минуту, что за отчаянный бессмертный мерзавец осмелился беспокоить его в такую рань трелью входящего вызова. — Я шел к тебе и заблудился, — тоскливо известила трубка голосом непрошеного гостя, которого он мысленно переименовал из «погранца» в «безгранца» и трижды обматерил, перед тем как вернул себе способность общаться голосом ласкового психиатра.  Гнев сменился на милость, когда в ответ на предложение встретить его тот порекомендовал не вылезать из постели, чтобы та не остыла, и прозвучало это самой однозначной и многообещающей прелюдией к скорому триумфу плотских побед. Не имея ни малейших сомнений, что визит переступившего личный рубикон и набравшегося храбрости для продолжения Дани является прямым приглашением наконец-то заняться чем-то серьезным, Имран спешно почистил зубы и ополоснулся в душе, морально готовый получать компенсацию за безвозвратно утраченные нервные клетки и пожинать сладкие плоды своей ангельской выдержки. Он даже заранее был согласен проявить терпение и чуткость, отдавая себе отчет, что партнер наверняка не слишком опытен, вероятно, даже девственник — во всяком случае, в сфере уранической любви. Но с такой ладной, подсушенной тушкой можно, конечно, и понежнее… — Я тебе булок притащил и попить, — пролепетал Даня, прошмыгнув в комнату, слегка напуганный утренней суетой многочисленных соседей. — Тут еще шоколадка и печеньки со шкурками… — Ты голодный? — полушепотом поинтересовался Имран, отставил на тумбу пакет, который он попытался торжественно вручить, и притянул его в объятия.  — Не, ты че, во мне еще со вчера хавка переваривается, — Даня робко устроил ладони у него на плечах, не распознав, что вопрос касался отнюдь не пищи.  Он в явном стеснении уворачивался от поцелуев, нервно посмеивался и боялся подолгу смотреть в глаза, продолжая что-то бормотать о том, как искал дорогу, как по пути пахло свежим хлебом и он не устоял, как не хотел приходить с пустыми руками и о чем-то еще менее существенном — настроенный на скорейшее продолжение Имран не слушал, не оставляя попыток закрыть ему рот сквозь эту болтовню и помогая раздеться… Однако оказавшись в постели, Даня в благоговении прижался к его боку и счастливо притих с видом столь невинным, что дальнейшее давление становилось похожим на растление лица в беспомощном состоянии. Он словно всерьез проделал нелегкий путь до центра города с целомудренным желанием просто поспать в обнимку, и даже самые откровенные прикосновения не помещали ему это намерение воплотить.  Пребывая в некотором ступоре, Имран с минуту поразмышлял, насколько этичным занятием считается мастурбация на спящего человека, немного полежал, аккуратно вылез, оделся, навестил уборную для снятия напряжения, обменялся недоумевающими взглядами со следящим за туркой Артуром, отжал у того чашку, побродил по коридору, повздыхал о былых победах, затем вернулся в комнату, пододвинул наглого оккупанта, лег рядом с ним и от безысходности на пару часов погрузился в книгу Газданова, минувшей неделей не то одолженную, не то подаренную Даней.  Пробудившись ранним вечером от копошения под боком, он с пару минут притворялся спящим, позволяя близлежащему скромнику с восторженным сопением щекотно ощупывать его лицо и пытаясь оценить готовность того наконец преодолеть очередной порог, но Даня вдруг сам потянулся за поцелуем — сонным, неторопливым и непривычно нежным. Во избежание нового саботажа Имран оперативно уложил его на спину, практически подмял под себя, с каждой секундой усиливая напор…  — Ириска, — прокряхтел тот чуть встревоженно. — Погоди… Природа зовет… Не скрывая вселенской досады, Имран проводил его в уборную, намереваясь проконтролировать, чтобы пылкий динамщик не растерял свой боевой настрой, и никак не мог предвидеть, что в очереди у дверей в комнату раздумий их поймает Майя, заслышавшая, что гость его трудится электриком, и уволочет страдальчески оглядывающегося Даню в свое логово рукоделия чинить «искрящие» розетки прямо под жалобным взором Имрана, вынужденного присматривать за ее супом.  Вяло и бесконечно печально возюкая по дну кастрюли черпаком, он в который раз пообещал себе больше не интриговать даже с самыми благими намерениями, так как сам не далее как на минувшей неделе убедил ее в необходимости вызова мастера из-за якобы перегревшихся тройников. В электричестве он не понимал ровным счетом ничего и едва ли смог бы отличить вольт от ампера, но статус бородатого мужчины позволял звучать вполне убедительно в любом техническом вопросе. Истинным же мотивом затеи являлась задумка познакомить ее с другим электриком, хорошим приятелем, которого его внутренняя сваха уготовила ей в будущие кавалеры.  Дождавшись Даню из краткого трудового плена, уже готовый силком волочь его в постель, менее чем через полчаса Имран обнаружил себя в его компании на кассе супермаркета с набором продуктов для общеквартирных посиделок в честь обретения им личного счастья и знакомства с новоявленной «второй половинкой». Все это вылилось в итоге в довольно веселое и безусловно приятное праздничное застолье без причины, в рамках которого весь коммунальный табор (за исключением благоразумно сбежавшего Артушки) до самой ночи прохлаждался то на кухне, то в коридоре у старого немецкого пианино. Даня в процессе, несмотря на пугливую молчаливость, перезнакомился со всеми членами его пестрой выбранной «семьи» и вроде как даже получил их официальное благословение на ночевку.  Имран специально не налегал на еду, предвкушая скорую физическую активность, и еле дождался возможности разойтись, чтобы наконец склонить кавалера к соитию… И снова вместо экстатического единения тел Даня потянул его к окну, чтобы там трепетно обжиматься и под светом луны глядеть друг другу в очи, будто в романтическом кино. Испытывая в буквальном смысле физическую боль от напряжения, Имран специально жался к нему самым активным образом, но тот в ответ лишь снова восторженно молол нечто бессвязное, пьяно моргая от захлестнувших чувств.  По правде говоря, ничто не мешало уложить его грудью прямо на подоконник… Ничто, кроме доверчивых глаз, полных беззаветного обожания, сводящих на нет способность настаивать и давить, и укрепившейся убежденности, что дрожащая от восторга пташка в его руках никем до сих пор не оприходована, что одновременно и огорчало, и радовало. Минуло около часа, прежде чем они снова разделись и улеглись на так и не застеленный диван, где долго гладили друг друга, изучая тактильно — иными словами, наслаждались прелестями такого культурного феномена, как петтинг. В тот момент Имран окончательно смирился с решением не торопить партнера, не уверенный до конца, как должен вести себя с тридцатилетним девственником и не пострадает ли волшебство момента от столкновения с нюансами безжалостной физиологии.  Все же было в этом нечто особенное — стать для кого-то первым, проводником и опорой, написать сценарий с чистого листа, настроить под себя, но так, чтобы оставить после только хорошие впечатления. Сам он когда-то, будучи на другой стороне, испытывал не менее яркие эмоции, обостренные максималистским восприятием беззаветно влюбленного шестнадцатилетнего юноши, и до сих пор оставался благодарен первому партнеру за нежность и безграничное терпение, а тот тихий день, несмотря ни на что, почитал одним из самых драгоценных и счастливых воспоминаний. Теперь же, глубокой ночью, на тридцать четвертом году жизни, справиться с тривиальными телесными потребностями он мог и в душе, попутно удивляясь, как молодого и крепкого в общем-то любовника не мучает дискомфорт от отсутствия разрядки. Поздним утром оказалось, что все-таки мучает: в полусне тот долго терся носом о его затылок, а восставшим естеством о пятую точку, тихонько постанывал и бессовестно щупал за интимные места. Не планируя в перспективе как минимум ближайшего десятилетия подпускать его «с тыла», Имран все же вполне сознательно его подразнил, в искусственном неторопливом потягивании усугубив и без того тесный контакт… Даня, однако, на провокацию не повелся, даже напротив — принялся неразборчиво мурчать что-то о том, какой он теплый и как приятно пахнет. Счастье снова было так возможно, не зазвони вдруг будильник, как назло, ровно в ту минуту, когда Имран добрался пальцами до резинки его сделавшегося тесным белья.  — Тебе надо на работу? — тоскливо осведомился Даня, заразившись тягой к провокациям и забравшись на него верхом.  — Мы можем еще немного поваляться, — обнадежил он не без намека.  — Знаешь, че? — заявил тот торжественно, не переставая ерзать мягким местом по твердому. — Я твой грозный оребушек. А ты моя булочка. Сладкая, румяненькая… Ты ваще видел, как оребушки отжимают хлеб? Маленькая смертоносная хуйня… Они за булку любого порвут нахер… Нельзя отнимать оребушкину булку… Не имея ни малейшего понятия, ни особого интереса, что за логические цепочки привели того к подобной метафоре, Имран в очередной раз попытался воспользоваться моментом и повалил его на спину, схоронив под градом частых, мелких поцелуев и успел под бессвязную болтовню процеловать себе путь аж до середины рельефного пресса, прежде чем в дверь застучали со страстью страждущего в уборную.  — Если так будет продолжаться, я напишу роман, — ворчал он, обреченно одеваясь. — Про парня, которого прокляли вечным целибатом. И это проклятие никак не дает ему приятно провести время с его бойфрендом…  — Обломиссимо, — подсказал название коварных чар Даня, уминающий вчерашнюю выпечку из своего же гостинца.  — Обломиссимо форте, — поправил он, надеясь выразить интонацией весь масштаб охватившего его разочарования. — Обломиссима аспра э форте. Холодный душ хоть и привел его в чувство, но сожаления об упущенных возможностях все еще витали в мыслях легкой фрустрацией и надеждами, что робкий оппонент помаринуется дома в удручающем одиночестве и в следующую встречу предпочтет не прохлаждаться вхолостую, а заняться более продуктивными вещами. По пути в Купчино они беспечно болтали, будто и не было целых суток явно темномагической и запрещенной всеми колдовскими кодексами «обломиссимы». Следующие пару дней они преимущественно переписывались и реже перезванивались: в рамках запланированного маринада Имран без зазрения совести врал о навалившихся сменах, болеющих коллегах, которых непременно следовало подменить, нашествии жаб и саранчи и прочих египетских казнях, тем самым устроил себе небольшой отдых от навязчивого кавалера. Читал его забавные комментарии к сериалу о приключениях его почти-тезки Дэни, джигитующей верхом на драконе, привычно доставал Артушку по поводу и без, благородно пас Майиных ребятишек, запоздало поздравил затворника Гильмияра с днем рождения, выступил мудрым судьей в споре всех со всеми о режиме тишины… Вынужденно слушал, как разъяренная художница Кира, живущая справа от него, орала на влюбленного в нее кеманчиста Ильяшу, обитающего в комнате слева — этот творческий тандем традиционно выяснял отношения, собравшись в центре нейтральной территории коридора, прямо у его двери. После устало наблюдал, как экспрессивно ругались Джабраил с Джеффри, перемывая кости его новому хахалю и не давая вставить и слова то и дело открывающей рот Рахиль. — В нем отталкивают не манеры, не странная внешность и не речь, — наконец вклинилась она в беседу. — А его неуверенность в себе и низкая самооценка. Такие вещи отталкивают даже в самых приятных людях.  — Это как поселиться в доме с потолком ниже твоего роста! — верещал Джаба, никого не слушая. — Придется жить или согнувшись, или вжимая голову в плечи! — В Петербурге потолки высокие, — урчал Джеффри, задумчиво ковыряя заусенцы на криво накрашенных ногтях.  — Если снять эти сраные советские квадратики. Имран не обращал на них внимания, стоя у окна и слушая барабанные дроби ливня по подоконникам и далекие крики чаек, погруженный в свои мысли. Не добившись от него вразумительных ответов, к трем утра они разбрелись, позволив ему наконец отчалить ко сну. Уже в полудреме он вдруг заметил деталь, до сих будто выключенную из поля зрения — торчащий из-под папки в углу стола край конверта с результатами анализов на ВИЧ и другие прелести жизни, наследство от легкомысленного Джеффри, о котором он все это время даже не вспоминал, искренне уверенный, что по таким сомнительным персонажам скучать способен разве что кто-то охочий до драмы, вроде Артушки.  Тем не менее, внезапный визит натолкнул на здравую мысль контрольно наведаться в кожвен, дабы свою новую пассию с глуповато-доверчивыми взорами по-детски широко распахнутых синих очей не одарить чем-то неприятным и не учтенным по халатной невнимательности. Не то чтобы он вел какой-то особенно разгульный образ жизни, да и в целом последний раз падал к кому-то в объятия более полугода тому назад, однако виляющий зад Джеффри минувшей ночью намекнул, что лучше на всякий случай перестраховаться.  Солнечным воскресным вечером, с чистой совестью и новой справкой на руках, полный надежд и стремлений, он беспечно заехал в нужный двор за своим партнером по намеченным на ближайшую ночь радостям, вырулил к его парадной и от неожиданности резко вдарил по тормозам, приметив издалека до блеска вылизанное черное авто со знакомыми номерами. Полагаясь на ничтожно малую вероятность искажений в собственной памяти, спустя секунду он убедился в злой иронии хитросплетения судеб, не то волей случая, не то по злонамеренной задумке столкнувшего лицом к лицу двоих, в тандеме являющих собой картину воистину апокалиптичную: на скамейке, залитой лучами клонящегося к закату солнца, в одинаковых позах представителей дворовой шпаны, часом ранее побивших пару окон и по крышам гаражей удиравших от участкового, с куревом и пирожками идиллически восседали его новый кавалер Даня и старый экс-ухажер Сахаров — первый в драных трениках и блекло-голубой вытертой футболке, второй в узких брюках и приталенной черной рубашке, несмотря на седьмой десяток, насмешливо подчеркивающей подтянутую, достойную миланских подиумов фигуру. Поборов импульсивное желание позвать на многообещающие разборки скандалиста Джеффри, Имран позволил себе пару минут поразмышлять, нарочито медленно паркуясь. Соблазн погрузиться в дебри параноидальных допущений и отыскать ненужные связи услужливо подкидывал вопрос за вопросом, один любопытнее другого. Неужто окончательно поехавший интриган Сахаров таким изобретательным путем решил накопать на него компромат? Или напасть через этого бойкого воробушка, усмотрев в лице того уязвимость в защите? Или поселить в тревожном уме сомнения, поделившись противоречивыми с точки зрения морали аспектами биографии его разностороннего избранника? Или просто продемонстрировать Имрану, что знает о каждом его шаге и просчитывает их наперед?  Беспрерывный поток версий и спешно выстроенные оборонные стратегии пресекал единственный контраргумент, что подобная тактика для этого эстета была нетипичной, грубоватой и даже вульгарной. Разговорить Даню для него не составило бы труда, но никакой ценной информации в этой не самой светлой кудрявой голове до сих пор не плескалось. Привязаться к нему Имран не успел, да и всерьез не планировал — вокруг бродило еще пол-Питера таких же быдловатых пташек моложе и в разы симпатичнее. В целом со своей актуальной философией жизни для Сахарова он сделался практически неуязвим, и навредить ему теперь оставалось возможным разве что физически, до чего оппонент ввиду собственных извращенных ценностей обычно не опускался.  Где-то на грани сознания робко тянулась к свету неоформленная мысль, что его личный купчинский сталкер-моссадовец мог оказаться и подсадным пернатым — это бы объяснило и неадекватное, лишенное всякой логики поведение, и пугающий талант ищейки. Для жертвы шантажа или обещания несметных богатств в обмен на голову неприятеля Даня слишком хорошо актерствовал и до сих пор, несмотря на все странности, ничем иным себя не скомпрометировал. И все же с этого момента вынужденно приходилось перевести его в категорию рискованных затей: того, с кем стоит тщательно фильтровать речь и к кому лучше не поворачиваться спиной. Или, может, в этом и была задумка Сахарова — поселить в его собственном уме недоверие к новому партнеру?.. Благостное в погожий августовский вечер настроение испортилось окончательно от невольного заключения, что даже самая желанная близость на фоне внутренней сирены с мигалками вряд ли грядущей ночью принесет хоть что-то, кроме раздражения, да и этого Даню по настоятельной рекомендации здравого рассудка пора было посылать, в особенности теперь, с очевидными доказательствами неоднозначности его мотивов. Развернуться и уехать, навсегда распрощавшись с несостоявшимся кавалером и заблокировав его по всем путям связи, не позволило одно только нездоровое любопытство, что за партию решила разыграть эта парочка на скамейке и кто в ней игрок, трофей, средство или наблюдатель.  Пристально следя за обычно живой мимикой, Имран не распознал ничего, кроме искренней радости, когда Даня заметил его, поднялся, бодро направился навстречу, затем немедля полез обниматься; лицо Сахарова от прозорливых аналитиков защищали солнечные очки и многолетний опыт игрока в покер, однако Имран слишком хорошо знал его, чтобы понять: поползшие вверх брови изумленного узнавания, сменившие равнодушно-оценивающий взгляд, были реакцией вполне подлинной, что никак не вязалось с кишащим в голове клубком конспирологических гипотез.  Либо оба его сегодняшних визави заслуживали восторженного вопля Станиславского «Верю!», либо Сахаров действительно взаимно не ожидал его увидеть и также задавался вопросом, какого черта коварный басурманин снова забыл в его родных пенатах. Имран неконтролируемо прыснул, в секунду нафантазировав сценарий для бразильской мелодрамы, где этот полубандит-полуделец на самом деле являлся отцом наивного воробушка, когда-то бросившим Зою ради страстного черноглазого секретаря, и потому в ее картине мира давно спился и отправился к праотцам. В целом они с Даней были даже похожи — легкоатлетической комплекцией, мягкими вьющимися волосами и прямоугольными лицами, но драматизму ради он бы добавил еще какую-нибудь хитрой формы родинку на правой ягодице или левой пятке.  — Опять ты, — Сахаров, судя по напряженному лицу, также с трудом сдерживал смех, критически его оглядывая.  — И что ты теперь будешь делать? — уговаривая себя прекратить визуализировать болливудские танцы в их исполнении на фоне ярких индийских декораций и пляшущих в сари девиц, Имран пожал протянутую руку с аккуратным маникюром и со сдержанного дизайна часами, цена которых наверняка превышала стоимость его обеих не до конца отбитых почек.  — Даниил, — обратился тот к бесцеремонно трущемуся об него будто в поисках защиты парню перед тем, как отбыть. — Ты знаешь мой номер. Набери, когда он тобой наиграется.  Проводив его настороженной ухмылкой до дверей в секунду тронувшегося автомобиля, Имран выжидающе уставился на что-то сердито бормочущего вслед Даню, молча ожидая пояснений, стал ли он в минувший миг свидетелем наглого подката или отцовской угрозы.  — Он уже три недели доебывается, — пожаловался парень, с диковатым видом округлив глаза. — Втюхивает какую-то муть. Запонки, часы уродские. Еще называются так прям… «Ебло». Я их Игорехе скинул. Думал, фуфло. Надо было продать. Вон, за духи с запахом обосранной елки мне две моих обычных зарплаты одна цаца отвалила… Что понадобилось от него этому претенденту на роль Мефистофеля, так или иначе предстояло выяснить, однако ввязываться в очередной виток вялотекущего конфликта ресурсов более не имелось — по крайней мере, моральных. Несложно было догадаться, что Сахаров в типичной для себя манере просто перенаправлял ему ненужное барахло, полученное в качестве презентов от «деловых партнеров», однако не это казалось забавным: в ситуации, где практически любой другой парень их социального среза и предпочтений как минимум задумался бы, Даня действовал как Даня — поспешно избавлялся от не соответствующих статусу предметов, нарушающих его размеренный образ жизни порядочного люмпена. — Данечка, — обратился к нему Имран со вполне серьезным посылом, когда они выехали со двора. — По поводу этого человека. Если ты все еще хочешь продолжать что-то со мной, я буду вынужден настоятельно просить об одной вещи. Когда он выйдет на контакт, будь добр, сразу шли его… — На хуй, — с боевитой готовностью кивнул парень. В пути они угодили в небольшую воскресную пробку, что дало Имрану время для борьбы со второй волной недовольства, плавно перетекающего в сильнейшую фрустрацию, когда он скептически косился на руку спутника, заклеенную тонкой пленкой, под которой красовалась невиданных масштабов новая татуировка. Возмутил его не сам факт приверженности Дани этому маргинальному виду искусства, но крайне провокационное содержание композиции. Сине-фиолетовые, похожие на китайскую акварель ирисы, тянущиеся от локтя к плечу стеблями по линиям мышц, оставались красивыми в отрыве от контекста, но в совокупности с опоясывающей свободную от надписи часть предплечья крупного штриха гравюрой с изображением пересекающего канал Грибоедова Мучного моста… Не говоря о плече, где реалистично изображенный воробей пикировал когтями на спиралевидную булочку, политую предположительно белой глазурью, видимо, не без намека. Не считая абсурдной эклектики стилей и мотивов, все элементы этого «художества» являлись отсылками к нему самому — от прозвища «Ириска» и недавнего объявления себя готовым сражаться за булку воробушком до городского пейзажа с улицей, на которой он обитал всего-то чуть больше года. Выходило, что Артушка в который раз как в воду глядел, и у этого несчастного действительно имелись весомые проблемы с ощущением границ, как и с мозгами в целом.  Уже всерьез сомневаясь в его адекватности, да и в своей заодно, Имран утешал себя, что засланный Сахаровым казачок вряд ли пошел бы на такие жертвы, да и все могло бы развернуться куда печальнее, набей тот на плече его имя в сердечке или вовсе кривой портрет. Этот подростковый поступок, за который он не желал нести ответственности при маячащем на ближнем горизонте расставании, вызывал злость, и он старательно гасил ее рассуждениями, что импульсивный пацан не виноват, что застрял в своих бунтарских пятнадцати годах и никак не может из них эмоционально выгрести.  Невольно накручивая себя всю дорогу до дома, он принял волевое решение трансформировать гнев в агрессию иного, куда более приятного характера, и когда они припарковались в проезде неподалеку, на неосвещенном отрезке пути без предупреждения прижал Даню к стене. Оправданием ему стал логичнейший из выводов: раз болевой порог этой пташки достаточно высок, чтобы выдерживать многочасовое и непрерывное проникновение игл под кожу, то пятиминутное проникновение несколько менее травматичного предмета в недра пятой точки он с легкостью переживет без всякого ущерба. На спонтанный порыв страсти Даня отреагировал с готовностью, охотно подставляясь под поцелуи и в нетерпении распуская руки прямо в темном дворе, потому по лестнице они поднимались уже нацеленные на насыщенное продолжение…  Настрой в очередной раз сбила сама судьба — или проклятая «обломиссима» — тривиальной потерей ключей, которые обнаружились после кратких поисков в том самом месте, где один минуты назад отирал другого спиной о потрескавшуюся краску. Разумеется, никакой спонтанной близости не случилось, так как Даню всецело захватила еда, но и Имран уже начинал привыкать к тотальному невезению, полагая, что того все-таки тормозит неосознанный страх.  — Это, наверное, очень больно, — снова уставился он на татуировку, успокаивая себя, что она достаточно абстрактная, чтобы не закрашивать всю руку, если вдруг завтра они распрощаются навсегда. — Охуеть, как больно, — подтвердил Даня не без гордости. — Но зато один раз перетерпел и всю жизнь красава. — Как же ты терпел? — не желая спорить о вкусах, Имран постарался сместить фокус беседы в более продуктивное русло, интересуясь его болевым порогом все с той же конкретной целью и томными взглядами подчеркивая намеки.  — Думал о тебе, — наивный воробушек, робко косясь на него парадоксально влюбленными глазами, не велся даже на вполне откровенные прикосновения к бедрам под столом.  И все же после инцидента с ключами он будто бы немного осмелел и даже вскоре сам аккуратно завел довольно откровенную тему, к каковым ранее подступать стеснялся.  — А как ты понял, что ты пи... Ну... По парням? — он стушевался, озвучив вопрос, и стал смущенно тереть затылок.  — Никак. Я всегда это знал, — Имран пожал плечами, намеренный вытянуть из него максимум личной информации. — А ты? — Я… — тот зарделся, прочистил горло, поерзал на стуле и в итоге выдохнул обреченно, напомнив собственную мать. — У меня, короче, был один друг… Колян звали… Ну, не суть. Я в музыкалке с ним и с Гогой дружил, но у Гоги были телки все время, а мы вдвоем иногда оставались и… Не, ты не подумай, ниче такого. Просто как-то… Я на него смотрел и думал, вот че он, сука, такой красивый? Правда, он играл хуево, это немного… того… компенсировало. Но эт я был мелкий тогда для нормального пидорства, так что просто палил и думал. А потом, лет в шестнадцать как-то смарел телик, а там песня, прям грустная такая. И пацанчик поет, красивый, пиздец просто, какой. Почти как ты. На мосту дрыгается в черной юбке, и все синее вокруг, как у Мадонны в клипе с воронами. Я прям помню, подумал сначала — нихуя, вот это у него ноги тощие, прям как мои, он че, торчок? Потом смарю, а у него там ебарь. Прямо в клипе, приколи? Он к нему сзади подошел и башкой так тык в спину, пацаны так не делают… Если они не бараны, конечно. Ну я решил, значит, ебарь. А он его хуяк! И с моста столкнул. Я такой охуел, думаю, не, в пизду этих пидарасов, я еще пожить хочу. Потом дрочил на него. Вот прям дохуя. Вот. Потом в Юляху влюбился надолго, но она меня динамила.  — Я догадываюсь, о ком ты, — отсмеявшись, улыбнулся ему Имран, бесконтрольно умиляясь стилю изложения печальной истории и подтвердив заодно гипотезу о зацикленности паренька на определенном типаже. — У тебя на кассете была его песня. — Че?.. Ты слушал мои кассеты? — изумился тот благоговейным полушепотом.  «Я ради тебя даже рэп слушал, птица неблагодарная», — усмехнулся он мысленно, припомнив бессистемное попурри из обрывков записанных с радио рок- и поп-композиций, в совокупности составляющих сет-лист столь же эклектичный, как и горе-художество на многострадальной замотанной руке. Промотав все от начала и до конца, он подивился, как же быстро может деградировать музыкальный вкус, затем несколько дней мучился, пытаясь изгнать из головы опостылевший гимн абсолютной безысходности, где между лирическим героем и его вероятным возлюбленным, которого он драматично столкнул с моста, оставались ветер и арифметически некорректное «слово» — «Где ты?». — Не ожидал встретить там Нину Хаген, — Имран заглянул в телефон с целью отыскать фотографию описанного Даней остроносого брюнета с миловидным треугольным лицом. — В компании Шер и Тони Брекстон. — А че, нормальные бабы… — тот с интересом заглянул в экран, пораженно отпрянув. — Хуясе! Пиздец я предсказуем. Даня-хачедрочер. Гоняю лысого на монобровь и «Э, дарагой!». Все понятно. Колян тоже на лицо был вылитый хачик. Не, ну ты глянь… Я б вдул…  Он забрал телефон и поднес его к лицу Имрана, прищурившись в сравнении, и с полминуты задумчиво молчал.  — Не, у тя ебальник пофартовей будет, — вынес он вердикт. — У него щеки как у жертвы Освенцима, а у тя гладкие, как у телки. Хотя, может, если дать ему немного хавки… Не. У тя нос красивее. И ресницы. И у него, наверно, елда как у меня, иначе че он так выебывается, да? Еще мне нравился пацанчик из «Пласибо», он тоже в вашу шайку остромордых вписался бы. Правда, я чет думал тогда, что это деваха… Тоскливо наблюдая, как он рыскает по сети в поисках достойного изображения упомянутого рок-музыканта, Имран параллельно размышлял, что в своих предпочтениях этот бедняга либо до сих пор не определился, либо Артушка и в этом аспекте зрил в корень. Особой неприязни к бисексуалам он не испытывал, однако отдавал себе отчет, что подобный расклад существенно снижал шансы на любые долгосрочные перспективы: как всякому и в любых обстоятельствах неизмеримо проще бывает плыть по течению, а не против, так и Дане однажды станет проще отыскать себе одобряемую социумом партнершу и создать с ней традиционную ячейку общества, без сожалений и печалей оставив его за бортом. И не то чтобы Имран планировал вступать с этим человеком в некий продолжительный союз, однако отсутствие подобной перспективы делало того в его глазах еще менее ценным.  С другой стороны, в самой гомогенной гей-среде ему приходилось засвидетельствовать такие обескураживающим масштабы неверности и промискуитета, что ни один среднестатистический «бишка» их при всем желании бы не переплюнул — хотя бы потому, что женщины по его наблюдениям в общей массе являлись существами куда менее сговорчивыми на коротких дистанциях. Он затруднялся ответить даже себе, что хуже — партнер, неизбежно изменяющий, но исключительно с мужчинами, или же тот, кто в итоге женится, как поступали до или после абсолютно все, в кого он когда-то был влюблен… Последний вывод вел следом еще один, что и сам он не лыком шит, раз на протяжении всей жизни обращает внимание исключительно на… всеядных.  — А ты сразу понял, что я на тебя запал? — набравшись храбрости, тихонько поинтересовался Даня, от волнения аж раскрасневшись. — Нет, твой метод обольщения немного… — Имран засмеялся, погладив его по нетронутому предплечью. — Необычный. — А ты сам? — тот хихикнул нервно и попытался сесть к нему ближе. — Сразу?.. Ну…  — Видел в тебе объект? Да, после встречи у Ахмада, — Имран решил не рассказывать про то, с какими чувствами проветривал комнату после их первой «ночи». — Ты это… Извини за… Ну… — он словно прочитал по лицу намек и опустил глаза, виновато оглянувшись на диван. — Я так не думаю на самом деле. Что ты… Ну… Овцееб и все такое. То есть, может, у тя есть какие-нибудь бывшие-бараны, моя Юляха вот та еще овца, но… Типа… Я понимаю, что у всех наций есть свои десять процентов баранов… А ты… Хороший такой. Добрый. Не как все.  — Данечка, — Имран осторожным объятием прервал его трогательное откровение. — Все хорошо, драгоценный.  — Никто для меня так не делал, — тот уткнулся носом ему в ключицы и прижался, насколько позволяло положение. — Я никогда таких, как ты, не видел раньше. Ты странный. Пиздец какой странный. И красивый… И возишься со мной. Хуй знает, почему. Я б не возился. А ты возишься. И пустил к себе. И… Бесконечное умиление расчувствовавшимся воробушком мешалось в нем с корыстным торжеством, что уж в таком-то эмоционально распахнутом состоянии души тот явно не должен саботировать близость телесную; а также с радостью, что пугливая пташка наконец-то отучилась кусаться во время поцелуев и сообразила, что в этом приятном при нехитрой сноровке процессе зубы если и участвуют, то изредка и не на первом плане.    Позже они разложили диван и включили фоном сериал, изобилие откровенных сцен в котором вселяло надежду, что таковые простимулируют его на шаги посмелее, однако в приоритетах у Дани инстинкт размножения, видимо, пребывал ниже тактильного голода, побуждающего влезать под руки, смотреть в ответ полными обожания глазами и игнорировать собственное возбуждение, отчаянно борясь с сонливостью. Имран не переставал удивляться про себя, когда он успевает так уставать, если вроде бы нигде не работает, и чем вообще занимается в свободное время.  Звезда надежды на интим снова воссияла на их горизонте, когда главную героиню в коленно-локтевой позиции драматично возлюбил супруг, на что Даня из положения маленькой ложки томно выдохнул, что хотел бы «так же», затем попытался пододвинуть ниже гладящую его по напряженному прессу руку, а по окончанию серии даже потянул за бедро на себя… Но ни один добрый чародей так и не распорядился снять с них поразительно эффективное проклятие целомудрия: медовый бассейн страсти неожиданно и в то же время ожидаемо разбавило ведро дегтярной пронзительной трели. Нисколько не удивленный, с обреченным вздохом «Ну конечно» Имран потянулся за телефоном и справедливо признал, что в его собственных приоритетах благополучие младшей сестры всегда оставалось выше того самого инстинкта.  — Что этот мерзавец опять натворил? — поинтересовался он, невольно улыбаясь ее бодрому «Че, как, братишка?». — Ничего пока, играет во дворе с дочкой… Хотя если она у него сейчас вылетит с батута в бассейн, ты будешь искать мне нового мужа, потому что этого я прямо там и утоплю, — ее полный решительного оптимизма голос вселял небезосновательные опасения за благополучие свояка. — А чего ты мне так отвечаешь, «что натворил»? Может, я просто соскучилась. А вообще натворил, да! Я хотела… — Зеленый лексус, а он опять синий подарил? — поддразнил ее Имран, успокаивающе поглаживая распоясавшегося вдруг Даню, который нашел этот момент идеальным для проверки чередой поцелуев по бокам и животу, как сильно он боится щекотки. — Пылесос новый! — возмутилась она. — Который сам ездит, на нем еще коты катаются… Чего ты смеешься? Что ты там вообще с такими звуками делаешь? — Ничего… — хихикнул он, когда тот принялся якобы случайно касаться пальцами его нежных мест. — Дурака валяю… — Ты там не один? — затараторила она заинтригованно. — А почему не сказал?! Дурак хоть симпатичный? Это просто друг или мой новый брат? Как зовут? — Твой новый муж, если ты старого утопишь, — он не выдержал и засмеялся, заодно полностью перейдя на родной язык во избежания конфузов. — Зовут Данечка… — Ну так симпатичный? — Ага, красавчик такой, аж девушки штабелями падают… — То есть страшный? — вздохнула она разочарованно. — Ну и зачем мне такой муж? — Незачем вообще, не спеши пока старого топить… — А кем он работает? — Никем. Вроде что-то с электричеством связанное. Еще и на голову двинутый, говорит, что он оребушек, это такой, понимаешь ли, воробей, который любит покричать, — Имран усмехнулся, заметив, как предмет их беседы прислушивается, стараясь вычленить знакомые слова. — Знаешь, как мы познакомились? Алил ему по роже съездил, я их развел, потом смотрю, а у этого два синяка под глазами таких красивых, я не удержался, пошутил, что они прямо как сапфиры. А он решил, что я так заигрываю. Короче, месяца полтора прошло, и знаешь, что он сделал? Себе в мою честь татуху набил, большую такую… Там цветы для меня, пейзаж с улицей, где я живу, он сам в образе воробья и я в качестве хлеба. Причем цветов четное количество, видимо, как знак моей скорой кончины… От ужаса… — Знаешь, — помолчав пару секунд, выдала она с веселым скепсисом. — Это просто максимально в твоем стиле. Я ничего менее странного и не ожидала.  — Зато у него мать учительница музыки и вкусно готовит. — Хорошая? — Ну конечно, хорошая… Я даже думал, может, на ней жениться, они примерно одинаково выглядят… — поддерживать диалог становилось все сложнее, особенно когда Даня в приступе хулиганства принялся интенсивно гладить его прямо через белье, потому Имран торопливо стал прощаться, пообещав уже на русском: — Давай позже созвонимся, я тебе потом все расскажу. Вернув телефон на стол, он ухватил нахала за талию и опрокинул на лопатки, чем привел в неистовый восторг, затем торопливо сполз по нему вниз в резонном опасении в очередной раз быть прерванным каким-нибудь звонком, стуком в дверь или иной напастью. Из двух или чуть более минут рядовой, в общем-то, «ораторской» деятельности всю первую он посвятил аналитическим экзерсисам, подсчитывая шансы в ближайшем будущем уговорить испуганно притихшего Даню согласиться на такую полезную и приятную — во всяком случае, партнерам — мелочь, как обрезание, раз уж он готов был снизойти до столь болезненной жертвы, как иглы под кожей; на второй он внезапно спохватился и чуть замедлился в осознании, что для бедной пташки подобный опыт с высокой вероятностью нов и необычен, по крайней мере, в ловком исполнении заинтересованного лица.  Наблюдать за его скудными и вместе с тем красноречивыми реакциями оказалось весьма занятно: растерянный, жалобный, немного несчастный взгляд, постепенно утраченный контроль над телом, частое поверхностное дыхание, беспокойные руки, дрожь и редкие короткие вздохи — все это придавало его чудной наружности необъяснимую прелесть. Все-таки Имран немного слукавил, позволив сестре нарисовать его в уме неказистым. При всей необыкновенности хищных черт в этом парне было много эстетичного, укрытого в повседневности плотной вуалью из косноязычия и напускного невежества. В минуты, когда он молчал, мирно спал или смотрел так же беспомощно и доверчиво, образ будто преображался, стирая излишнюю резкость и колкую остроту, являя на поверхность едва различимую в других обстоятельствах, скромную, прозрачную чистоту, столь же редкую в природе, как и бесценные натуральные сапфиры без вкраплений и примесей.  Разрушить это хрупкое очарование Даня умел в миг одним фирменным универсальным перлом вроде «Ну бля» или «Хуясе», но тем вечером героически смог сохранить безмолвие и вместо оценочных суждений полез целоваться, едва придя в себя — не то из распирающей благодарности, не то яростно желая продемонстрировать, что не брезгует и безмерно ценит то, что не побрезговали им.  Глубоко впечатленный случившимся, от пережитого стресса следующим утром он бессовестно сопел до полудня в сооруженном прямо во сне гнезде из одеял, и за это время Имран успел совершить утренние умывальные обряды, переобщаться со всеми, кого встретил в ранние часы понедельника на кухне, неторопливо прогуляться до магазина, где приобрел для заслужившего награду Дани базовые предметы личной гигиены вроде тапок и зубной щетки, заодно захватил пару «взяточных» киндер-сюрпризов. В целом вполне довольный преодоленным рубежом и уверенный, что уж теперь-то лазоревая колесница их страсти понесется по радужному небу в долины невиданных блаженств с завидной прытью и задором, он также заключил, что настал идеальный момент для некоторых деликатных вопросов.  Вопреки ожиданиям, к протянутой справке с анализами на популярные любовные недуги Даня не проявил ни малейшего интереса, всецело увлеченный старанием разделить на две ровные половины шоколадное яйцо, чем в который раз заставил задуматься о своих ценностях.  — Да лан, ты не похож на больного, — отмахнулся он, лежа головой у Имрана на коленях и любуясь детским пластиковым колечком кислотно-розового цвета, которое он в шутку нацепил на Данин безымянный палец. — Еби так, я ж не залечу.  — Надо будет как-нибудь провести тебе краткий экскурс, для чего нужна контрацепция, — хмыкнул Имран скептически, напоминая себе, что не имеет права винить паренька в преступном пренебрежении здоровьем обоих, так как озаботился собственной безопасностью только после утомительной лекции в исполнении Артушки.  — Если у тя СПИД, то мы просто сдохнем в один день и будем дальше ебаться на адской сковородке, — промурчал он, сонно потянувшись. — А перед этим грабанем пару банков, как Бонни и Клайд, угоним лимузин и свалим в какой-нибудь Дубай, и ты будешь трахать меня без резинки прямо на капоте на пафосном пляжу под звездами, епта.  Аргументы вроде некоторых затруднений, что встретились бы им на пути при попытке добраться на легковом авто до юга Аравийского полуострова, или строгости нравов полиции Эмиратов, которая явно не пришла бы в восторг от подобного действа на своей нежно лелеемой территории, меркли перед озвученным многообещающим согласием быть «оттраханным» на капоте.  Храбрости, дабы вернуть оказанную любезность, Даня набрался только к вечеру, с напором залихватского мачо усадив Имрана на подоконник, но едва коснувшись резинки его белья, стушевался и в робком откровении признался, что до сих пор, несмотря на все общие пространства в школе, армии и даже спецприемнике, ни разу живьем не видел вблизи чужого мужского достоинства, и тем более не касался ничьего, кроме собственного, по его мнению, не внушающего гордости ввиду скромных габаритов. Стараясь не торопить, Имран позволил ему действовать в своем темпе, терпеливо дождался бережного высвобождения напряженного естества из текстильных ножен и уже приготовился с привычным снисходительным польщением принимать не самые оригинальные комплименты, однако невольно засмеялся от быстрой, будто в диснеевской анимации, смены выражения лица возле своих бедер — от восторженной радости к недоумению и обратно, и так по кругу. — Эт че? — с долей обвинения в голосе поинтересовался Даня, хмуро уставившись на него снизу вверх, когда недоумение победило.  — Хамса, — коротко описал он небольшую и основательно подплывшую татуировку над сгибом левого бедра, наличие которой не позволило ему днем ранее критиковать спорные художественные решения все еще обклеенного пленкой парня.  — Ты ее наждачкой, что ли?.. — поразился тот, пристально разглядывая неудачный рисунок и косясь вправо хоть и мельком, но так же взволнованно, как недавно в машине на вожделенную черешню. — Давай я тя к корешу свожу, он нормальный кольщик, закрасим твою стремную кляксу… Она тут, по ходу, для баланса… Чтоб жизнь медом не казалась… Вот это елдак… Охуеть, какой он у тебя красивый… А где волосы?.. Такой прям чистый… Ровный… Ты че, яйки побрил? Это ж как надо было враскоряку?.. Охуеть… Такие гладенькие… С непосильным трудом сдерживая смех, желание закрыть лицо ладонью и периодически рвущиеся наружу «ой» от особенно щекотных прикосновений, Имран слушал этот завороженный шепот и стоически сохранял на лице приветливую улыбку, но не утратил терпения, когда вдохновенный исследователь довольно болезненно сжал его за те самые гладкие элементы анатомии. Фантазия сразу обрисовала все прелести контакта с острыми зубами неопытного партнера, и он в легком испуге потянул того вверх за подбородок и благоразумно заключил в страстные объятия. Перед тем, как приступать к столь опасной процедуре, энтузиазм неофита следовало остудить предварительным мастер-классом, а пока для почти синхронной кульминации им вполне хватало мелкой моторики.  Не учел он одного: пробудившись первым в предрассветном часу, упрямый воробушек своего замысла не оставил, вполз под одеяло и приступил к экспериментам над людьми, предупредить которые Имран не успел, так как пребывал в безмятежной полудреме, даже несмотря на копошения и пинки, плавно перетекшие в неуверенные маневры над его уязвимыми местами. Досматривая увлекательное кино, полное сюрреалистичного быта и благодаря тактильным ощущениям эволюционировавшее в эротику, он не сразу осознал, что короткие кудри на затылке под его ладонью как-то связаны с приятной, влажной текстурой чужого рта и куда менее приятными царапающими зубами.  Он едва не прыснул, подняв голову и узрев сосредоточенное лицо с видом степенным, как у вечного мыслителя, если бы таковой попытался порадовать кого-то безыскусным оральным мастерством. Отступать Даня не собирался, потому пришлось в срочном порядке взывать к воображению, дабы откопать там наиболее непристойные картины и без промедления прийти к финалу, тем самым остановив экзекуцию. И все же шокированная синеглазая физиономия с белесыми следами симпатии на лице была столь забавна, что самоконтроль сдал позиции, позволив наконец-то хорошенько проржаться.  — Мой храбрый воробушек, — в умилении Имран притянул его к себе в объятия и поцеловал в измазанные губы.  — Оребушек, — недовольно поправил Даня, устраиваясь на нем поудобнее. — Че ты со мной осторожничаешь, я че, хрустальный? Вот когда за бошку держал и подмахивал, норм прям было. Еще б минута, и я б там обкончался без рук ваще… Еби нормально в следующий раз… — Нормально — это как? — улыбнулся он, не уточняя, что осторожничал не с ним, а с чувствительной кожей своих гениталий.  — Это когда за волосы держишь и на хер башкой насаживаешь, — поделился тот своим видением, усевшись верхом на его бедрах и быстрыми движениями кисти помогая себе прийти к кульминации.  — Давай ты сейчас на мне покажешь, — Имран осторожно уложил его на спину. — Как я покажу, ты ж лысый?.. — начал было возмущаться парень, но вскоре притих, часто задышав.  Положа руку на сердце, он мог бы достоверно утверждать, что ни разу в жизни ни с кем иным не имел такой долгой, мучительной и витиеватой притирки, и казус заключался даже не столько в неопытности партнера или отсутствии верного настроя — наоборот, тот пылал энтузиазмом, торопил и печалился о нерасторопности, с удивительной легкостью игнорируя любого рода дискомфорт. Облечь в слова причину своей молчаливой фрустрации Имран затруднялся, но ощущал, будто на телесном уровне они говорят на разных языках, и Даня, как привилегированный нацбол, привычно собирался приучать его к собственному диалекту, игнорируя и сформированный его опытом «личный», и клишированный «гейский-международный».  В иные моменты, вдруг случайно поймав правильную волну, он становился совершенно пассивным, безынициативным и глядел снизу вверх из любой позиции широко распахнутыми, преданными синими глазами, и тогда Имран облегченно выдыхал, радуясь тайком, что ему хотя бы не мешают. Он лично знал многих, кто оценил бы по достоинству подобную ситуативную сабмиссивность, хотя сам обычно предпочитал взаимодействие на равных. Всех прежних партнеров он выбирал сам, загодя интуитивно считывая настрой и по одной осанке предсказывая, как поведет себя индивид при более тесном контакте, но теперь, впервые в жизни оказавшись объектом чьих-то чувств, снисходительно допустившим страждущего поклонника «до тела», вынужден был на ходу изобретать колесо. И все же имелась в этой безрассудной передаче контроля своя необъяснимая прелесть: порой он ловил себя на постыдной и отчего-то приятной мысли, что закушенные губы и повлажневшие от боли уголки глаз в сочетании со стоическим намерением терпеть до победного конца делают бедного воробушка завораживающе красивым. Темное, эгоистичное удовлетворение, тщательно скрытое от сторонних глаз, захватывало его от осознания, какой властью в такие моменты он обладал над этим хрупким маленьким птенцом, наивно пригревшимся в ладони — держа его очень осторожно, одним движением руки он при желании мог переломать ему все кости, случайно или намеренно.  Мучить его специально Имран не собирался, да и не видел смысла, и выдаваемые реакции тщательно фильтровал, однако одно только понимание, что из этого плохо обучаемого, но не безнадежного сырья при желании можно выковать образцового дисциплинированного саба-мазохиста, дотягивалось до внутренних эмоциональных тайников, о которых он прежде не подозревал. Неадекватная влюбленность, высочайший болевой порог и покорный фатализм в совокупности позволяли хоть резать его, буквально и фигурально. Периодически Даня набирался храбрости и напрямую просил обращаться с ним пожестче, хотя сам же все и портил, сопровождая обсценно-комическими пассажами, благодаря чему их первая попытка, как он это охарактеризовал, «нормальной» стыковки превратилась в его личный стендап.  Спустя неделю после окончившихся относительным успехом нежностей у ночного окна с негласного благословения внезапно отчалившей к свекрови в деревню Зои Имран остался ночевать в старых добрых восьмидесятых, как про себя окрестил их квартиру, на узкой Даниной кровати, так как претендовать на двуспальную материнскую обоим не позволяли остатки совести. Молча сомневающемуся, что девяносто сантиметров для двух взрослых людей — история ненадежная, свалиться на пол ему не позволили только крепкие объятия.  Вечером субботы накануне они романтично провожали лето, любуясь закатом на заливе, утомились от переизбытка кислорода и основательно промерзли к ночи. Воскресным утром Имран проснулся первым и лениво размышлял, как бы так незаметно выпутаться из одеяла и чужих конечностей, чтобы под видом визита в уборную осмотреть квартиру на предмет странностей и нестыковок, может быть, поискать какие-то фотографии или документы… Если бы не липучий «оребушек», недовольно верещащий при любой попытке от него сепарироваться. Он лез и во время ванных процедур, и в процессе завтрака, по итогам которого они снова оказались в постели с амбициозным планом покончить наконец с его формальной невинностью.  — Погоди, — вдруг прозрел он. — Но там же говно… — Вот он и настал, — заулыбался Имран с триумфальным ехидством. — Момент поговорить о том, для чего нам нужна контрацепция… Дальнейшее развитие событий подтвердило его подозрение, что попытки все обстебать являются для Дани одной из излюбленных и привычных защитных реакций, позволяющих ему преодолеть неловкость и стеснение: — Харэ уже елозить, суй давай, я не хруста-а... А-а! Ебаный пиздец, зачем ты отрастил такой елдак… Уже весь? Что?! Только головка?.. Ну? А терь весь? Меньше трети?! Давай, втопи уже, Имраха, по-братски, че ты как неродно-о... Нет-нет, стой! Я был не прав! Я погорячился! Осторожнее, ебать тя... То есть меня… Ай-ай, тихо ты! Хватит ржать, твой хрен во мне трясется... Я те не пидорский фраппе, чтоб во мне твои сливки взбивать... Че ты лыбишься? Буду звать тя Имран Колосажатель... Дракула-хуякула… Шашлычная «У Имрана»... Блюдо дня «Даня, фаршированный хреном»... Ну? Уже весь? Половина?..  Ну так пихай, ну че ты как этот... Да еб твою, почему он чувствуется как паяльник?! Ты че, мусо-о-ой, еба-ать!.. — Может, в другой раз? — предложил Имран, трагически сожалея, что в комнате нет камеры или на худой конец диктофона.  — Какой другой раз, нахуй?! Я че, зря это все терпел?! «Как же ты любишь родину, маленький моссадовец», — потешался он мысленно, опасаясь за крепость собственного стояка, так как кровь от смеха норовила переместиться к прессу. Когда оба очутились в душе с целью смыть с себя скудные следы страсти и приторно-виноградное массажное масло, с помощью которого пытались облегчить доступ к цели, не удовлетворенный итогами Даня потребовал «по-человечески» оприходовать его хотя бы орально. Опасливо оглядев чугунную ванну, в которой они стояли, старый и блеклый, на удивление ровно уложенный кафель и хлипкую занавеску с пестрыми рыбами, снующими меж голубых пузырьков, Имран не без сомнений пошел у него на поводу, так как порядком устал от долгого, утомительного напряжения, да и много усилий вложил, чтобы за прошедшую неделю тот научился прикрывать зубы.  — Для первого раза мы справились довольно неплохо, — соврал он с вымученным оптимизмом, лежа на постели и разглядывая дыру в потолке после того, как по итогам этих попыток Даню чуть не стошнило, а сам он мысленно признал, что за минувшее утро основательно так «затрахался», и не в том смысле, в каком хотелось бы.   — Слышь, — парень вдруг оживился, выполз из-под его руки и взобрался верхом на бедра с видом не менее торжественным, чем у «медного всадника». — А я больше не целка! Я взрослый, уверенный в себе, ебущийся в жопу мужчина. Состоявшаяся личность. И полку прибьет, и в попку дает… Еще и прям поэт. Лирик от бога. Мастер экспромта. Хуеплет-искусник. И это все твое. Сам себе завидуешь, да? Кстати, полка. Погнали за перфоратором. Сентябрь, по-летнему теплый и порой даже солнечный в первые недели, углубив познания во внутреннем мире прыткого воробушка, заодно наглядно продемонстрировал Имрану, насколько тесен, как прежде казалось, огромный и необъятный мир… Во всяком случае, локальный мирок одной конкретной питерской тусовки, объединенной альтернативными предпочтениями.  По пути из похожего на портал в первозданный хаос гаража, спрятавшегося среди неприглядных купчинских панелек, куда они отправились за упомянутым инструментом, Даню вызвонил брат по разуму — или, по крайней мере, речевому портрету — некто по имени «Стасян», высветившемуся на экране. Ленивый пинг-понг глубокомысленными «че», «короче» и «типа» вылился в приглашение присоединиться к тесному дружескому кругу боевых товарищей, провожающих беззаботные погожие деньки в Яблоневом саду неподалеку, заодно похвастаться новой «кралей».  — Че? Согласиться? — шепотом спросил парень, уставившись на хмыкнувшего Имрана круглыми глазами, затем неудержимо расплылся в широкой, хищной улыбке, предвкушающей грядущий фарс. — Ты им тоже напел про «Ирочку»? — он невольно вообразил восседающую на корточках ошалевшую стайку таких же гоповатых индивидов, явись он пред их очами в каком-нибудь экстравагантном блестящем наряде в духе Джеффри. — Можно переодеть меня в барышню, и ты будешь делать вид, что не понимаешь, что со мной не так. — Ты и так ща узришь их охуевшие ебла, — пообещал Даня, оглядев его повседневный туалет.  Нечто нежное и ностальгическое вызывала в душе эта еще не изжившая себя подростковая непосредственность: позывы к хулиганству опережали в русой голове и здравый смысл, и инстинкт самосохранения, да и тяга к приключениям на пятую точку в тот знаменательный день себя еще не исчерпала. Несмотря на обоюдное волнение, дух авантюризма скорректировал их маршрут, направив прямиком к уже знакомому полуостровку в раскинувшемся в устье улицы Турку Яблоневом саду, где у них самих не так давно приключилось шероховатое свидание — место это, весьма уютное вне контекста, теперь заранее ассоциировалось с конфликтами. — Кароч, смари, — принялся инструктировать Даня, приметив издалека силуэты товарищей. — Там ща Васек, Стас, Бенек и Братан. Вася типа душа компахи, пиздец громкий, в детстве упал в чан с хуевыми шутками, но в целом норм пацан. Стас адекватный, простой, без понтов, ты не смотри на шмотки, он грит, это фэшн, по ходу, в прошлой жизни был сорокой. Беня с ним обычно, они, типа, лучшие друзья, папужайки-неразлучники, но ты ток не начинай с ним про спорт, качалку, белок там, протеин и всякое такое, а то он еще час не заткнется и будет бицухи показывать. Братан безобидный, но малеха в своих мыслях, ты лучше его вообще не трогай. Это он, кстати, мне рукав захуярил. К немалому удивлению, ни один из описанной четверки даже на расстоянии не казался причастным к дворовой культуре приблатненной шпаны, флер которой неизменно следовал за Даней вкупе с адидасовскими лампасами, фланелевыми рубашками поверх алкашек и неизбывной бранью. Вася, — судя по активной жестикуляции и экспрессивному монологу, это был именно он — и без того самый конвенционально привлекательный, первым цеплял внимание белоснежной футболкой, того же цвета девственно чистыми кедами и светло-голубыми, художественно протертыми джинсами. Вместе с украшенными широчайшей улыбкой правильными чертами и ровным загаром он вписался бы в любой рекламный ролик как образец жизнеутверждающего благополучия. Он полулежал на траве справа от, по всей видимости, «Стасяна» — круглолицего, полноватого паренька с выбеленными, уложенными набок волосами, золотыми цепями-браслетами и крупными логотипами люксовых брендов на каждом предмете гардероба. По другую сторону от Васи расположился, вероятно, загадочный «Братан», одетый во все черное и не по погоде закрытое: когда прочие предпочли по-летнему короткий рукав, он натянул собственные на кисти и без видимого дискомфорта сидел в наглухо застегнутой толстовке с капюшоном поверх бейсболки, уткнувшись в телефон и чуть покачиваясь.  При виде четвертого Имран в смутном сомнении прищурился, а затем, приблизившись, зажмурился на пару секунд, чтобы не разразиться громким, неприличным хохотом. Он бы, скорее всего, в итоге не удержался, если бы паренек в толстовке, завидев Даню, не отвлек на себя внимание — подскочил навстречу, чтобы коротко обнять друга, не поднимая глаз, кинул обоим еле слышное «Привет» и торопливо вернулся на место.  — Братан в курсе, — вполголоса пояснил тот, наверняка поделившийся своими романтическими победами в процессе «забивания» несчастной руки изображениями птиц и хлебобулочных изделий.  У прочих настрой считывался миролюбиво-недоумевающий. Имран с неимоверным усилием сохранял мимику в покое, с одного разворота широких плеч узнав в четвертом парне, рельефном подсушенном красавце в тонкой «драйфитке» на размер меньше необходимого, подчеркивающей все прелести его тяжких физических трудов в спортзале, старого знакомого. Вся красота в том сконцентрировалась ниже шеи, но достойно компенсировала по-лошадиному вытянутое лицо с крупными зубами и перманентно удивленным взглядом. Их скупая, но душевная переписка оборвалась лишь минувшей зимой, хотя до того продолжалась нетипично долго — год или более — и заходила порой в такие темные глубины непристойностей… Несмотря на обилие компрометирующих фотоматериалов в тесном общении, полном провокаций с одной стороны и стоицизма с другой, Беня встречной проницательностью не отличился, хотя и косился в некотором подозрении.  — Пацаны, это Имран, — Даня представил его друзьям нарочито веселым голосом при почти незаметном за бравадой волнении. — Имран, это пацаны. — А где краля?.. — с легким разочарованием поинтересовался дружелюбный блондин Стас, при всяком движении ярко сверкая на солнце крупными украшениями, будто случайно телепортировался в Купчино прямиком из клипа какого-нибудь американского рэпера.  — Ну во, Имран, — тот с вызовом по-свойски устроил локоть у спутника на плече.  Последовавшая за смелым заявлением минута обескураженного многоголосия более всего походила на ожесточенную схватку в духе передачи «Что? Где? Когда?», в ходе которой путем молчаливого наблюдения Имран составил собственную иерархию компании. Заявленный лидером Вася на деле довольствовался титулом нерешительного монарха и после каждого высказывания кидал контрольный взгляд на Стаса, затем на Даню, ища одобрения в их реакции. Не отсвечивающему Братану, совсем юному на вид, досталась роль безмолвствующего народа, Бене — почетного караула, тогда как Стасу — серого кардинала и истинной подковерной власти. Даня, по всей видимости, занимал позицию воинствующего генерала, безрассудно притащившего в сердце маленького безмятежного королевства злокозненную Шамаханскую царицу, одним своим существованием угрожающую прежде незыблемым скрепам.  — Чуваки, дошло! — вдруг радостно заржал Вася, отмерев после воцарившейся паузы в пару секунд. — Он, типа, твой партнер? Ну, деловой? Пипец, ржачно, да ну тебя, бляха, вот же шутник, ну просто клоун!.. — А-а, ты с ним мутишь бизнес, да? — подхватил Стас, покосившись на неуверенно посмеивающегося Беню.  — А не это самое… Искры революционного духа мелькнули в глазах напротив, когда Имран повернул голову к вальяжно приобнявшему его за талию Дане и невольно заразился деструктивным азартом. Пока тот тщетно пытался убедить упрямо держащихся за тонкий прутик привычного расклада Стаса с Васей в романтическом характере отношений с новым знакомым, он без стеснения разглядывал Беню. Бедный парень явно ощущал подвох или испытывал на себе дежа вю, хотя пока и не признал в среднестатистическом и очевидно не местном таксисте настойчивого бывшего воздыхателя, когда-то методично пытавшегося выманить его как из сети, так и из «шкафа», и талантливо разводившего на крайне щекотливые видео. Выдавать его Имран не собирался и вредить не желал, приметив мимоходом, как он неосознанно жмется плечом к Стасу, будто ища опору, но не поддразнить не мог: медленно растянул губы и прикрыл глаза в самой непристойной из улыбок, по образу и подобию самого Джеффри, затем незаметно для остальных подмигнул. Восторг, ужас и безграничное злорадство охватили его, когда по-детски безобидные глуповатые глаза того вдруг наполнились испуганным изумлением, затем смертельной обидой, а после налились праведным гневом.  От необдуманных реакций его уберег лучший друг, со снисходительно-покровительствующим видом принявший на себя роль мудрого посредника — в ответ на его удивленный взгляд Беня стушевался и опустил голову.  — Ну че, пацаны, колитесь, как воспылал огонь вашей страсти? — хмыкнул Стас, когда все пожали руки и расселись на траве непреднамеренным полукругом. — Имран, чем тебя зацепила наша недотрога?  — Сапфирами, — он не удержался и коротко рассмеялся, отхватив от Дани смущенный тычок локтем в ребра.  — Да, вот че ты в нем ваще нашел? — подхватил шутливо-любопытствующий настрой Вася. — Пидор, он же, ну, должен быть лощеный такой, типа, как Игореха наш, ноготочки там, стрижечка, розовые шорты, вся такая в Дольче Габбана, я не знаю… А Данька… Сорян, Дань, че есть, то есть. Без слез не взглянешь. — А че, ты у нас терь главный спец по пидорам? — мгновенно огрызнулся предмет дискуссии, продемонстрировав заодно, что его раздражающая манера говорить быстро, тихо и неразборчиво исчезает в беседах с друзьями, уступая место почти командному голосу.  — Вынужден не согласиться, — миролюбиво перебил его Имран, с легкостью слукавив. — О вкусах, конечно же, не спорят, однако Данечка и с моей точки зрения, и чисто объективно очень красивый человек. Я прежде не встречал никого с такими невероятными, удивительными глазами, с таким точеным лицом, будто художественно вычерченным острейшим пером, с такой узкой талией, такой сильный, стройный юноша…  Он прыснул невольно, получив куда более болезненный толчок локтем в бок и негодующий полушепот «Хватит позорить меня перед братанами». — Они просто никогда не видели в тебе объект и не способны оценить по достоинству, — с трудом сохраняя лицо спокойным, Имран ответил широкой улыбкой на пристальный взгляд хмурого Бени, продолжая периодически коситься на него из-под прикрытых век. — Ты действительно очень привлекательный молодой человек, и я говорю это не потому, что ты мой, а потому, что это соответствует действительности.  — Да ты пиздишь, Дань, я те не верю, — заявил вдруг тот, поочередно сверля их с Имраном глазами уже с откровенной агрессией.  — Если это шутка, то хуевая и уже, блядь, не смешно. Ты, типа, хочешь, чтобы мы вот так на раз поверили, что ты долбишься в очко с этим хачом? Что типа ты так хоба — и опидорасился вдруг, хотя всю жизнь орал, что пидоров надо мочить? Как и хачей с чурками… Доебывался до всяких типов, лез их пиздить, толкал телеги, какой ты, бля, весь из себя ебарь и как тебе телки дают… И все это время ебался с хачом?! — Че, завидуешь? — проницательно поддел его Даня с показательно самодовольным оскалом.  Наверное, в момент столь интенсивного напряжения между ними Имрану не стоило с достойной Джеффри, самой заговорщицкой из полуулыбок снова подмигивать несостоявшемуся экс-кавалеру, и без того разъяренному. Издав боевой клич «Слышь!», тот неуклюже попытался кинуться — нет, не на него, благоразумно предпочитая не связываться с потенциально превосходящим в боевых навыках противником — на моментально напрягшего все мышцы Даню.  Доли секунды хватило на тоскливое наблюдение за реакцией дерзкого воробушка: в момент готовый к нападению, тот даже не попытался уйти с траектории прыжка, не стал закрываться или принимать оборонительную позицию — не то не видел в старом друге реальной угрозы, не то давно был лишен всякого инстинкта самосохранения, как и страха перед болью или потенциальными травмами. Имран заметил боковым зрением едва уловимое движение его руки, подсказывающее направление вероятного удара и потенциал ущерба белоснежной лошадиной улыбке, но успел перехватить плечо Бени, до автоматизма отточенным манером без особого напряжения уложил его лицом в траву и на всякий случай триумфально оседлал его зад, затем наклонился и тихо прошептал на ухо ехидное «Воу, полегче, красавчик».  Более всего в сложившемся кинематографично комическом положении забавляло его то, что спасти товарища из бойцовского захвата активно пыталась только его «жертва» — пока Даня тщетно кряхтел «Пусти его, ебанутая ириска!» и безуспешно тянул свою пассию в сторону, остальные счастливо хохотали, находя ситуацию крайне уморительной.  — Драгоценный мой, — громким и бесконечно дружелюбным голосом обратился к Бене Имран, намеренно незаметно ерзая по его пятой точке. — Я человек мирный и конфликтов избегаю, но за Данечку зарэжу. Еще одна такая попытка, и твои красивые рельефные руки будут жить своей жизнью. Одна в Купчино, вторая на Парнасе. Тщетные Данины потуги стащить его за талию с жалобно трепыхающейся жертвы не увенчались успехом, так как держала несчастного не грубая сила, а гравитация в сочетании с болевым приемом, тогда как сам Имран был предельно расслаблен и преисполнен собственного злорадства — настолько, что не приметил подошедшей сзади высокой девушки с формами профессионального тяжелоатлета. Она не без усилий, но вполне оперативно заставила его подняться на ноги, схватив за ворот, как нашкодившего щенка.  — Что за римская борьба без рефери?! — голос ее оказался чрезвычайно мощным, и Имран даже сморщился, в нежелании порвать футболку послушно следуя за ее рукой. — Нельзя трогать Бенечку! Он нежный! — Ната, блядь, пусти моего мужика, он спасал меня! — завопил Даня, влезая между ними и пытаясь загородить его собой, прежде чем тот успел ляпнуть, что он-то как раз в курсе, насколько нежный.  — Я оставила вас на пять минут! — она отпустила Имрана и обернулась к пострадавшему. — Каким раком вы успели устроить махач за пять минут?! Когда все немного успокоились, оказавшийся ее супругом Вася подвинулся, уступая девушке место на куртке рядом с собой, после чего она предложила отчасти сконфуженной, отчасти все еще ржущей компании начать знакомство заново и представиться друг другу более цивилизованным путем.  — Это Имран, он теперь мой хахаль, — вздохнул раздраженно Даня, коротко обрисовав нетривиальную ситуацию. — Мы стали встречаться после того, как он спас мне жизнь. Лицо ее, до того суровое, хоть и украшенное ярким макияжем в обрамлении блестящих темных волос, смягчилось, не явив и намека на удивление. На фоне уткнувшегося лбом в колени Натана, угрюмо отвернувшегося Бени и восторженно-шокированных, переглядывающихся и мотающих головами Стаса с Васей она являла собой благодушное, деликатное принятие, заодно наглядно демонстрировала, почему королева в шахматах ходит как ей вздумается и кому в действительности принадлежат лавры лидера «компании братанов».  — А расскажи, как он тебя спас? — обратилась она к Дане, когда беседа постепенно перетекла в мирное русло.  — Я поцапался с группой чуваков с Апрашки, — начал тот, в смущенной признательности поглядывая на нее. — Они б меня, по ходу, прирезали и выкинули где-то... Но он меня, типа… отбил. Потом отвел в тачку, дал холодное приложить что-то… вроде. Напоил, накормил. Я там отрубился, но он меня не кинул на улице, а привез к себе. Дал отдохнуть, оттер рубашку от кровищи… — А потом выебал в жопу и тебе понравилось? — беззлобно предположил Стас. — Нет, просто позаботился обо мне и утром отвез домой. Никаких контактов не оставил… Сука, я за ним недели три по ебаной Апрашке гонялся, — Даня сердито покосился на новообретенного кавалера. — Вот вы все… Вот хоть один из вас потащил бы к себе домой бухущего в говнище челика с перегаром и в кровище, который еще засирает ваших земляков? Да хуй там… Кто так щас делает вообще? Никто, блядь… Только этот… Я на него запал из-за поступка. А уже потом вот это все… ресницы-губы-елда.  Имран искренне наслаждался его интерпретацией их первой встречи, каждый раз обрастающей все новыми деталями и подсвеченной под разными углами в зависимости от слушателя. Куда более подробную и экспрессивную версию он имел радость выслушать накануне вечером, в первую субботу сентября, когда ознакомился с изменчивым прогнозом погоды и решил отметить, вероятно, последние солнечные, хоть и прохладные выходные очередным свиданием в такой беспроигрышной экспозиции, как предзакатный морской берег.  Сладкая цитрусовая свежесть от Даниной шеи уютно вклинивалась во влажный, чуть пахнущий водорослями бриз, тщетно пытавшийся проникнуть под плотный плед, которого хватало, чтобы укрыть обоих. Беспокойному воробушку мирно не сиделось: он то ерзал, стараясь поплотнее вклиниться Имрану под бок, то лепетал косноязычные оды его «янтарным глазам», коралловым губам и прочим геологическим ценностям, то пытался запечатлеть эти ценности на камеру телефона, затем отвлекся на море и чаек, вскоре выманивших его из укрытия хулиганским порывом за ними погоняться.  Набегавшись, раскрасневшийся и повлажневший, он снова влез под покрывало и притих, сумев продержаться без излишней активности до первых звезд на фоне тонкого месяца, понаблюдав за которым, ревниво выразил свою неприязнь к яркой в вечерний час Венере, преступно близко к нему подобравшейся, несмотря на законные права Земли на собственную спутницу. Собственнические взгляды и крепкие объятия привели умиляющегося Имрана к оптимистичному предположению, что в ближайшее время ждать от того подножек в виде загулов налево не следует.  Задумавшись о таких экзистенциях, как вечная борьба либидо и мортидо, инстинкта размножения с инстинктом самосохранения или же таких единовременных и взаимоисключающих человеческих стремлений, как тяга к промискуитету и моногамии, Имран упустил из внимания момент, когда тон собеседника сделался несколько сварливым.  — Я, конечно, не распрекрасный Додик, — известил он, нахохлившись. — Но зато розетку могу починить. А он, судя по патлатой башке, не смог.  — Откуда ты знаешь Додика? — вырванный из размышлений знакомым именем, Имран ухватился за него, не желая упустить шанс отыскать подтверждения или опровержения многоуровневым теориям заговора, бесконтрольно порождаемых сознанием.  — Из бара, — делиться подробностями осторожный Даня не спешил.  — И часто ты там бываешь? — усмехнулся он, не собираясь отступать.  — Был разок, а че? — тот с удвоенной силой закопошился, не выдержав пристального взгляда, чем навел на себя еще больше подозрений, после чего будто принялся оправдываться. — Ты ваще в курсе, что тя хуй отыщешь в этом сраном Вавилоне? Я, как лошара последний, шлялся по Апрахе, таксопарки все обзванивал, грю, у вас есть лысый брутальный хер на синей шкодине? Я ж, блядь, даже имя твое не запомнил. Потом как-то залетел к Игорюне, у него там ебарь прям на нем, бесплатно, без регистрации. Я охуел такой, а он потом грит, что его бывший ебарь — это твой бывший еба… Ну… Бойфренд. Додик этот. Ну и… Мы пошли к нему. В тот бар. — Я думал, тебе Ахмад подсказал, — нервно усмехнулся Имран, судорожно перебирая в памяти лица претендентов на роль судьбоносного посредника, выступившего в роли купидона и по совместительству любовника и Додика, и некого Игоря.  — Это еще кто? — прищурился Даня недовольно.  — Рафик.  — Ну а я ебу, что ты водишься с этим шавермистом? — возмутился он искренне. — На него ж сначала выйти надо было каким-то хером. Ты ваще смекаешь, ниндзя в ночи, блядь, что у меня не было ни имени, ни номера тачки, ни другой инфы, ни корешей среди ментов… Иди найди, блядь, лысого хача-бомбилу в миллионном городе. Если б у тя была черная бэха, я б тя в жизни не вычислил. — Так ты все-таки знаком с Алилом? — на всякий случай уточнил Имран, припомнив любимого железного коня старого знакомого, не так давно одарившего взъерошенного воробушка парой «сапфиров».  — А это кто? — нахмурился Даня.  — Знакомый автомеханик с бэхой, — отмахнулся он, стараясь не сходить с намеченной тропы и в то же время следить, чтобы интонации не становились слишком строгими. — Меня это и удивляет, что ты меня отыскал без точных данных и доступа к ним. Такого никто до тебя не делал. Зачем? Просто потому, что я тебе понравился? Ты приложил столько усилий, потом прождал столько часов. С какой целью? — Да хуй знает, — пожал тот плечами и отвернулся словно в смущении. — Понравился, блядь… Ты как сказанешь иногда… Мне просто надо было, понимаешь? Я должен был.  — Кому должен? — подтолкнул его Имран, чувствуя, что приближается к разгадке.  — Тебе, — Даня вздохнул и несмело обнял его за руку, уткнувшись носом в плечо. — И себе.  «Бедный маленький моссадовец», усмехнулся он про себя, поглаживая пальцами отрастающие упругие кудри и с недолгой паузой позволяя тому собраться с мыслями. И все же вскоре с его стороны последовала повторная настойчивая просьба поделиться более подробной историей нелегких поисков, а также мотивом.   — Ну, бля, короче… — вид того сделался раздраженно-виноватым. — Я сначала ващет не собирался, но потом чет... Думал, думал про тебя… Лан… Это будет звучать дико тупо, но ты сам хотел, так что… Помнишь утро, когда ты меня закинул домой? Я чет тогда… Ну, знаешь, не хотел к мамке идти. Сидел, думал. Про себя, свою жизнь. Про тебя. И в башке как бы… Как будто чет повернулось, понимаешь? Я думал… Вот ты такой… Не знаю, как объяснить. Пошел, в общем, к Игорехе, приперся и такой начал ему втирать, хуй знает, почему, растерялся, типа… Хаос такой в башке был. Грю, встретил телку, охуенную такую. Ну не говорить же, вот так прям, что… Я ж типа нормальный, все дела. Хотя Игореха сам вообще пидор и, ну, не боится говорить, все знают. Но он такой, знаешь… Ему похуй на всех. И всем почему-то похуй, что он пидор. Он такой типа… Безопасный пидор, как из кино. Типа, пра-ативный, его даже бабки любят. И никто не пиздит. Но он сам кого хочешь отпиздит. Ну и я за него ебла разбивал, он мой друг все-таки… Короче, я грю, телка пиздец охуенная, такая ваще, прям не могу, ща сдохну от любви, а он грит… Ну… Спалил типа в итоге, что не телка. Кароч, он впрягся в мою сексуальную драму, и мы сначала начали все эти твои таксопарки обзванивать, искали лысого мудилу с бородой и синей тачулей, и чтоб имя на «И». Игорюня им потом ваще стал говорить, что мы из ментуры и доки потеряли, но так только хуже стало. Я забил, решил так караулить, у киоска того. Пару ночей шлялся, меня даже в приемнике закрыли как-то, хотя я ни к кому не доебывался. Все блядские ларьки на Апрахе обошел, ты не мог с еще более всратым именем родиться, Идан ебаный? Шароебился там, как дебил, и нихуя. Шли годы, бурь порыв мятежный… Рассеял образ твой к хуям… В общем, прошло хэ зэ сколько времени, я как-то опять завалился к Игорехе, а там хач. Ну, типа, настоящий, христианин. Такой красивенький, сладенький, аж до блевоты, еще и жарит моего кореша в очко… Я охуел, ушел. Потом они закончили, позвали чай пить. Сидим, пьем, я такой в ахуе все еще, а Игореха давай меня палить перед этим пидорасом, что я, типа, запал на черножопого на синей тачке, имя не знаю, найти не могу, страдаю, плачу по ночам в подушку и грустно гоняю лысого… на лысого, ха-ха. А он такой — о, чуваки, а у моего бывшего как раз бывший подходит под ваш фоторобот… — Карен? — обреченно вздохнул Имран, поспешно припоминая, с каким таким Игорем мог встречаться упомянутый тип, если единственного общего знакомого с этим именем на дух не переносил… Как, к слову, и самого Имрана, и потому фоном вставал вопрос, что еще он мог наговорить наивному воробушку.  — Карен, Армен, не помню, — дернул плечами Даня. — Подогнал адресок, мы пошли в гости к этому Додику, а у него там… Ой, те лучше не знать. Хотя бля… Это ж твой бывший. Знаешь, ириска, вот ты пиздец какой хитровыебанный. Как эта блядская теория струн.  — Теория струн, — хохотнул Имран неожиданному выводу эпичного рассказа, самым внезапным способом соединив события крепкой логической цепью в его голове. Не до конца осознаваемое напряжение вдруг спало, и от облегчения он не удержался от возможности пошутить над настороженным собеседником. — Драгоценный, это называется сольфеджио.  Пару секунд тот сверлил его нечитаемым взглядом, не издавая ни звука, затем медленно и глубоко вздохнул: — Ну… Зато ты красивый. Я еще чет подумал тогда, — продолжил он неуверенно. — Ну если вот этот ебаный пиздец ему понравился, то я точно понравлюсь. А то до этого стремал, что я… Ну… Не важно. Типа… Не вышел еблом. Но потом смарю на этого мопса и…  Закончить Имран ему не позволил, пару раз хрюкнув от хохота, как печальный представитель упомянутой плоскомордой породы.  Новые обстоятельства нивелировали опасения за собственную безопасность, хотя он даже поймал себя на легком тоскливом сожалении, что более не сможет в мыслях автономно играть сам с собой в детектива и подозревать нового ухажера в связях с израильскими спецслужбами. Истина, по своему обыкновению, оказалась удручающе незатейливой и довольно конфузящей, принесла ему легкий дискомфорт и несколько неприятных воспоминаний, а также убедила в который раз, что всей историей мира с древнейших времен управляет неподвластная прогнозам и статистике, абсурдная и лишенная всякой логики Случайность.  Неплохо зная характер сыгравшего роль купидона-любителя Карена, Имран с легкостью предположил, что при виде Дани тот не имел никакой нужды делиться компроматом: один только вид борзой птички в совокупности с речевым портретом и претензией на статус бойфренда явились бы достаточно эпичной и, стоит сказать, справедливой местью со стороны его давнего неприятеля. Следовало ожидать, что теперь именно благодаря Карену об их союзе будет осведомлена вся городская тематическая рать, охочая до сплетен и чужого белья. Джеффри, как самый смелый, счел бы выбор Имрана следствием спонтанно пробудившейся непреодолимой тяги к экзотике; Джабраил наверняка продолжил бы плеваться и верещать о самом позорном пятне на их и без того подмоченной репутации; Рахиль, кажется, смирилась и отчаянно пыталась выскрести из сложившихся обстоятельств весь конструктивный потенциал. К счастью, из них четверых мнение окружения беспокоило только нарочито маскулинного Джабу.  И все же Имран никак не мог ожидать, что встреча с несчастным Беней окажется не единственным казусом, определившим атмосферу тех насыщенных выходных — будто бы факта, что его новый кавалер дружил с этим конеподобным атлетом со школьных времен, а также был знаком с сердцеедом Кареном, посещал бар неоднозначного Додика и страдал от внимания авантюриста Сахарова, было недостаточно. Не считая Бени, всех этих персон можно было отнести в категорию случайных знакомств, однако в ближайшем кругу тревожной птицы вскоре обнаружился некто, с кем Имран… Скажем так, был знаком несколько ближе, чем того желал.  Ничто не предвещало невзгод в его устаканившемся, умиротворенном мире, наконец-то полном пылких ласк самого физиологического толку, когда в один погожий день они с Даней зашли в парадную дома на Турку с полными продуктов пакетами и пролетом выше заслышали шаги, показавшиеся тому знакомыми.  — О, Игореха! — обрадовался парень, взмахнул ношей и расплылся в широкой улыбке. — Че, как жизнь? Имран даже не пытался скрыть секундный шок, когда им навстречу триумфально снизошел — иначе не сказать — одиозный субъект, старательно копирующий узнаваемую походку Джеффри и на его же манер прикрывающий веки над гаденькой полуулыбкой. Внешне этот холеный брюнет с аккуратными чертами лица и пугающе черными, пронзительно-холодными глазами по его меркам был по-прежнему сугубо притягателен, однако в манере себя держать имел нечто неизменно отталкивающее. Притормозив и убедившись, что Даня стоит к нему спиной, Имран с усиленной мимической экспрессией беззвучно и максимально членораздельно произнес «Ну нихуя себе», словив ответный довольный взгляд торжествующего ехидства.  — Вы что, съехались? — ненатурально изобразив удивление, заявленный лучшим другом его пассии «Игореха» остановился напротив на две ступени выше и оценивающе осмотрел обоих с ног до головы.  — Ну, почти, — засиял Даня, со счастливым оскалом обернувшись к успевшему привести лицевые мышцы в благодушный покой Имрану.  — Игорь Левин, — впервые представившись паспортным именем, тот с театральной приязнью протянул руку для «знакомства», явно наслаждаясь своим информационным преимуществом.  — Че, как, братишка, — Имран пожал ее, заодно сдернув его со ступеней на пролет, якобы для дружеского объятия, и похлопал по спине ощутимо сильнее необходимого.  — А мы с тобой уже пили на брудершафт? — гротескно изумился тот.  — А я по маме тоже Левиев, — вынужденный теперь поддерживать нарочитое веселье, уведомил он, панибратски встряхнув его за плечи.  — Таки шалом, братишка! — скепсис за фальшивой приветливостью намекал, что подобное родство «Игореху» скорее тяготило. Старательно делать вид, что до сих пор не встречались, прикрывая взаимный дискомфорт не самыми этичными шутками, им пришлось недолго: спустя пару минут неадекватно громогласных восклицаний на одесский манер хмурый Даня окрестил внезапный дуэт из лучшего друга и партнера «жидомасонским заговором». Спетость их далеко не интеллектуального юмора не показалась ему подозрительной, по всей видимости, сугубо из-за розовых окуляров глубочайшей влюбленности.  Вторая волна изумления накрыла Имрана после того, как «новый знакомый» невозмутимо пригласил их на собственную свадьбу в качестве шафера с парой, и только постфактум он сообразил, что на грядущем мероприятии с высокой вероятностью в числе зрителей окажется цвет той самой тусовки, наверняка снисходительно сочувствующей его отношенческому «дауншифтингу». С другой стороны, согласившись на эту не последнюю в любого формата церемонии роль, они и сами цинично могли в назначенный день ее саботировать. Неожиданное возмущение пробудилось внутри по причине не вполне типичной: не особенно обеспокоенный сторонними суждениями о себе, он остро ощутил предательскую несправедливость в отношении наивного Дани, сделавшегося не более чем средством — тем более со стороны того, кого тот считал близким человеком и кому всецело доверял. Представление, сложившееся у Имрана об Игоре в период их, как он это мысленно именовал, тесного общения, допускало безболезненное соседство в том дружбы с неким индивидом и последующее прагматичное использование такового для своих не самых благородных задумок. Оставалось загадкой, как наблюдательный и чуткий воробушек не чуял в своем «кореше» угрозы. Отговорившись, что оставил в бардачке зарядное устройство, он спустился во двор, закрылся в машине и вознамерился вызвонить горе-жениха, не сразу сообразив, что в новом телефоне отсутствует его контакт. Гипотетически Имран мог бы написать ему в одной из социальных сетей, но не желал быть пойманным онлайн прозорливым Даней; быстро восстановить старый аккаунт не получилось, хранящий все номера Артушка сонным голосом любовно обложил его трехэтажными эпитетами, а на сообщение первым спустя несколько долгих минут отозвался общительный завсегдатай одного из сомнительных заведений, лица которого он даже не помнил.  — Слушай сюда, купидон-любитель, — начал было он, расслышав драматическое «Таки шалом» в бесконечно усталом выдохе. — Одно слово, и я тебе… — Что, кишки выпустишь? — заверещала трубка в притворной панике. — На шаверму покромсаешь?  — Ты знаешь, я не церемонюсь, — он намеренно расслабил артикуляционный аппарат, позволяя в момент проступившему акценту усугубить впечатление.  — О да, испытал на собственной шкуре, — перебил его Игорь, нервно хмыкнув. — Да успокойся ты, чуркобес психованный, я не враг. Во всяком случае, в том, что касается моих друзей. Хотя не уверен, что ты сталкивался с таким понятием, как «друзья». Но тебе стоит зарубить себе на хую, что его благополучие в моих интересах. Мне плевать на тебя и твои, скажем так, былые победы, все, зарыли топор войны, ну или кинжал, как тебе угодно. Но это я резиновый, встал, отряхнулся и пошел, а он беззащитный, как щенок, так что даже не вздумай играть с ним в эти все свои… Я слишком много сил за все эти годы положил на то, чтобы из этого дурного скворечника нахер не улетела кукушечка… — И именно поэтому ты решил нас свести, — усомнился он, прервав пространный монолог, затем потребовал без лишних расшаркиваний: — Давай-ка быстро подтер все палево. — Ты идиот? — риторически поинтересовался собеседник без особой надежды. — Я все удалил, как только понял, в какую навозную кучу… Хотя нет, в какую навозную гору, в гребаный Эльбрус говна вляпался мой бедовый Данечка. Только тебя ему в жизни не хватало, шизофреника ебанутого… — Не хватало до кучи, — не сдержался Имран, невольно прыснув. — А ты, я смотрю, клинья к нему подбиваешь? Старая добрая френдзона? А я теперь играю роль открывашки в твоем коварном плане? Потом пожалую с царского плеча? У нас с тобой уже прямо алгоритм вырисовывается… Шипящее «Да пошел ты на хуй» сквозь зубы лишь подтверждало догадку о причине столь неоднозначной реакции. — Что ты за друг такой, если позволил наивному птенчику вмазаться в такую феерическую навозную гору? И ты никак не станешь пытаться это предотвратить? — поинтересовался он куда миролюбивее. — Будь моя воля, тебя б уже на «воронке» обратно в аул везли, — уже не скрывая раздражения, признался Игорь. — Нет, не стану. Три причины. Первая — у нас ситуация патовая. Мы оба достаточно разумны, чтобы не топить того, кто утащит второго за собой. Но даже если надавить я не могу, то усложнить жизнь — вполне. Вторая… Знаешь, хотя везде, где ты идешь, остаются одни разрушения, я, к своему великому сожалению, видел в тебе остатки человечности. Так что даю тебе шанс. Всего один, хотя ты и этого не заслуживаешь. Оцени мой широкий жест по достоинству. И не буду пока пытаться вас с ним разосрать. Но имей в виду, я держу руку на пульсе. — Правильно, будь умным человеком и не лезь, — кивнул Имран в покровительственном одобрении. — Если хочешь жить долго и хорошо, молчи и улыбайся.  — Я это и делаю! — почти закричал собеседник. — Но если ты его обидишь, я тебя лично мусорам сдам, а они уже перенаправят на родину, чтоб там их местные коллеги тебя в буквальном смысле на шашлык пустили. — Они будут заняты, тебя по кускам по городу собирать будут, — лениво пообещал он, мысленно ставя под сомнение любого рода благородные намерения собеседника. — А какая третья причина? — Не знаю, как ты это сделал, но я никогда в жизни не видел его таким… — помолчав с секунду, задумчиво выдал тот. — Одухотворенным. Так, все. Мы с тобой не знакомы. Ты троечка-нищеброд и бомбишь на таксо, я десяточка и мажор, который юзает таксо. Живем в разных социальных слоях и не пересекаемся. Заслышав короткие гудки, Имран отложил телефон и прислушался к собственному пульсу — мерному и неторопливому, затем к сознанию — цельному, трезвому и предельно ясному, глубоко удовлетворенный сложившейся в логичную картину головоломкой, хоть та и походила на очередной поджидающий его за поворотом достойный водевиля фарс. В прикрытых благородными сентенциями деструктивных намерениях старого знакомого он даже не сомневался, и в то же время находил себя перед ними практически неуязвимым… За исключением скребущегося где-то на задворках раздражающего непонимания, в какой именно момент Данино мнение о нем сделалось хоть сколько-нибудь ценным.  «Не его, а Зои», — поправил он себя мысленно. Первым сделавший шаг к примирительному компромиссу, при желании Игорь незначительным усилием мог нанести серьезный урон его репутации перед немногочисленным семейством Новиковых. И если на уши Дане можно было бы в таком случае навешать хитросплетенной лапши, то в глазах его матери Имран неожиданно для себя обнаружил нечто ценное — отражение того, кем всегда хотел казаться и никогда не мог. «Хорошим сыночкой», — ворчливо подсказал Джеффри.  Нацепив привычную улыбку, он поднялся в квартиру, являя собой само благодушие, однако позднее перед сном долгое время разглядывал потолок, выстраивая стратегию поведения на случай непредвиденных перипетий его новых отношений. Вероятно, прыткого воробушка с его порывами к спонтанной социопатии не оттолкнули бы внезапные скелеты в его шкафах — ни мексиканские нарядные красотки с намарафеченными черепами, ни повисшие на зацепившихся за ветки парашютах истлевшие десантники. А если и оттолкнули бы, максимумом, коим грозил ему Даня в качестве кары, было самоустранение из его жизни.  Ничтожность до сих пор затраченных на него усилий весомо облегчала потенциальное сожаление. Положа руку на сердце, Имран все еще не до конца понимал, зачем ему этот парень, по всем параметрам бестолковый и не привносящий в жизнь каких-либо позитивных перемен. Волноваться о таковом всяко было глупо, даже если порой и казалось, будто где-то глубоко внутри он начинает что-то… чувствовать? Разум цинично парировал, что страх упущенной возможности нередко мешает все карты, что на деле он просто успел войти во вкус, ощутив на собственной шкуре, каково это — быть объектом безусловного, фанатичного обожания и щенячьей преданности, которую жаль было терять. Помимо прочего, подобное эксцентричное окружение повышало Данины невеликие активы, превратив его из сомнительно-небезопасной затеи в потенциально любопытную шахматную партию. «Ну и что ты такое, маленький воробушек? — усмехнулся Имран мысленно, разглядывая мирный во сне курносый профиль жмущегося к нему боком любовника. — Я же тебе крылышки обстригу. Бритвой Оккама».  Еврейская тема Даню с того знаменательного дня захватила, взбудоражила и долгое время не отпускала, что вылилось в итоге в спонтанно всплывающие в его памяти жемчужины юмора настолько антисемитского, что в совокупности их хватило бы на полноценное комедийное шоу в баре для неонацистов. По возвращении в квартиру после эпичной беседы с Игорем Имран был встречен опасливым шепотом: — Ты че, реально жид? Что?! Галахический?!.. Охуеть… Вот это пизда… Ебаный нахуй, я не только Даня-хачедрочер, но еще и Даня-жидофил… Юляха ж тоже летом к бабке в Жидостан каталась… Масонский заговор, епта… Приворот… Проклятые сионисты… Следующие полчаса под смущенное шиканье матери он не мог перестать комментировать волнующую новость, сетуя на тайное мировое правительство и напевая бессмертный хит Высоцкого «Везде одни евреи». Зоя же, напротив, вдруг оживилась и с повлажневшими от приязни глазами принялась претендента в зятья допрашивать со страстью анекдотической «идише маме». — Со стороны отца я… Рахимов. Со стороны маминого отца Сайдумов, — выдал он первую попавшуюся, всплывшую в памяти фамилию, когда-то принадлежавшую однокласснику. — А по бабушкиной линии Левиев.  — То есть твой дед-мусульманин женился на бабке-еврейке? — продолжал вполголоса недоумевать Даня, начисто игнорируя обыкновенно знакомое ему чувство такта. — И че, какая религия победила в доме? А как они друг друга не поубивали? — У меня в детстве был кумир, — повернулся к нему Имран невозмутимо, хотя подозрительная проницательность того вновь возродила в голове ряд конспирологических допущений. — Невероятный человек, талантливейший танцор. Его отец, также мусульманин, после смерти первой супруги женился на еврейке, а сам он в свое время — на христианке. В советское время это мало кого удивляло.  Пока тот притих, изумленно разглядывая в телефоне фотографии упомянутого артиста и пытаясь вписать его образ в свои с душераздирающим скрипом расширяющиеся представления о мире, он вновь переключился на Зою: — По этой линии у нас все разъехались, часть даже на историческую родину, так сказать. Но связь с ними, к сожалению, давно утеряна. А вы представляете, моя дорогая, у меня в вузе был один товарищ по имени Ислам, очень мозговитый паренек. Так вот, он поступил в магистратуру в Москву, там обнаружил у себя какие-то корни, набил на груди татуировку, большую такую шестиконечную звезду, а потом вообще уехал в Израиль. Мы смеялись с его братом, что теперь ему надо сменить имя на Исраэль. Кстати, Данечка, тебе понравится, как сокращается это имя… — Ну? — покосился тот настороженно. — Срулик. Его крайне позабавил парадоксальный факт, что сам Даня — с поверхностного взгляда ходячий оплот бытовой юдофобии, — также будучи семитом по линии покойной бабушки, мог в любой момент сорваться в земли обетованные с папкой заранее заготовленных на всякий случай документов. Вопросом этим годом ранее предусмотрительно озаботилась Зоя, по ее смущенному признанию, после того, как он в центре Петербурга самонадеянно полез воевать с экипированными омоновцами. В какой-то мере это также прибавляло очков их сомнительному союзу: для себя подобный вариант экстренного отбытия Имран иногда лениво рассматривал на случай, если былые заслуги вдруг потянутся за ним из прошлого, о котором он предпочитал не вспоминать.  Извилистыми дорожками тема эта завела их в дебри музыкальных дискуссий, сколь приятных ему с Зоей, столь же удручающих для Дани, даже не пытавшегося скрыть привычное для матери возмущенное отвращение на лице, которое все до того набранные очки аннулировало. Не уверенный, что долго протянет с кем-то, испытывающим такие явственно негативные эмоции по поводу весомой части его внутренней жизни, Имран как-то во время поездки решил поинтересоваться у него, что же оставило столь травматический отпечаток в его отношениях с инструментом. — Это ж, блядь, пыточная, — пышущий праведным гневом, ответил он на вопрос, чем ему так насолила «музыкалка». — Меня там били и резали. Ножницами большими такими. Типа ногти, но вместе с пальцами. — Да ты что?! — театрально усомнился Имран. — И нотами били... — пожаловался парень, насупившись. — Ну, меня не, но у нас Гога был такой, вот его прям хуярили. У меня там училка была ебанутая, каждый урок втирала, что я идиот, я аж поверил. Я только сольфеджио любил и музлит. Спишь себе под Дебюсси, никто не доебывается. — А я с сольфеджио всегда по три двойки за урок приносил, — улыбнулся он, со вздохом припомнив коридоры своей первой альма матер. — Ты орал и всем мешал? — предположил тот, по всей видимости, основываясь на собственном опыте. — Нет, просто тупил, аж пот холодный капал от напряжения, — рассмеялся он, чувствуя разливающееся в груди тепло. — Но у меня были отличные преподаватели, одна вообще разрешала на экзаменах отсебятину играть и говорила потом, что это что-то малоизвестное за каким-нибудь знатным автором. И импровизировать разрешала. — А у нас одна ебнулась на голову и могла вместо урока вещать, что нельзя есть корову, потому что тогда мы попадем в ад и реинкарнируем в траву, — в угрюмом ужасе припомнил Даня, не разделяя его светлой тоски. — По ходу, она ее курила. Еще я постоянно где-то проебывал нотные тетради и учил одну и ту же муть по полгода. — На фоно? — отстраненно уточнил Имран, увлекшись на несколько секунд сокровенными картинами из далекого детства и одновременно стараясь вырулить из неизбежной пробки. — На гитаре… — недоверчиво поправил собеседник, затем вдруг встрепенулся. — Кто так говорит ваще, «фоно»?.. Мама на меня орала, типа, ты не чувствуешь музыку! У тебя вместо души тухлый кабачок! — Почему кабачок?.. — Да хуй знает, бабка их растит… — А как ты выбрал инструмент? — он никак не ожидал, что тот развернется к нему всем корпусом с видом жалобно-негодующим: — Я?! Выбрал?! Это антонимы! Или ты про перфоратор? А ты сам как выбрал пианину в горы тащить? — Я тоже не выбирал, — Имран успокаивающе погладил его по колену. — Бабуля привела меня в школу, я увидел пианину и влюбился, но дома уже была одна... Подвесная... На пузо вешалась. С одной стороны пианина, с другой тетрис. — А че ты музыкантом не стал? — чуть успокоившись, взглянул на него Даня с любопытством. — Ну, выступающим. Или в группе играть не пошел? Ты ж круто играешь, я слышал. — Понимаешь, дорогой мой, у нас в регионе занятие музыкой — не очень престижное дело, — без особого сожаления констатировал он, слегка подтаяв разумом от лестной оценки. — Ни один родитель не хотел бы такого для своего ребенка. Это, конечно, не значит, что там нет музыкантов или даже каких-нибудь групп, они есть, несмотря на то, что там… не то что бы творческая атмосфера. Но люди все равно играют свою музыку. Просто когда это не престижно, это влияет на выбор. И перспективы. Да и аккордеон — это больше женский инструмент. Справедливый вопрос «А здесь чего не пошел?» Даня, по всей видимости, стоически проглотил, интуитивно угадав чувствительную тему, вместо этого осторожно уточнил: — Если это не престижно, типа… Как тебя туда занесло? — А мне было все равно, что обо мне думают, — пожал плечами Имран, не желая вдаваться в подробности. — Я не мог не заниматься музыкой. — Знаешь, че? По ходу, ты — это, типа… Компенсация мамке за меня, — усмехнулся парень с неожиданным довольством на лице. — Ириска-пианистка. Против подобного расклада Имран ничуть не возражал и получал от общения с Зоей искреннее удовольствие, будто снова имел возможность снискать одобрение у кого-то из любимых менторов. Вечером вторника после смены он с радостью согласился заехать на ужин и в качестве гостинца принес пышный клубничный торт, в любви к которому она как-то повинилась мимолетом. Вечером среды отвез ее к врачу в другой конец города, в четверг помог затариться продуктами, на кассе не позволив заплатить и героически сражаясь с ее суетливым смущением.  На в целом понятное недоумение Дани, вопрошающего, для чего он это делает, он отвечал встречным изумлением, отчего у титульной нации не в порядке вещей такие обыденности, как забота о старших родственниках. Несмотря на весь опыт жизни в северной столице, его несколько задевало предельно потребительское отношение нового кавалера к собственной матери: тот в принципе не задумывался о ее комфорте и, похоже, не воспринимал как отдельную от себя личность — будто в действительности застрял в подростковом возрасте и видел в родителе скорее набор функций, чем человека. Осуждать его вслух Имран не решался, напоминая себе, что Зоя также несет за это ответственность, так как ее отпрыск, в конце концов, является продуктом ее же воспитания. Нравоучать его он не собирался, вознамерившись по возможности подлатать педагогические пробелы собственным примером.  — Я считаю, если двое договорились быть парой, то обязанности помогать родителям следует делить поровну, — аккуратно намекнул он в ответ на очередное замешательство.  — А у тебя много родаков? — вид Дани сделался испуганным.  — Нет, только мать, — успокоил он того, постаравшись спрятать за нарочитым весельем невольную горькую усмешку. — Она живет с сестрой, мы очень редко общаемся. Сестры обе замужем, о них заботятся мужья. Я через старшую пересылаю для мамы денег, она их принимает. Это наш… практически единственный контакт. Думаю, понятно, почему. — Тогда я это… — спустя десяток секунд молчаливого соучастия и робких поглаживаний по руке выдал парень. — Могу поделиться своей.  Диалог этот состоялся незадолго до их пешего путешествия вдоль вечерней набережной памятного тринадцатого сентября, сделавшегося для Имрана вехой в мысленной летописи его нового одиозного недоромана. Заявленный свиданием маршрут начался с разногласий в выборе парковой скамейки: в то время как его самого тянуло к творческой интеллигенции в Екатерининский, Даня предпочитал компанию бомжей в Юсуповском, где они вскоре и разместились в темном закутке под сенью еще пышных крон. Достойную бунинских аллей меланхоличную атмосферу сперва нарушало только тривиальное намерение оппонента слегка накидаться, как он выразился, казенным вином.  Наблюдая, как бодрый до сих пор паренек разочарованно кривится от перелитой в банку из-под газировки субстанции, судя по его же признанию — очередного пафосного презента от неугомонного интригана Сахарова, — Имран в задумчивости помимо досадной иронии судьбы отмечал внутри неожиданное удовлетворение тем, как кардинально этот бойкий воробушек отличается от своего так называемого лучшего друга. Наверняка за явно не случайным появлением в его размеренной пролетарской рутине сразу нескольких претендентов на жилистую руку и хрупкое воробьиное сердечко стоял именно Игорь — с осознанной задумкой ли или из любопытства внутреннего легкомысленного трикстера. Лестным для Дани, обескураживающим для Сахарова и обнадеживающим для Имрана фактом оставалось совершенное равнодушие первого к статусу и материальному достатку второго. Ответ на вопрос, не разделяет ли он стремления каждого уважающего себя юного сторонника уранических амуров найти щедрого спонсора побогаче, оказался весьма оригинальным: — А нахуя? — пожал он плечами, сверля бутылку глазами жестокосердного прокурора. — У меня уже есть папик. Шавуху мне покупает, на тачуле катает, на хату забирает валять. Молодой, красава ваще, с болтом как из порева. И вот таким вот говнищем не поит… Че мне еще надо для счастья? Я ж не шкура какая. Я электрик. Вот если б этот старый хер мне перфоратор подогнал, я б еще подумал… Но я уже се надыбал зачетный, так что все, нечем больше Данечку на живца ловить. Вероятно, упоминать всуе несостоявшегося ухажера своей непритязательной пассии не следовало даже косвенно: для того высказанный интерес сделался прецедентом, стершим этические барьеры для расспросов о таком чувствительном предмете, как «бывшие». Имран сдерживался, чтобы не начать картинно вздыхать и закатывать глаза, уставший от постоянного анализа, что именно на самом деле известно пытливому спутнику, и искренне не понимал, для чего ему столь не актуальная информация. Болезненный интерес к прошлому, по всей видимости, базировался на затаенной острой ревности или мазохистском желании сопоставить себя с вероятными конкурентами — делом, в общем-то, гиблым, так как любое сравнение с ними оканчивалось бы явно не его в пользу.  Вслух, Имран, разумеется, утверждал обратное:  — Сейчас я с тобой и из всех самых красивых и самых успешных выбрал именно тебя. И я не хочу, чтобы ты ставил мой выбор под сомнение, — он понадеялся на достаточную убедительность интонации, опустив вертящееся на языке «Потому что сам постоянно это делаю». С завидным упрямством и поразительно тонкой «чуйкой», позволяющей эквилибристски балансировать на краю пропасти, Даня-таки сумел на долю секунды разозлить его, после чего сам принялся спешно разряжать обстановку историями из детства, достойными какого-нибудь «Ералаша», если бы в данной передаче напрочь отсутствовала цензура. Одна из историй по достоинству могла быть оценена только громких хлопком характерного жеста, в народе именуемого «фейспалмом». Начиналось все как не самая безопасная, но в общем-то стандартная шалость не обремененных интеллектом девятиклассников: окрыленный скудными и ненадежными представлениями о химии, герой этого автобиографического опуса стащил где-то небольшое количество сухого льда и вознамерился спустить его в унитаз дамской уборной, для чего вместе с подельником не побрезговал нарядиться девицей.  — Там, кароч, такое было!.. — округлил он глаза благоговейно, замахав руками. — Прям как в «Гарри Поттере»! Но мы не досмотрели, драпанули оттуда, чтоб не спалили. Там еще, прикинь, дискач был в актовом зале, темно, половина старшеклассниц прибухнувшие, я даж потанцевал с одной, пока она не просекла, что я, ну, Даня. Но ваще это у нас была прям реально операция, как в сериале про шпионов. Игорюня подкинул идейку, он тоже у нас учился, тока на класс старше. Его подружанька мерзотная, ну, то есть красивая, просто такая вся из себя элита, Варя звали, вот она мне платье дала розовое, прозрачное такое, в дебильный цветок. Полжопы наружу, пиздец, шалава получилась, но для миссии покатило. Кароч, мы свое грязное дело сделали, застремали и съебались обратно в зал, прям так, в бабских шмотках. Я хотел там переодеться, но где-то просрал рюкзак и решил, что похуй, когда я еще голый по школе погоняю? Потом эта Варя, глиста тупорылая, наехала, типа, верни ночнушку, и я, кароч, остался в труселях. Думаю, ну не уходить же с дискача, тем более, там старшие девахи тоже стриптиз устроили и в лифаках дрыгались. Ну, в топиках таких, но все видно прям. Потом Стасян с Беньком притащили пачку сока, а там водяра, нам всем прям похорошело, отвечаю, а тут еще Игорюня «Ду хаст» поставил, его вообще по жизни юзали как диджея. Я чет решил к нему влезть на сцену и делал вид, что я типа рокер-гитарист. И тут, кароч, Шурка, пиздючка одна, мы с ней по жизни цапались, херак меня за труселя вниз. По ходу, чтоб я слез. Но я-то остался, а труселя нет. И я такой стою перед всеми одиннадцатиклассницами с хером наружу, еще и к Игорю голой жопой, хэ зэ, что хуже, и думаю — че теперь, как в фильмах американских, выбегать, как чел из сортира с трухарами на лодыжках? Подумал, кароч, ай, нахуй, и зашвырнул их ногой куда-то в сторону телок. Это, типа, как рокеру на концерте стринги в рожу кидают, тока наоборот. Но я в кого-то попал, чесслово. Если б не попал, меня б по ходу не стала так быстро дежурная училка по этажам гонять, как в «Том и Джерри». Мамку потом к директору вызывали, я, естесна, пиздюлин дома отхватил… Еще думал, батя башку нахер оторвет, но он тока поржал и по спине похлопал. А Шурка, паскуда сраная, меня после этого до конца девятого дразнила про маленький хуй. Хотя все пацаны сказали, что нормальный. Даже Игореха. А он-то шарит.  К концу остросюжетного повествования, усугубленного живейшей мимикой и активной жестикуляцией автора, Имран уже не понимал, должен ли продолжать смеяться или начать плакать, потому два этих действа с переменным успехом совмещал.  — Кстати, мне вот всегда было интересно, зачем рэперы так активно машут руками во время выступления? — поинтересовался он, поймав невольную ассоциацию и не сразу осознав, какие беды рискует на себя навлечь. — А ты пробовал ритмично читать с такой скоростью? — встрепенулся Даня, в ту же секунду потянувшись за телефоном. Нескольких минут эстетической пытки в виде пассажей, рядом с которыми спутник виделся ему гением высокой словесности, хватило тихо паникующему Имрану, чтобы увлечь его в романтический променад красноречивыми живописаниями, как хороша в вечерний час Нева, окутанная благословенной тишиной.  — А я еще там в сортире на ся в платишке попалил в зеркале и подумал — вот это краля, если ноги побрить и парик, ну и прыщи замазать, — скромно поделился Даня, кокетливо отираясь плечом о его руку, явно все еще довольный произведенным впечатлением. — Но ваще, если так прикинуть, из тя тоже краля б реально охуенчик получилась. Если бошку побрить с другой стороны. Ну, снизу, типа. А не сверху.  — Спасибо, дорогой, — поблагодарил его Имран, мысленно согласившись, попутно забрал из его рук бутылку и выбросил в ближайшую урну.  Миновав полумертвых сфинксов и недобрую старушку у подножья памятника Ахматовой, передохнув под лиственницей в Таврическом саду, они неторопливо отправились по Кирочной и Пестеля домой, постояли у погоревшей Анненкирхе, когда-то так любимой Рахилью, набрели на «Памятник оребушку», как окрестил Даня бронзовую птицу на стене Фонтанки, полюбовались на коней на Аничковом мосту, прошлись по Невскому, заглянули в полуночную кофейню у филармонии, свернули перед Казанским на Грибоедова… Окрыленный поэтическими экзерсисами, Даня то и дело припоминал какие-то стихотворные эпизоды, цитаты не то из своего любимого псевдоинтеллектуального «рэпчика», не то из какого-нибудь Мандельштама, и единственным эффективным способом унять этот неуместный, хотя и забавный творческий ключ оказались долгие поцелуи в тени ниш и причалов, на некоторое время вынуждающие его одухотворенно замолкать.  К обоюдной радости взяв щедрую плату за безграничное терпение натурой, субботним полуднем Имран вернул его матери в состоянии более чем удовлетворенном, а к вечеру воскресения заехал уже за ней самой, нарядно разодетой и благоухающей им же подаренной «Мадемуазелью». Поначалу он планировал пригласить ее вместе с сыном на утреннее представление «Князя Игоря» и фоном радовался возможности увидеть зрелищные, торжественные декорации этой оперы из партера, однако слишком поздно спохватился, и билетов на приличные места в кассе не оказалось. Просить об услуге работающего в театре Андрейку не хотелось, да и Даня с кислейшей из мин заявил, что один Игорь в его жизни уже имеется, и не какой-то там князь, а целая королева, второго его нежная психика не потянет, и вообще, ему надо к корешу на продолжение татуировки.  В итоге в седьмом часу они с Зоей вдвоем отчалили наслаждаться «Бахчисарайским фонтаном». И хотя в целом Имран балет не жаловал, с интересом смотрел разве что в оркестровую яму и под конец действа обычно отчаянно боролся со сном, постановка произвела на него неожиданно сильное впечатление, в том числе благодаря не умолкающему в голове сварливому голосу внутреннего Артушки, едко комментирующему страсти героев: «Вай, Зарема, глюпий женщинь, зачем зарэзаль конкурентку на глазах у хана, я не розумию, — причитал тот, вынуждая Имрана с усилием сдерживать смешки. — Есть же столько способов тайком ее травануть. А эта Мария, овца наивная, еще более глюпий. Ты шляхта или где?! Все равно ж помирать, какая уже нахрен разница? Зарезала бы хана в отместку за хахаля, а потом себя заодно. Гордо, достойно, эффективно. Сообразно цели. А сам Гирей? Ты посмотри на этого индюка напыщенного, что это вообще за хан такой, которым яйки управляют? Страшно подумать, куда он приведет государство… Мыслил бы дальновидно — не стравливал бы девиц у себя в тылу, да и как можно заснуть рядом с женщиной, у которой ты мужика на ее глазах прикончил? И вообще, все это сплошная культурная апроприация, где вы видели столько полуголых татар?!..» «Все претензии к костюмерам и Пушкину», — мысленно отвечал ему Имран, надеясь, что Зоя воспримет его напряженную улыбку как одобрение происходящего на сцене. Ее же восторг был вполне ожидаем — Даня пару раз упоминал о материнском увлечении сериалом «Великолепный век» и тюркской эстетикой в целом.  После спектакля она смущенно отнекивалась от настоятельного предложения завершить вечер походом в соответствующий атмосфере ресторан, справившись со скромностью только после многословных комплиментов и убеждений, что ее прекрасные наряды должен видеть свет. В похвалах Имран даже не лукавил: длинные волосы она уложила в замысловатую высокую прическу, а ее атласное голубое платье элегантного, сдержанного кроя в сочетании с изысканными манерами заставляло его чувствовать себя сопровождающим, по меньшей мере, королевской особы и тешили эго — как люксовый автомобиль или скроенный по фигуре дорогой костюм, вместо которого он щеголял теперь в своем единственном подходящем для таких заведений черном пиджаке.  По невероятно удачному стечению обстоятельств (таковым он эвфемистически нарек земляка-официанта) для них возле окна с живописным видом прямо на Невский отыскался столик на двоих, на котором помимо заказанных блюд вскоре возник «комплимент от шефа» в виде ажурного десерта, окутанного подозрительной лиловой пеной. Отсмеявшись и эмоционально обсудив композитора, хореографа, харизматичного дирижера, сонного литавриста, ведущих танцоров, декорации и спорное либретто, они притихли ненадолго с улыбками на лицах, задумавшись каждый о своем.  Имран не осознавал прежде, как скучал по таким непринужденным, увлекательным беседам с кем-то, кто не только был всецело погружен в драгоценный для его души, несправедливо отошедший на второй план мир музыки, но и прожил всю жизнь в городе, с которым он в последний год окончательно примирился и сроднился. Он с нескрываемым удовольствием слушал ее истории об учебе в консерватории, о студенческих курьезах и любимых произведениях, о жизни в целом, семье и сыне. Если в начале вечера она чем-то напоминала ему Майю, робкую милую женщину, на которую неосознанно хотелось накинуть бурку, то в продолжении постепенно раскрылась как яркая, красноречивая и остроумная рассказчица. Гармоничный артистизм ее наводил на мысль, что сожаления об упущенной карьере имели под собой весомое основание.  Когда уже в машине по пути в Купчино их диалог зашел о Дане, Имран вдруг будто вынырнул из сна, со смехом сообразив, что за минувшие несколько часов умудрился совершенно позабыть — нет, не о его существовании, но о характере их отношений, словно в ее речах фигурировал какой-то другой сын, абстрактный подросток, не имеющий с ним никакой связи. Наблюдая ее благодушную и благодарную расслабленность, он решил попробовать деликатно выудить немного полезной информации, потому аккуратно завел речь о Данином окружении.  Брови ее чуть нахмурились в ответ на упоминание Игоря. — Он довольно смышленый юноша, — начала она после паузы, тщательно подбирая слова. — Хорошая, любящая семья. Почти абсолютный слух, большая редкость. Очень был старательный и прилежный ребенок, я несколько лет с ним дополнительно занималась. Там, где другие брали талантом, он компенсировал усердием и обычно имел преимущество. Они с Данечкой с садика дружат. Даже пару раз дрались со старшеклассниками спина к спине, потом приходили довольные с фингалами и разбитыми носами… ох, я так раз чуть в обморок не упала… — А что вы о нем думаете как о человеке? — уточнил Имран, заметив странный дискомфорт за формальной похвалой. — Мне он показался немного… неискренним. — Полагаю, это семейная черта у Левиных, — кивнула она, поразмыслив. — Они такие… Перфекционисты. Никогда его не ругали, но он до ужаса боялся их расстроить. У меня сложилось впечатление, что они не только с виду такая образцово-показательная семья, но и между собой. Как будто ему негласно было запрещено допускать ошибки, расстраиваться и… В целом вести себя как нормальный ребенок. Так что да, он редко говорит, что думает. Скорее, то, что думает, что должен сказать.  Он продолжил молчать, надеясь, что это побудит ее продолжать, и в итоге не ошибся в ожиданиях. — Он очень завистливый, — вздохнула она, решившись на более откровенную оценку. — Вы не подумайте, милый, он прекрасный друг для Данечки в моменты кризиса, никогда не подводил его, всегда защищал. Я уверена, что он вывернется наизнанку, чтобы помочь, но… Да, ему очень сложно перенести чужое благополучие. А так, в целом, он вроде бы неплохой человек.  Все еще сведенные брови и устремленный в сторону взгляд Имран мог бы интерпретировать как несоответствие того, во что она желала верить, и материнской интуиции. Намеренно знакомить кого-то настолько наивного, как ее отпрыск, с кем-то вроде Сахарова, мог только человек либо очень подлый, либо крайне недальновидный — в обоих случаях не подходящий на роль доверенного лица. Их мнение об остальных Даниных друзьях в общих чертах совпадало, как и общее удивление, отчего подростковые деструктивные порывы покинули каждого в этой компании, кроме самого Дани. — Вы ведь знаете об обстоятельствах, в которых мы с ним впервые встретились? — спросил он, припарковавшись у парадной дома на Турку. — Конечно, — она повернулась к нему, не спеша выходить, и погладила по предплечью. — И я всем сердцем благодарна вам, мой милый, за все, что вы сделали и продолжаете делать для моего мальчика, я безмерно это ценю и всегда буду помнить. Он очень изменился в лучшую сторону после встречи с вами, как будто у него в жизни наконец-то появилась причина радоваться и развиваться.  Не уверенный, что желает подобной ответственности, Имран понимающе улыбнулся в ответ и накрыл ее ладонь своей.  — Мне в тот раз показалось, что он специально лезет на рожон, — он дерзнул преодолеть еще один Рубикон в их общении. — Как будто неосознанно пытается навредить себе. Упоминал мельком, что в прошлом году его задержали за… конфликт с полицией. — С ОМОН, — вздохнула она прерывисто. — Он тогда подался на некоторые… мероприятия по причинам, мне абсолютно не понятным. Он не особенно интересуется политикой, не читает газет, не смотрит телевизор. Только в компьютер играет по ночам. По-моему, его Вася надоумил, уж очень гиперактивный мальчик… Я тогда так испугалась за него… Как никогда в жизни. За него и за себя, у меня же никого больше нет. Но то, что вы говорите, Имран… Мне тогда тоже показалось, что это какой-то такой бунтарский фатализм.  — Возможно, все это было от неприятия себя, — тихо подсказал он. — Непонимания, как жить в мире, который не принимает. Нежелания оставаться в таком мире. — Как жаль, что вы не встретились ему раньше, Имран, — улыбнулась она тепло, прикрыв повлажневшие глаза.  «Слава всем богам, что я не встретился ему раньше», — передернулся он мысленно, крепче сжав ее кисть, затем заговорил, медленно и вдумчиво, позволив себе озвучить идею, давно формирующуюся в сознании: — Та девушка, которая к нам переехала… Майя. У нее трое маленьких детей. Такие жизнерадостные оболтусы, все с ними возятся, помогают. Я сначала думал… Может, жениться на ней. Уехать домой, устроиться на работу получше, родственники бы помогли. Купить дом, забрать маму. Даже некоторое время ухаживал. В тот день, когда мама согласилась поговорить со мной, я был на кухне, а они бегали вокруг, играли, кричали. Мама услышала. Решила, наверное, что раз есть дети, то у меня все… наладилось. Как у всех. А я не смог ничего ответить. И потом, когда мы несколько раз выходили погулять, пообщаться, понять, может ли у нас что-то сложиться… Майя тогда сказала мне, что я буду очень несчастлив, если остаток жизни буду себя обманывать и проживу… не с тем человеком. Я потом как-то спросил ее, как бы она отреагировала, если представить, что один из ее сыновей когда-нибудь придет к ней и скажет о… О чем-то подобном. Будет ли она его так же сильно любить. Она подумала немного и ответила — конечно. Сказала, что ей будет ужасно страшно за него. За его безопасность в этом мире, но он от этого не перестанет быть ее ребенком. А теперь вот вы… Говорите со мной о своем с такой заботой. С таким безусловным принятием. И в тот день, когда мы с вами познакомились… Это, знаете… Как будто дает мне… Как бы… Прожить еще раз… Похожую ситуацию. Но иначе. Не так разрушительно. Я все понимаю. Разная среда, обстоятельства. Все разное. Я никого не виню. Просто… Так сложилось. Будь он в более сосредоточенном состоянии, наверняка бы переформулировал точнее, что эта встреча подарила ему шанс переиграть собственный тяжелый опыт такого же немногословного, как и Данино, импульсивного признания, но с гораздо более катастрофическими последствиями. Что до самого Дани, рассуждал он на обратном пути в центр после долгих слезных прощаний, — этот забавный, немного неловкий паренек едва ли мог оказаться подлым, двуличным или ненадежным человеком, если его взрастила такая сердобольная женщина, о какой мечтают всякие сироты и солдаты, способная принять свое дитя, его натуру, и в довесок какого-то постороннего полумигранта-полусироту. Может, именно поэтому Даня и казался ему таким странным, не вписывающимся в среду, время, социум, торчащим, как недозабитый гвоздь, из-за своей бесхитростной прямоты, нежелания лицемерить, таких редких в настоящем застенчивости и бескорыстности. Он хорошо считывал алкоголиков, бездомных и иных людей в кризисе, плохо различал неискренность, не воспринимал иронию даже со стороны самых близких — вспомнить того же Игоря, не говоря о самом Имране, — не подозревал вранья, пока не находил очевидного повода… Как отголосок жизни «по понятиям» — он верил людям на слово, принимал за чистую монету всю чушь со стороны своей внезапной пассии, а ею Имран делился от души, когда от скуки, когда из стремления запутать, когда в попытке отгородиться и избежать уязвимости. Этот абсурдный Даня — он ничего не требовал, не ждал и не просил, радовался сущим мелочам, внимательно слушал и жадно впитывал любое внимание. Будто тоже принимал изначально — целиком, в совокупности всей личности, в ее состоянии, зафиксированном во времени и пространстве точкой их встречи. Не задавая вопросов, не ставя под сомнение, не отступая и не страшась. Просто хороший мальчик, которого вырастила хорошая мама, перепуганный собственной природой. Возможно, Имран такого не заслуживал.  Вместо дома он по необъяснимой даже себе причине поехал к Крестам, бросил машину с аварийкой неподалеку, вернулся к левому сфинксу — Даниной «подружане», и долго рассматривал ее, после чего присел у подножья, невольно вспомнив бормочущую старуху. Сроднившись с северной Пальмирой, он давно привык, что каждый третий здесь, если не второй, так или иначе оказывался полукалекой, в прямом или переносном смысле. Вероятно, именно поэтому и ощущал себя в этом городе родным, находя в разнообразии повсеместной ущербности свою уникальную, лирическую красоту.   Не уверенный, сколько времени заняло прочтение подплывающего текста ахматовского «Реквиема», слишком мелкого на экране телефона, он несколько раз останавливался, устремляя взгляд к памятнику, погруженный глубоко в собственные застарелые переживания — наконец достаточно уравновешенный, чтобы не бежать от них. Взгляд цеплялся за отдельные, вне контекста отзывающиеся внутри долгим эхом строки, включая цитату, по которой Даня распознал поэму:  «Эта женщина больна,  Эта женщина одна.  Муж в могиле, сын в тюрьме…» Пожилая женщина с воспаленными голубыми глазами, пьяная, грязная, озлобленная — то, как она сидела прямо на земле, виделось ему жестом отчаяния, а сама она — олицетворением чего-то стихийного. Огромного, всеобъемлющего, идущего сквозь столетия горя, которое не прекращается, не стихает, приходит снова и снова, раз за разом, без конца. «Перед этим горем гнутся горы». Образ сгорбленной фигуры в пыльной одежде не имел ничего общего с воспоминанием о его матери — гордой, сильной, сухой, с вечно прямой спиной, седыми прядями под платком и непримиримыми глазами. Но что-то общее они делили в своей безвременной скорби.  «Помолитесь обо мне», — просила пьяная старушка не то поэтессу, не то что-то большее. Страшно было предполагать о ее судьбе, о перипетиях, приведших ее в прохладную, одинокую ночь пятницы в это трагичное место, дышащее самыми темными часами истории.  Колючая жалость в груди досталась обеим поровну, хотя его мама сочувствия не терпела, почитая его за оскорбление, и как единственную форму поддержки принимала лишь стойкое молчание. Имран более не чувствовал к ней ничего, кроме острого сострадания, бесконечной нежности и тщетного желания защитить неясно от чего. По всему выходило, в первую очередь, от себя же, с первого дня существования на земле не приносившего ей ничего, кроме стыда и боли. В нем не осталось ни обиды, ни злости, он бросил попытки представить, что она чувствовала, приняв сущностную неспособность увидеть мир ее глазами.  Она тоже в каком-то смысле его хоронила метафорически. «Ты сын и ужас мой». Боковым зрением Имран вдруг издалека заметил на причале знакомую высокую тонкую фигуру в черном. Она поднималась по ступеням неуверенной походкой, будто сомневаясь, подходить ли к нему или остаться в стороне. Некоторое время он наблюдал за ней, затем улыбнулся и приветливо помахал рукой, подзывая. Она присела рядом, обдав его сильным морским запахом, заглянула в телефон и стала читать вслух: — Тут много всякого, смотри. «Нет, это не я, это кто-то другой страдает, Я бы так не могла». Он хмыкнул, обнял колени и уперся в них лбом, прикрыв глаза.  — «У меня сегодня много дела: надо память до конца убить, надо, чтоб душа окаменела, надо снова научиться жить». — Мне часто тебя не хватает. — «Уже безумие крылом души накрыло половину, и поит огненным вином, и манит в черную долину. И поняла я, что ему должна я уступить победу, прислушиваясь к своему уже как бы чужому бреду»… — Обними за меня брата. — Отцу сказал: «Почто Меня оставил!», а Матери: «О, не рыдай Мене…» — И его тоже. — «…Звезда Полярная сияет. И синий блеск возлюбленных очей…», — она улыбнулась ему ободряюще и хлопнула по спине.  Имран смутился и отвел глаза, сдерживая ответную улыбку. Затем встал, подошел к памятнику и протер ладонью одну из табличек, заставляя себя успокоиться. В последние полгода это удавалось проворачивать за десяток секунд, навык был отточен личным выбором в пользу безапелляционного умиротворения. Цитата про блеск синих очей ему даже нравилась в отрыве от текста и его трагического пафоса.  — «Солнце ниже, и Нева туманней, — голос за спиной удалялся. — А надежда все поет вдали». Он громко рассмеялся, невольно вспомнив собственную, по меньшей мере, гениальную шутку про сапфиры. Казалось, она никогда не перестанет его веселить.