Of All The Love Stories

В пятом часу на Третьей линии опустевшего в бездвижной августовской дреме Васильевского острова, зябко сложив за спиной отсыревшие под мелким дождем, измятые крылья, показался Демон Метущий. Некогда густые вихры его изрядно поредели и печально поникли, стекая по широкой спине тонким хвостом, красивое скуластое лицо оплыло и сделалось сурово-равнодушным, глаза же, прежде страстные и бездонные, угрюмо следили за разбегающимися от метелки преждевременно опавшими листьями. С местным дворником — «Демоном» его окрестила, конечно же, оригинально мыслящая Соня — Рахиль обыкновенно здоровалась робким кивком, испытывая смесь иррационального страха и зудящего между лопаток сочувствия. Обитал этот человек на цокольном этаже их дома, звался Петром и ростом пошел в тезку-основателя, однако, будучи подшофе, утверждал, что дальним родственником приходится отнюдь не амбициозному императору, но личности не менее одиозной — самому товарищу Джугашвили. Рахиль же находила в нем занятное сходство с Распутиным, усугубленное короткой черной бородой, длинными волосами под потертой военной кепкой и суровыми, вечно сдвинутыми бровями. — Это он, наверное, о своей душеньке тоскует. — О Катюше?.. — О Тамаре, болезный, — рассуждала Соня по пути в кофейню, когда у парадной тот сдержанно кивнул им в ответ на приветствие. — Помнишь, у Лермонтова была такая история про прелестницу-грузиночку? Ну очень порядочная девица, нам с тобой не чета. Так вот, этот Петя-демонюка увидел, как она с бубном отплясывает, а мы же с тобой люди образованные, смекаем, что всяких нехристей как раз бубном и призывают. Соблазнился он на ее бубен, к ней в башню залетел, дел там натворил всяких нехороших, но, видимо, приятных, после которых обычно залетают уже барышни… А она взяла да померла. Или в монастырь сбежала? Деталей, увы, не помню, я это еще в школе читала. Ой, нет… Ее у него ангел увел, негодяй пернатый… — А при чем тут Лермонтов? — Рахиль не сразу уловила связь, хотя поэму как будто когда-то тоже читала. — Ну так это ж по его мотивам всякие демонюки тут ходють и в Третьяковке висят, — с важным видом сообщила Соня. — В общем, с Тамарой у бедняги не сложилось, так он в нашу тусовку креативных и долбанутых пристроился. Грузинки с бубном у нас нету, но зато вот, как ты приметила, есть Катюха с дрелью и Алишка с косяком, те еще чертовки, ему под стать… Это я с любовью, ты не подумай. — Ксения говорит, бабушка его тебе в женихи определила, — она невольно рассмеялась, вообразив потенциальное сватовство. — Ох, что правда, то правда, — вздохнула Соня меланхолично, сложив ладони на груди. — Ну уж эта Василиса Михайловна, блаженная женщина! Говорит, хороший мальчик, почти не бухает. Иногда только в запой уходит и чепуху городит про духов каких-то и вертолеты, но все равно метет, ответственность ведь не пропьешь. А по сравнению с Кирей нашем он вообще трезвенник, на лестнице не ссыт и даже не дебоширит. Я как-то накуренная была, с ним тут во дворе вальсировала, как в школе на ритмике. Честное-пионерское-комсомольское, кавалера деликатнее у меня в жизни не бывало. Не то чтобы мне есть с чем сравнить, но он меня ни разу в лужу не уронил, ноги не оттоптал и держал бережно, как вазочку расписную. Такая ручища здоровая и такой аккуратный, ты подумай! И шутит смешно, хотя и непонятно. И высокие девушки ему нравятся, говорит, с ними спина не болит, не надо нагибаться постоянно. Если и записываться в гетерастки, то только ради такого. Ради дворника Петра! Я тут как-то в жару увидела его в одной беленькой футболке, с огромным таким гаечным ключом, и поняла, что все люди немножко бишки. И я тоже. Восемьдесят процентов — это мои феечки, а двадцать — это наш дворник Петр. — Он как раз масштабами один все эти двадцать процентов и занимает, — Рахиль по обыкновению не понимала, какова доля шутки в журчащем потоке речи подруги, но тайком радовалась редкой возможности с кем-то открыто и бесцеремонно обсуждать наружность окружающих мужчин, чего прежде всегда стеснялась. — Жаль, что он не пошел работать на металлургический завод. Или шахтером. — О, да, это было бы горячо, как в клипе Раммштайн, — поддержала та задумку. — Только вот нам с тобой тоже тогда пришлось бы лезть в шахту, чтобы на него пялиться. Хир комт ди Со-оня!.. В предрассветные часы, мучимая бессонницей, Рахиль порой наблюдала за ним из окон эркера, поднимая глаза от книг или экрана ноутбука, и образ этот вгонял ее против воли в философскую тоску об эфемерном несбывшемся. В иных обстоятельствах индивид с такими солидными данными мог реализовать себя столькими путями — стать профессиональным атлетом, борцом, актером, даже кинозвездой, и все это благодаря одной лишь наружности. Его бы среди первых взяли на театральный, тренера сражались бы за такого ученика, дамы оказывали благосклонность, господа уважение… Вместо зависти она ловила себя на непрошеном возмущении, как такое богатство можно было низвести до компании зеленого змия и железного совка. Углубляться в дедукцию не хотелось: кепка, обувь и ремень, а также выправка и пустой взгляд печально намекали, что на косую сажень плеч давит груз неизвестных посторонним накопленных за жизнь трагедий. Она клятвенно пообещала себе не идти по его стопам и вместо пессимистичных допущений фантазировала о том, как, налетавшись по туманным небесам, набродившись по пустынной преисподней, утомленный однообразием мятежный дух отбыл в мир людской, избрав своим новым пристанищем самый величественный из северных городов, где и попытался затеряться среди старожилов, наивно веря, что ничем средь них не выделяется. — Соня говорит, его как будто Врубель нарисовал, — поделилась она с Ваней, с подачи Ксении метящим в «Репинку», когда одним хмурым, но полуденно-светлым утром они повстречались на кухне, каждый в своих думах. — Скорее Бердсли, — сонный голос его прозвучал глухо, отраженный пустой чашкой из-под крепкого свежесваренного кофе, сорта которого Рахиль так и не научилась различать по запаху. — А вот тебя Врубель. — Почему? — поддерживать витиеватые беседы об искусстве изобразительном или литературном с разносторонними соседями, причисляющими себя к творческой интеллигенции, она даже не пыталась, заранее предвидя зияющие пустоты в собственном культурном багаже. — Ну, он как набросок эпохи модерна. Такой, типа… С непропорционально длинными ногами и маленькой башкой. Относительно торса. Какой-то, знаешь, неестественно декоративный. И контрастный. Ты видел иллюстрации Бердсли к «Саломее»? Не? — Ваня прищурился, оглядев ее с неуютной внимательностью. — А у тебя как раз кудри крупные и жесткие, таким грубым завитком. Как мазки мастихином. И глаза пиздец жутковатые. Кстати, нижняя часть лица тоже чем-то смахивает. — На кого? — Рахиль задумчиво оперлась бедром о подоконник, выглянув вниз, на угрюмую долговязую фигуру, нарочито медленно водящую метлой по и без того чистому тротуару. — На Царевну-Лебедь. А Ксюха, кстати, мне знаешь кого напоминает? Молодую Цветаеву, прикинь? Я как-то пытался набросать ее портрет, один и тот же еблет. У нас в классе висел, — он широко зевнул и нетвердым шагом ретировался, оставив Рахиль наедине с невысказанным смешком, что меланхоличная поэтесса в свое время вряд ли рискнула бы заплести дреды ирокезом, как их Ксения. Стихов ее она не читала — кроме тех, что были кем-то положены на ушедшую в народ музыку, — но лицо помнила из учебника русской литературы; там же видела упомянутую работу кисти мрачного живописца: насмешливая черноволосая девушка, кружащаяся в белых перьях, в детстве казалась ей подходящей скорее на роль Царевны-Лягушки. Привыкшая к невесомым, грациозным лебедям Чайковского, прежде Рахиль ощущала смутный диссонанс от пронзительного, тяжелого взгляда и выразительных черт, далеких от традиционных представлений о девичьем изяществе. И все же в последние годы собственное отражение все более наглядно демонстрировало ей, какой далекой может оказаться суть предмета от того, чем он кажется с виду. Каждый в ее новом окружении фундаментально разнился с поверхностным впечатлением о себе. Злоупотребляющий дворник Петр, казалось бы, потерянный для общества индивид, по признанию Сони писал красивые, мрачные, болезненно безысходные стихи; Ксения, девушка на вид непримиримо агрессивная, будто совокупное воплощение всех негативных стереотипов о маргиналах, в личных долгих беседах обнаруживала себя человеком широчайшего кругозора и глубокой эмпатии; Ваня при всей хаотичной инфантильности и неустроенности в пару штрихов мог поймать чей-то образ на бумаге, что продемонстрировал в один вечер на кухне, вручив Рахиль ее карандашный портрет, на удивление весьма комплиментарный. Ворчливая старушка Василиса Михайловна, как выяснилось, в ущерб личной жизни когда-то посвятила всю себя детской хирургии; бестолковый с виду Кирилл имел ученую степень по физике; вечно неунывающая балагурка Алиша почти ежедневно навещала парализованного отца и не чуралась любых подработок, копя ему на кресло с электроприводом; громкая и слегка бестактная Катя по вечерам волонтерствовала в хосписе; пройдоха Батый бескорыстно помогал ветеранам, поминая любимого деда; скандалящая пара напротив проводила каждые выходные в приюте для собак… — Мне тут давеча птичка нащебетала, что Катюня отсидела за мокруху, — благодушно делилась Соня, размешивая мед и ягоды в чае, которым собиралась лечить ее не то он алкогольного отравления, не то от спонтанной простуды. — Тоже самооборона, но из-за ножичка квалифицировали как намерение. Сама знаешь, у нас большинство девочек сидят как раз за превышение, так что не стану спрашивать, кого ты мочканула… Ты такая славная, тихонькая, шуганая, так что определим его в антигерои… Но если захочется душеньку излить, я вся уши, жилетка и падре, вываливай, не стесняйся. После коллективных откровений подшофе Рахиль проспала почти двенадцать часов и весь следующий день промучилась похожим на изжогу дискомфортом в пищеводе, лишний раз убедившись, что радости в алкоголе для себя не находит, а самоценность такового в отсутствии весомых предлогов вроде приятной компании или местных обычаев близится к нулю. Не осужденная никем — по крайней мере, в глаза, — она предпочитала не судить, стараясь увидеть лучшее в каждом, но все же задавалась немым вопросом, как члены такой сплоченной с виду соседской коммуны не озаботились узнать друг о друге… Ровным счетом ничего? В первые месяцы разноголосый смех в коридорах и спонтанные долгие беседы на кухне, нередко ночи напролет, подкрепляли теплую иллюзию, что почти семейная, мирная и органичная связь случайных соседей есть нечто незыблемое и надежное, как родовые неизбывные связи. Оказалось, многие не знали даже полных имен друг друга. По словам Сони, именно Ксения, приехавшая за каких-то пять или шесть месяцев до нее, сделалась объединяющим фактором, а заманил ее волей случая прежде нелюдимый Ваня, когда взялся оформлять макеты обложки какого-то ее текста. А до того она общалась регулярно разве что с Алишей. Батый заинтересовался в ней не так давно, хотя чаще контактировал с парой через стену; Башарат прежде не заговаривала ни с кем, хотя теперь периодически оставалась посидеть в компании на кухне; даже бабушка порой оставляла свои извечные мизантропические настроения и принимала приглашение попробовать новый сорт чая. Почти счастливого лета хватило Рахили для осознания, что она уже не «новенькая», да и не была таковой, вливаясь в пеструю компанию наравне с остальными, что полгода спустя величественный город принял ее как родную, распахнул двери-объятия — как высокие, резные, кованые, парадные, так и узкие, незаметные, ведущие в тайные сады, секретные лавки, мистические переулки и темные коридоры со скрипучим паркетом и атмосферным запахом застарелой, антикварной сырости. За три месяца она сумела отложить сумму, достаточную и для приобретения билета на долгожданного и единственного в сезоне «Князя Игоря», пока что на третий ярус, но зато в первый ряд, и на вполне пристойный костюм по фигуре, случайно найденный в инициированном Соней путешествии по антикварным барахолкам и винтажным секонд-хэндам. — Ты погляди, почти что фрак! — кружила та возле примерочной воодушевленной канарейкой, накинув себе на плечи солнечного оттенка пыльную шаль. — Пиджак всегда надо мерить, непременно и обязательно, а то выложишь косарик, а потом дома обнаружишь, что талия на ладошку выше положенного, и ты колокольчик… И галстук торчит из-под полов, как язычок, хоть звонаря соблазняй. Глядя на билет, временно служащий закладкой в измятом томике стихов Блока, Рахиль невольно замирала в предвкушении, неожиданно для себя мечтая не только о самой музыке среди торжества красок, декораций и костюмов, но и о изящном маленьком бинокле — символическом ключе к сердцу спектакля, атрибуте от иного мира, материальном воплощении театрального волшебства, дарующем возможность с высоты разглядеть в подробностях происходящее в оркестровой яме и даже за кулисами. До монументальной постановки в пышной, исторически достоверной классической версии — визитной карточки Мариинки — оставалось более месяца, но мысли о ней заставляли сердце подскакивать и сладко сжиматься в нетерпении. Отыскав на блошином рынке древний и побитый жизнью, но рабочий синтезатор, она приволокла его к себе, с Сониной помощью перепаяла разъемы, подключила плохонькие наушники и стала исписывать нотные листы мотивами, навеянными полюбившимися улицами, дворцами, каналами и парками, стараясь уложить их в песенный формат и тщетно ища ногой отсутствующую педаль. Мелодии приходили сами во время ночных прогулок по спящему городу или мысленных тет-а-тет с нечаянными вспышками искусства, будь то скульптура в музее, рисунок уличного художника на Невском проспекте или безымянный пейзаж под случайным столом на стихийном блошином рынке. Она всегда старалась держать в карманах мелочь на случай встречи с уличными музыкантами, улыбалась широко кариатидам, часами бродила по центру в безотчетном любовании архитектурой, заглядывала из любопытства в маленькие кофейни вроде той, в которой работала и которую всей душой полюбила, замирала подолгу у стеллажей в Доме книги… Чувствовала себя наконец-то родной — в принявшей ее как «свою» ветреной Пальмире, в прохладном обществе, состоящем из таких же робких одиночек, с такими же прохладными руками даже летним днем, постоянным насморком, дребезжащей на фоне тоской и горячими сердцами, охочими до неистового, страстного, безудержного созидания. Тем летом она явственно ощущала, что жизнь ее вдруг сделалась чем-то большим, чем отбывание повинности — масштабнее, значимее, ценнее. На исходе лета в одну ночь впервые все-таки опоздав к мосту, она не стала сокрушаться и устремилась обратно, в никогда не дремлющее сердце города, свернула с Сенной в неизведанном до сих пор направлении, устремившись на разливающуюся по улочке джазовую импровизацию, как мотылек на пестрый фонарь, и оказалась в небольшом ночном ресторанчике, соблазнившись живой музыкой. Утомленная после смены, она примостилась в уголке с крепким чаем, то наблюдая завороженно за пухлыми пальцами совершенно черного африканца-виртуоза, невесомо порхающими над струнами солирующей гитары, то не в силах оторвать взгляда от плавно покачивающейся фигуры вокалистки с низким, томным, грудным тембром, обнаженными махагоновыми плечами и изгибами виолончели. Чарующая, как итальянская актриса из старого кино, она баюкала разморенную аудиторию нежными напевами, и порой Рахиль позволяла себе прикрыть глаза — всего на считанные секунды, в резонном опасении задремать. В эти краткие мгновения ей чудились далекие, незнакомые городские пейзажи, древние, слепящие, песочно-золотые, из мест, о которых она ничего толком не знала, не считая плывущих в тумане сонного сознания стихотворных строк о минутном и бренном, схороненном в веках, среди медных плит на светлом камне, опустевших виноградников и отступившего моря под тенью инфернальной поэзии. Возвращаясь в четвертом часу в свое уютное логово, у парадной соседнего дома она заметила Петра, окруженного бездомными котами, как египетское божество, и кивнула в приветствии. Из своих фасадных окон она тайком наблюдала, как из карманов его камуфляжных брюк появился десяток жестяных крышек от банок, затем завязанный узлом кулек с кормом, разделить по порциям который ему мешали трущиеся о ноги, нетерпеливые и оттого сверх меры ласковые подопечные. Тяжелая рука опустилась на самую облезлую спину, тут же выгнувшуюся в благодарности, и Рахиль сочла отчего-то трогательным, что огромная ладонь их сбежавшего из преисподней благодетеля размерами не уступает средней кошке. В уединении, на границе яви, в зыбких грезах о потустороннем мифическом городе, куда ее неспокойный ум порой сбегал от тревог, она устроила на подоконнике локти в безмолвном созерцании и задавалась вопросом, отчего вдруг некий демон вздумал наняться обыкновенным дворником. Потому ли, что в мире перевелись праведники и искушать ему стало некого? Или, если он принадлежал христианскому канону, быть может, его утомила бесконечная адская какофония? Захотелось покоя, тишины, несмолкаемых ветров и шума неотступного моря взамен воплей грешников в звонкой акустике котлов? — Напиши об этом рассказ, — предложил ей Рома, когда она поделилась с ним размышлениями перед закрытием. — Придумай ему крутецкую историю. — Предысторию? — она улыбнулась задумчиво. — Которая привела его в эту точку на жизненном пути… Мне кажется, он не на своем месте. — Бывает, что жизнь иногда заносит нас в чужие места, которые со временем могут стать своими, — лицо его сделалось оживленным в безусловном одобрении всякого творчества. — Я вот по образованию сантехник. — Сантехник Роман, — она рассмеялась, припомнив их знакомство. — Мне тогда послышалось из-за двери, что ты сказал «сосед-некромант». Я сразу представил такого жутковатого соседа по коммуналке, который в ночи пытается оживить дохлых голубей с карниза. — Вот, напиши о нем! — засиял он с толикой гордости во взгляде. — Я бы такое почитал. У тебя хороший образный язык и отличная фантазия. Впиши туда твоего демона, Соню-эльфийку и всех этих русалок, дриад, сиринов, вурдалака какого-нибудь. — Например, демон потерял на земле какой-то очень важный артефакт и пришел к некроманту, чтобы тот помог найти его… Хотя зачем ему некромант? — Может, он потерял какую-то душу, которая сфинтила из ада, потому что ее вернул в тело некромант-нелегал, и теперь она ходит по земле, кайфует и прохлаждается. Непорядок! На другой день, вдохновленная неожиданной похвалой и верой в ее скромные способности к сочинительству, Рахиль перебирала в уме сюжеты, в которых такой занятный персонаж мог бы заиграть всеми пестрыми гранями. Черной бюрократии ей хватало и в быту, от приключений она порядком устала, романтических линий небезосновательно побаивалась и если могла писать о чем-то с искренней страстью, то разве что о творческих амбициях или влюбленности в тот самый фантастический город. Она с удовольствием взялась бы составить по нему путеводитель, в Сониной манере изложив его историю, предания и легенды, поведать о стилях архитектуры или о том, как повлияли на магическую урбанистику войны и дворцовые перевороты былых времен, чем промышляли жители, какими достижениями искусства и науки славилась местная элита, чем торговали на дивном базаре и из каких стран в порты прибывали торговые суда. Ее некромант мог бы стать увлеченным экскурсоводом-историком, который по ночам пробирался в склепы знаменитых персоналий, встряхивал их истлевшие останки и просил рассказать что-нибудь занимательное о прошлом, утраченном, как он полагал бы, не безвозвратно. А затем проводил бы экскурсии, например, для русалок в автобусе-аквариуме, делился бы не только официальной информацией, но и живыми впечатлениями свидетелей эпохи, а также пикантными анекдотами. «Видите, милые, вон ту таверну? Однажды самого генерала N. прямо на ее пороге отхлестала букетом первая на этой улочке куртизанка. За что, спросите вы? Отличный вопрос, а проедем-ка, любезные, на кладбище через квартал, у нее самой и спросим». Рахиль никогда прежде не посягала на литературу, почитая свою грамотность далекой от идеала, а ораторские способности скудными, как пересохший в летний зной ручей, и не писала ничего художественнее сочинений в школе, убогих в простоте стихов на собственную музыку или двуязычных любовных писем Исмаилу, содержания которых уже и не вспомнила бы. Да и теперь садиться за фэнтезийную рукопись намерения не имела, однако размышлять о таковой определенно было приятно. Называть своего героя Романом в честь бесхитростного прототипа она постеснялась, но безымянным он проходил недолго. Свободным вечером, когда они с Соней запланировали очередную киноночь, закупились сладостями, сварили какао и забрались в пижамах на упругие, как сливки, одеяла, подруга настояла на ленте пятого года о добром мальчике, заглянувшем в гости к эксцентричному трикстеру на его шоколадную фабрику. — Я смотрела четыре раза, так что этот юбилейный, — поделилась она в радостном предвкушении, устроившись поудобнее. — Там главный герой немножко на твоего козлика Ромашку похож, но только нежненький такой, исключительно английский мальчик. Рахиль всегда нравились мрачные сказки с неоднозначными финалами, они ощущались метафорически-реалистичными, гармонично вписывались в ее миропонимание и напоминали о бабушке, которая нередко перед сном рассказывала ей истории про черта — неуклюжего, довольно жалкого, зачастую вызывающего смешливое сочувствие, когда козни его не удавались. Отец порой после таких сюжетов садился рядом, гладил сухой шершавой ладонью по волосам и тихо добавлял, что не стоит бояться нечисти в ночи, ведь самый страшный черт — это человек с дурными намерениями. Гротескные, архетипичные и в то же время продуманные персонажи фильма по-своему завораживали ее. Когда мальчишку-жадину засосала труба с шоколадом, Рахиль без удивления в который раз констатировала, как часто под камуфляжем пестрых «детских» декораций скрывалась довольно откровенная жестокость, в глазах неискушенного ума «оправданная» моральной позицией протагониста. Давно привычная, она не пугала ее, но демонстрация таковой без весомой причины приводила в неприязненное недоумение. И в то же время малыш Чарли, главный герой этого яркого, увлекательного абсурда, оставался таким искренним, бескорыстным и светлым, а семья его — такой любящей и трогательной, что Рахиль украдкой прослезилась уже в первых сценах с ними: невозможно покосившийся дом с дырявой крышей казался уютным и бесконечно знакомым, как и улыбка отца, возвращавшегося с работы в тепло родных стен, где из еды — только похлебка из капусты и на всех одно одеяло. И их худые лица со впалыми щеками, и грустные, ласковые глаза, и этот забавный малыш с зубами как у бобренка, готовый пожертвовать своей мечтой ради семьи… Рома в ее мире был воплощением внешнего неутомимого оптимизма, упрямо улыбался, несмотря ни на что, смеялся и шутил, как ни было бы горько и тяжело внутри. Он вдохновлял, поддерживал, смешил и никогда не лез в карман за добрым словом для нее или других коллег, происходил из простой, дружной, хорошей семьи и… Не признайся он однажды в краткий миг редчайшего откровения, что перешел на заочный не от лени или неуспеваемости, Рахиль бы даже не заподозрила, что жизнь его состоит не только из света и мажорных аккордов. — Если честно, мне вообще не до того, — еще весной делился он со смущенной усмешкой, отчего не ищет отношений в свои двадцать с небольшим. — У меня кроме этой есть две подработки, одна не совсем легальная, вторая тоже, но у дяди, так что я вообще пока не представляю, как буду семестр заканчивать. Отец уже на той стадии, что его нельзя оставлять одного, так что я рву жопу, чтобы маме не надо было работать. — Рак?.. — она не сразу осадила себя за бестактный вопрос. — Если бы, — он опустил голову и потрепал себя по волосам на затылке. — При раке люди сохраняют рассудок, они как бы… До последнего… они. С тобой. А при деменции человек вроде бы жив и функционирует, но… Короче, не пытайся это представить. Желаю тебе, чтобы ты никогда об этом не узнал. Острая жалость, не высказанная во избежание унижения никак, кроме ладони за плече, окрасила ее симпатию к нему молчаливой болезненной нежностью. До пожелтевших листьев это чувство согревало ее сердце тайным, драгоценным и постыдным огоньком — без особой надежды, в любовании украдкой под ускоряющийся пульс от случайных встречных улыбок. На исходе сентября поднявшийся осенний ветер стал гасить пляшущие за грудиной робкие, пугливые язычки. Закрывая кассу в поздний пятничный час под меланхоличный аккомпанемент громкого радио, Рахиль посмеивалась над пританцовывающими кривляниями протирающего столы Ромы. Поначалу тот намеренно мимо нот подпевал заунывному девическому голосу, тщетно вопрошающему «Why did you ask me to leave when I started to believe», многократно растягивая полное отчаяния «Уай», затем решил блеснуть остроумием: — Уа-а-ай, уа-ай, арбуз спелий како-ой, уа-ай, пакупай, дарагой, пряма з Абхазии приехаль, уа-ай… — в поисках одобрения он обернулся на нее и она показательно хмыкнула, хотя и не прониклась характером юмора. — Слушай, вопрос жизни и смерти! — Ну? — она замерла во внимании, чуть нахмурившись, когда он неожиданно в один шаг оказался напротив, проникновенно заглядывая в глаза, чего прежде никогда не делал. — Выйди за меня в субботу вечером? — Второго числа? — желудок ее сжался, а по легким побежал холодный сквознячок. — Ага, — он упал локтями на стойку, сложив ладони как будто в молитве. — Я набрал смен заранее и не знал, что так выйдет, но это просто шанс на миллион, понимаешь? От него буквально зависит… тупо все. Вообще все. Мне критически нужно… Потом хоть весь месяц опаздывай, я тебя прикрывать буду, ну или возьму твою, если надо будет. Сонька не может, никто не может больше. Спасай, друг. — Это действительно что-то настолько серьезное? — с задержкой в десяток секунд она сумела совладать с голосом, предварительно прочистив горло. — Критически. Так и не уснув ни к разводу мостов, ни к рассветному часу, с тяжелым сердцем Рахиль наблюдала через окно за кормлением кошек, вертя в руках томик Блока с бесполезной теперь закладкой, лезвием рассекающей надвое звучащее как старинный напев стихотворение о древней Равенне. После она ругала себя, что могла бы выкрутиться, что-нибудь придумать, сказаться больной и не выйти на работу, наплести чуши Соне, чтобы перенесла свои планы, отказать Роме… В конце концов, что бы она потеряла? Привычная к парализующей боли от вросшей под кожу манеры жертвовать сокровенным ради тех, кто стал дорог, растерянная и преждевременно оплакивающая сорванную мечту, она застыла в скорбном принятии, утешаясь мысленно его сложенными у сердца ладонями и уверенным, молящим «Критически». В жизни его могло случиться что угодно. День рождения отца, возможно, последний. Обязательство перед матерью. Пересдача экзамена, в конце концов, даже если и субботним вечером, с кем не бывает? Или нечто куда более драматичное. Рома был порядочным человеком, надежным товарищем и ответственным коллегой, в какой-то мере даже другом, а значит, резон имел веский. Ничего ужасного ведь не произошло, уговаривала она себя, опера Бородина как жемчужина Мариинки так или иначе ставилась почти каждый сезон, ее можно было посмотреть и весной, а этой осенью посетить другое представление, и в декабре затем обязательно сходить на «Щелкунчика» — единственный балет, сюжет которого Рахиль действительно увлекал. В крайнем случае она всегда могла махнуть рукой на кофейню и уволиться, чтобы устроиться уборщицей в театр, проложить себе тропу за кулисы и получать лучшие билеты прежде, чем те дойдут до касс… И заодно научиться отказывать тем, кто не давал даже надежды на взаимность. Никуда не денется оркестр, не сгинут половцы со своими плясками, не потускнеют золотые купола Путивля, не рухнет ледяной занавес… — Как ты относишься к опере? — спросила она мятую Ксению, застав в одиннадцатом часу на кухне при попытке соорудить на скорую руку подобие омлета. — Вроде не отношусь, — та потерла красные глаза и покосилась на нее в подозрении. — К чему вопрос? — Да вот, билет пропадает, — Рахиль протянула ей томик вместе с закладкой. — Не могу пойти из-за работы. — Нихуя себе, — так сунула пятерню в узел из дредов и почесала затылок. — Это ж солд аут. Выложи в сеть, продай с наценкой и купи на другую дату. — Ты что, — она стушевалась. — Это же неуважительно по отношению… — Ой, да идите вы нахуй с этим всем, — Ксения выхватила билет и помахала на нее кистью, как на мошку. — С вами, блядь, самой проще все сделать. Двадцать процентов мои. Подметая кофейню в уютном, тоскливом одиночестве, Рахиль старалась не глядеть сквозь витрины на восток, за Казанский, где всего в двух километрах от нее тоскливой песней вспоминал о родных краях плененный князь. В шелестящей тишине среди угрюмых дум ее воображение постепенно формировало еще не цельный образ, но набросок ее персонажа — неудачливого некроманта, такого же «амбициозного», как демон-дворник Петр, с мертвыми голубями в роли кошек. Вместо медицины или другой науки, в которой не преуспел, он довольствовался малым и прозябал штатным анатомом в морге… Или лучше в мортуарии, для атмосферы. И ни на что особенно не претендовал — ни на имя, ни на наследие, ни на признание или прочие пустые мечты простых смертных, чей век короток и жалок, как мимолетная жизнь бабочки-однодневки. При новой встрече на неделе Рома обнял ее от распирающей благодарности, ненадолго уняв саднящее чувство в груди, а после принялся делиться совершенно ненужными и даже несколько неуважительными к предмету беседы подробностями, как прошло его субботнее свидание с некой дамой сердца, наконец-то пригласившей его в гости с соответствующими последствиями. Непривычная к таким беседам, Рахиль от досадливого удивления — случайно или нет, она затруднялась с точностью сказать — локтем смахнула с прилавка банку с чаевыми, крепкую, уже не раз падавшую, но только теперь вдруг расколовшуюся на мириады мелких стекол. Спохватившись, Рома отмер прежде нее и побежал за перчатками для обоих, метлой и совком, а после присел, чтобы помочь. — Ничего, посуда бьется на счастье, так вроде говорят? — приговаривал он, не переставая улыбаться и явно еще не справившись с эйфорией после тет-а-тет с подругой. — Сейчас все немного приберем… Я иногда думаю… Вот что такое наша жизнь, если не куча осколков, а? Можно порезаться, если слишком суетишься, или собрать что-то цельное, красивое. В каждом что-то отражается, какой-то новый мир. А ты из них составляешь свой собственный, уникальный, который никто больше не сможет повторить. Это как снежинки. Все разные, если под микроскопом, прикинь? Девушка эта Рахиль не понравилась. Не из-за ревности, бессмысленной и столь же неуместной, как и едва ли пристойные детали ее анатомии, восхваляемые одухотворенным кавалером, и даже не из-за наигранной приветливости, неискренней и настораживающей. Она не совершила ничего дурного, явившись к ним в кафе под конец смены, была вежлива, старалась не мешать и если отвлекала, то только Рому и ненадолго, спокойно попивая за столиком у стойки свой карамельный латте. Под закрытие даже постаралась помочь вытереть столы и подмести. Во всем положительная, недостаток она имела только один — пронзительный, высокий голос распахнутого настежь тембра, весь в скупо-монотонном диапазоне соль второй октавы, в сочетании с лебезящей, почти заискивающей манерой речи действующий на слух как скрип мела по доске или острых когтей по стеклу. Притворившись купидоном, Рахиль отпустила их пораньше, по всей видимости, повторять субботний успех, наивно полагая, что аудиальная пытка окончена, однако дурные вести не заставили себя ждать. В конце недели девица появилась в кафе вновь, теперь с фартуком в руках и в компании менеджера, и сообщила не без гордости, что в скором времени вступит в должность новой бариста. Впервые оставшись с ней вдвоем на смене, под конец дня она не могла расслабить плечи и старалась открыто не морщиться от непрерывных попыток новой коллеги поделиться увлекательными историями из личной жизни ее ближайших товарок. Когда спустя еще пару дней управляющая отозвала Рахиль в сторону с озабоченным, почти виноватым лицом, сулящим скорое расставание, она ощутила вместе с горечью странное облегчение. Вполголоса та якобы заоткровенничала, что некий тать пожаловался на заведение во все возможные органы и уже в ноябре грядут проверки по всем фронтам, от МЧС и Роспотребнадзора до Налоговой и Трудовой инспекции, и поскольку Рахиль все это время работала нелегально… Продолжать беседу не было нужды, хотя она и согласилась остаться еще на неделю или две, пока «новенькая» не почувствует себя увереннее. На Невский в тот день она вышла с четким ощущением, что все идет не так и ей скоро снова придется податься в бега. Кофейня более не казалась родным и защищенным от всех ураганов местом, оттого она не вполне осознанно и без цели перешла проспект, чтобы выдохнуть под зеленым крылом собора, приглашающим под сень распахнутых каменных объятий. Среди серых перьев-колонн время словно замирало, даруя минуты на неторопливые раздумья в гулкой тишине. В последние дни Рома кудахтал вокруг нее с такой щепетильной и нарочитой заботой, что невольно провоцировал на подозрения, не сам ли стал инициатором замены пугающего хмурого типа без документов на собственную презентабельную пассию. Рахиль не сравнивала себя с римским диктатором, получившим удар ножом от близкого друга, и не видела в своей истории особого драматизма, даже наоборот, припоминала наконец, что не планировала задерживаться так надолго в этом комфортном болотце и не ожидала, что увязнет почти не полгода без единого шага в сторону основной профессии. Одной из причин ее авантюры с походом на север, самой созидательной и вдохновляющей, была именно музыка, обещанные себе же будущие проекты, творческие искания и неизбежный успех… Которого она настойчиво всеми силами на деле избегала. Внезапное увольнение таило в себе ряд безусловно позитивных моментов: не только болезненное напоминание, насколько уязвима она для любых структур в своем зыбком статусе, но и чувствительный пинок для разгона в верном направлении. Слегка волнительно было от осознания, что накопить она так ничего и не успела, средств на комнату и бытовые расходы хватит максимум месяца на полтора… А ведь она только-только смогла позволить себе брать не самый дешевый чай, а тот, что подороже, действительно вкусный, в красивой зеленой упаковке. Кажется, «Ахмад», эрл грей. По окончании одной из последних утренних смен, разминая до судорог напряженные плечи и благословляя мокрое шипение асфальта под колесами машин после жестоких пыток пищащей у уха флейтой пикколо, Рахиль отправилась на Апраксин двор, не за очередными просьбами о помощи или советами — скорее, за немой поддержкой, какую не в состоянии были оказать ей ни милая Соня, ни даже решительная Ксения, умудрившаяся втридорога сбыть ее несчастный билет на третий ярус под потолком. «Шауарму у Рафика» сознание запечатлело как место сбора душевных людей, где никто не сбивался в опасливо озирающиеся компании по этническому признаку, не искал конфликтов и не посягал на авторитет владельца, будто продавал тот не туго набитые ароматной начинкой питы и лафы, а старый виски где-нибудь на выжженном пустынным солнцем Диком Западе, а вместе с пойлом и свое молчаливое покровительство. Завидев ее издалека со своего возвышения, Ахмад снял фартук, вышел из-за прилавка и обнял ее крепко, словно родного сына. Усадил подле себя, стал расспрашивать обо всем, то и дело перебивая рассказами о Лизе и детях, зазывать в гости и сыпать отеческими наставлениями, параллельно ловко управляясь с вертелом и гостями. Рахиль не упоминала о новостях из кофейни, только улыбалась расслабленно, согреваясь его теплом. Смотрела прямо, не моргая и не уводя взгляда, со стула, снизу вверх в его полные приязни черные глаза, заранее готовилась ругаться, чтобы взял деньги, выслушивала оскорбленно-возмущенное «Ты же мне как брат!», кусала сочный, ароматный сверток, едва не постанывая от удовольствия, и чувствовала себя в абсолютной, неколебимой никакими невзгодами безопасности, будто и впрямь обрела старшего брата, за спиной которого не страшен никакой черт. Этой необъяснимой уверенности, что все непременно образуется, было достаточно, и все же в один момент Ахмад наклонился к ней, заметив, как ее рассеянный взгляд остановился на молодом человеке, подсевшем к компании тихо хохочущих о чем-то своем таксистов: — Знаком уже с Аликом? — он понизил голос до полушепота. — Ты его правильно приметил, если какие вопросы с бумагами, можно через него. — В смысле, справки всякие или?.. — она едва не поперхнулась от неожиданной удачи. — Или, — он неопределенно помотал растопыренными пальцами, намекая на размах возможностей. — Если цену задерет, скажи, что от меня, свои, рассчитаемся. Уловив боковым зрением направленные на него взгляды, паренек — Рахиль дала бы ему от силы двадцати с небольшим — повернулся к ним, махнул рукой Ахмаду и расплылся на пару секунд в улыбке такой широкой и обаятельной, что она все-таки закашлялась. Он все вещал, активно вовлеченный в беседу, страстно жестикулируя и светя рядами почти идеальных белых зубов, вертелся, тушевался, взрывался смехом, хлопал окружающих по плечам, и искрящее радушие его казалось настолько гармоничным и естественным, что она без всякого стеснения позволяла себе вслушиваться и любоваться… Пока не заметила, как он мельком косится на нее, с каждым разом все дольше, с улыбкой совсем иного характера. Растолковать даже себе подобную перемену в мимике она не могла, но считывала безошибочно: широкие зрачки и прямой, без намека на агрессию взгляд, чуть дольше приличного, какой не позволяли себе другие; губы, растянутые и приоткрытые вовсе не от веселья, но в искреннем, живом интересе. Обычные мужчины никогда так не смотрели, тщательно охраняя негласные границы и уважая неозвученные правила. Ощутив, как приливает к щекам неконтролируемый жар, она снова повернулась к Ахмаду и сочинила в уме на случай вопросов легенду, будто бы этот обаятельный Алик похож на кого-то из ее дальней родни. Или на… На кого именно, она запоздало осознала, только лежа в своей постели с ноутбуком на груди, вяло порадовавшись, что за минувшие месяцы смогла изгнать его из снов и кратких, полных вины фантазий на достаточный срок, чтобы почти позабыть. О доверчивых оленьих глазах, о рассеченной длинным шрамом щеке, о счастливой улыбке напротив, у самых губ. Слишком измотанная для борьбы с собой, она с легкостью отыскала его профиль в ВК и долго разглядывала свежие фотографии — с новой стрижкой под единицу, новой формы короткой бородой, новой дорогой машиной, новыми очками в тонкой золотой оправе, придающими лицу неожиданный интеллигентный лоск. Исмаил происходил из хорошей, уважаемой, порядочной семьи без единого пятна на репутации… Не считая Рахиль. Им всегда было не по пути. Она старалась не смотреть на него подолгу, как и на других юношей и мужчин, к их первой встрече наедине накрепко уверившись в своей неправильности, испорченности, греховности. При пристальном изучении эстетику легко было найти в любом теле, он же для нее являлся синоним самого понятия красоты, сильной, гибкой, горячей, упрямой и неотвратимой, перед которой меркло все прочее. Он часто отсутствовал, отбывал на сборы или соревнования, чем облегчал ей задачу не запоминать линию плеча, излом брови или связки на бедрах — и тем более глаза. В тот год она обычно ожидала окончания вечерних тренировок, чтобы поиграть на фортепиано в одиночестве в небольшом зале, который они временно делили со спортсменами. В поздний час в здании кроме нее оставался только охранник, привыкший к ее задержкам и доверяющий ей ключи. Рахиль выключала верхний свет, приоткрывала дверь в тускло освещенный, охваченный гулкой тишиной коридор и проводила за инструментом по часу или несколько, увлекаясь и теряясь во времени и наслаждении акустикой. Прикрывала глаза и покидала удушающий мир, выстраивая вместо реального собственный, сотканный из ударов молоточков, сплетенный струнами, драматически меланхоличный, реже торжественный, еще реже игривый. Исмаил старательно вплетал в ее мелодии едва различимые звуки мягких, крадущихся шагов и удержанного дыхания. Рахиль не всегда сразу замечала, что он тайком возвращается или задерживается допоздна, вздрагивала от испуга, завидев высокую тень в дверном проеме. Он лепетал, что забыл спортивки, мялся, вздыхал, потирал шею нервозно, затем срывающимся голосом просил разрешения послушать. Стал оставаться после тренировок все чаще, но никогда долее получаса, так как все еще жил в отцовском доме. Поначалу замирал без движения на скамье у входа, позже осмелел и садился ближе, еще ближе, и еще, прямо на пол у ее колен, почти касаясь гудящего инструмента. Иногда просил исполнить понравившиеся композиции, которые сумел запомнить, а однажды напел начало «Лунной сонаты» и робко пожелал научиться ее играть. Не счесть, сколько раз она ругала себя на секундную слабость, вылившуюся в необдуманное согласие. В самых драгоценных воспоминаниях он клал свои кисти на ее, пальцами на костяшки, и она вела его по клавишам, невольно ощущая спиной даже сквозь плотный свитер, какой он обжигающе, мучительно горячий. Дергалась от теплых выдохов в затылок, когда они неуклюже пытались уместиться вдвоем на слишком маленькой банкетке, не оказавшись друг у друга на коленях. Исмаил садился позади и гладил ее руки, все смелел и смелел, касался запястий, оттягивая рукава, водил ногтями по движущимся сухожилиям, посылая волны мурашек от конечностей вниз по позвонкам, сжимал предплечья, словно любуясь тактильно, как сокращаются мышцы, придерживал под локти… Она не имела права винить его, юного и бестолкового, когда сама отчаянно пыталась игнорировать неловкую близость и не справлялась с собой. Заставляла себя выдыхать ровнее, но легкие не слушались, хотела бы играть аккуратнее, но руки подрагивали и разум уплывал из яви, утрачивая власть над собственным телом. Мелодия становилась медленнее и прерывистее, все чаще спотыкалась и соскальзывала с нот вплоть до полной капитуляции, когда Рахиль, проклиная себя за слабость, откидывала голову ему на плечо, подставляя шею — даже не под поцелуи, но под испуганные, трепетные касания. Исмаил крупно дрожал за ее спиной — этот бесстрашный, непобедимый боец, никогда не теряющий контроль даже над мимикой. Прошли месяцы странных встреч, невесомых ласк и не высказанных признаний, прежде чем взбесившиеся гормоны придали ему достаточной дерзости, чтобы наконец дотронуться до ее плеч, отключили здравый смысл, подстегивая провести пальцами по лопаткам, парализовать волю раскаленными ладонями на талии. Адреналин вскипал в венах от понимания, что они все еще в не до конца отремонтированном молодежном центре, загнанные в угол темного зала, за несколькими стенами от охраны и даже не знают достоверно, все ли ушли, нет ли вокруг сторонних любопытных глаз или чутких ушей с длинными языками, дверь ведь открыта, в любой момент уединение может быть прервано кем угодно. Чужое очевидное возбуждение в районе поясницы, сдерживаемое и задушенное, гасило панику и гулкий набат чувства самосохранения до следующей встречи взглядов среди шума голосов. Днем Исмаил стеснялся поднимать на нее глаза и здоровался ровным тоном, к сумеркам же, очевидно, вспоминал, что про «этого странного парня» бродят тихие шепотки, иносказательные слухи, намеки со стыдливой усмешкой, недостаточно откровенные для преследований и угроз, недостаточно скандальные из уважения к ее покойному отцу, но… все же. Собственный опыт подсказывал, что этот молодой, младше ее почти на десять лет, распаленный, как пустынный ифрит, паренек — уже давно по всем критериям мужчина — долго не стерпит и в следующую тайную встречу в темном опустевшем зале коснется ремня и пройдет точку невозврата, потому как ремень — все равно что их Рубикон, как и подрагивающие руки на бедрах. Они ничего не обсуждали, не знали мыслей друг друга, замирали синхронно от каждого шороха, и взаимный страх только сильнее разгонял оба сердца, вынуждая одну срывать мелодии, другого — запускать руки под подол куртки или шерсть свитера, целовать смелее загривок, лоскут обнаженной кожи в вороте, за ухом, у схождения ключиц, возле кадыка, под челюстью и наконец почти у самых губ. Она приподнимала голову, но не смела повернуть, расписавшись в согласии; само ее молчание уже означало слишком много. Она ошиблась в расчетах, его выдержки хватило почти на полгода, до самой темной из поздних осенних ночей, когда он не позволил ей сесть за инструмент, затолкал в угол, сполна дал волю рукам и губам, сметая все ширмы неоднозначности, вжимая бедрами в стену… Чтобы выдохнуть жарко прямо в рот: — Я не знаю, что дальше, я никогда не... …и чтобы поставить лицом к лицу с едва ли разрешимый дилеммой. Часть ее в тот миг сильнее всего на свете желала сползти по стене на колени, стянуть с него мягкие спортивные штаны и сделать так, чтобы он никогда более не думал ни о ком другом, потому что никто другой так не сумеет и не пойдет ради него на подобное. Другая шипела из-за плеча, чтобы даже не думала, слишком опасно, она не знает, кто перед ней и не станет ли он завтра винить ее в своем падении и всех прочих грехах, а потому не разумнее ли и далее изображать невинную овечку, неопытную и растерянную, которую вдруг накрыло такой же неудержимой страстью?.. И даже тогда нельзя будет исключить вариант, что этот всячески положительный юноша окажется из тех внутренних гомофобов, кто после вожделенной близости начнет открыто презирать, третировать, изводить и распускать еще больше сплетен, из-за которых к ней и потянулся. Будь он из таких, Рахиль не пережила бы тот год. И все же вместо «Просто уложи уже на стопку матов и сделай то, чего действительно хочешь», наученная горьким опытом, она зашептала ему в губы с умиротворенной улыбкой, едва касаясь пальцами скул: — Прислушайся к своей душе, чего она желает? Что согреет ее? Отчего твое сердце станет радоваться? Другой бы высмеял ее, посетовал бы, что принимает его за несмышленого ребенка, что все это звучит слишком педагогично в гротескно неподходящей ситуации; Исмаил же замер в растерянности, выдохнул прерывисто, неуверенно обнял, затем вдруг рассмеялся тихо и счастливо, обхватил ее крепко руками и прижал к себе до боли в ребрах. — Ты для меня воздух на высоте, чистый, как стекло, только дышать трудно и голова кружится, — зашептал сквозь смех, между поцелуями. Беспечно отмахнувшись от навязчивой уточняющей мысли «Как мутное стекло в общественной уборной», она пообещала себе сделать для него все и позволить что угодно, если он возьмет на себя ответственность и прямо скажет ей о любви. В тот вечер он сделал это трижды. Аккуратно закрыв ноутбук в опасении за расшатанные шарниры монитора, она отставила его на пол и легла на бок, списывая резь в глазах и заложенный нос на очередную простуду, одну из многих в бесконечной череде промозглой осени. Ей хотелось погладить себя, от шеи по груди, вниз к животу и еще ниже, хотя бы чтобы согреть пальцы, но кровь в висках стучала литаврами, а тупая боль в затылке подсказывала, что она, кажется, все-таки заболевает. Всю ночь она мерзла, дрожала, куталась в шарфы и одеяла, грелась кипятком в пластиковой бутылке в ногах и Сониными ягодами с медом. К утру пропотела и чувствовала себя вполне сносно — ни слабости, ни ломоты, ни температуры, не считая редкого сухого кашля и неприятного впечатления, будто кто-то затолкал в ее горло пару-тройку бритвенных лезвий. Не заботясь особенно о последствиях, она написала менеджеру, что слегла, заверив, что Рома обещал ее подменить, и не стала дожидаться ответа, напоминая себе, что дела кофейни — больше не ее забота. Еще несколько вечерних смен в середине недели — и она свободна, жаль только возможности посидеть одной у витрины в полутьме, любуясь на собор в ночном освещении, но даже этот маленький обычай уже не приносил прежней бесценной благодати. В конце концов, одолей ее вдруг тоска по сизо-зеленому сирину, всегда можно было тайком заглянуть к неприятелю Ахмада, держащему точку с шавермой у правого крыла. Все выходные она проспала, принимая из рук заботливой подруги теплое молоко с маслом, банку с малиновым вареньем от пританцовывающей Катюши, заглянувшей к «несчастному туберкулезнику», таблетки исландского мха от Ксении, шоколадку от Вани и пугающий чайный гриб в литровой посудине от Алиши. За окнами лило как из шланга, ветер швырял брызги в дрожащие окна, и Соня сердобольно вызвалась их заклеить, не позволяя ей подняться с постели, оставив только одну узкую створку для проветривания. Заметавшийся по полу сквозняк принес запах дельты реки и портовых причалов, напоминая, что за углом, в пешей доступности раскинулся Финский залив, подбрасывая подпаленные забвением обрывки листков со строками о «невозвратном море» — серо-синем пейзаже, о котором они мечтали с Исмаилом, водя пальцами по ладоням друг друга. Он всегда хотел жить на побережье, воображал себя в старости смотрителем маяка, фантазировал вслух, что у них будет свой маленький мирок где-то на далеком северном острове, горячая печь, запас консервов и дров, а еще пара псов, снегоход и жаркая постель. И пусть весь остальной большой мир хоть сгинет в потопе или огне с небес, если его любимый человек будет рядом, каждый день и до конца времен, как в каком-то романе о посмертии, он читал вроде бы в школе. Пусть всякие праведники отправляются в рай к своим гуриям, а их рай — друг в друге и в вечности вдвоем у штормовых вод. Окрестные дворы на Васильевском под пасмурным тяжелым небом обретали необъяснимую, мрачную, замогильную прелесть и идеальной иллюстрацией ложились на музыку в айподе. Когда-то его подарил Исмаил в комплекте с лучшими, как он утверждал, наушниками, которые они нередко делили, сидя на лавке в почтительных тридцати сантиметрах друг от друга. Готический дуэт из баварского композитора и югославского баритона превращал остров из оды депрессии и унынию в декорацию викторианской сказки под налетом философского смирения и поздних стадий влюбленности, позволяющих видеть самобытную красоту в грязных водостоках или мутных лужах. За мостами, в глубине, ближе к своему сердцу, путь Рахиль по октябрьскому полуденному Петербургу пах прелыми листьями, выхлопами ожидающих такси, свежей выпечкой и сигаретным дымом, затхлой древесиной старинных парадных, старым маслом фритюрниц, соленым ветром и сладковатым озоном. По пути в кофейню она увидела невысокую девушку со старым аккордеоном и удивительно блестящими, пшеничного цвета длинными волосами. Одетая в свитер в сине-белую полосу и пушистый алый берет — ярчайшее пятно в бесцветном городском пейзаже, — та пританцовывала под собственный аккомпанемент и выглядела такой счастливой, что невольно заражала неуместным восторгом прохожих. Рахиль ссыпала в ее эмалированную кружку все, что нашла в карманах, немного потанцевала с ней, весело смеясь, укуталась плотнее в свой пестрый шарф и побрела прощаться. Незадолго до полуночи за столик у витрины в ее без часу бывшей кофейне примостился Демон Скорбящий — еще одна сбежавшая из ада фигура, предвестник грядущих бед, малых-личных или великих-масштабных, или скорых перемен, пугающих или нежеланных?.. В полдвенадцатого Рахиль намеревалась закрыть кассу и погасить верхний свет, но не решалась, поглядывая на единственного посетителя в зале, темный силуэт которого вызывал в ней неясную тревогу. В черном пальто до колен с поднятым воротом и острых туфлях, с запавшими, как у туберкулезника, глазами он словно вынырнул из томика Достоевского, который сжимал в руках. Ссутулился, хмурясь над книжонкой в мягком переплете с брезгливым презрением, как если бы замерз, и оттого ей показалось, что на фигуру его давит сверху что-то непосильное для простого человека, отчего иные сгибаются до самой земли, как тонкие деревья под ледяными шапками, но чаще надламываются или вовсе падают. Может, то и не человек вовсе, полагала она, с таким худым, заостренным, неестественным лицом и станом, как у той поэтессы — одной кривой чернильной линией. Непрошеный гость в ее сказочном городе, он походил на хаотичный удар кулаком по клавишам посреди элегии. Демона следовало изгнать, но она понятия не имела, какие аяты читать для рукъя, и только молча наблюдала искоса, как за четверть часа он ни разу не перевернул страницу. — Еще пятнадцать минут, — возразил он без тени эмоций, даже не подняв глаз, когда она подошла, чтобы забрать опустевшую чашку и напомнить о скором закрытии. — Брив, будьте любезны. Не смешивайте. Странный акцент при идеальном произношении выдал в нем иностранца, словно к ней вдруг заглянул сам консультант с Патриарших, разве что слишком молодой до княжеского титула, вероятно, на исходе двадцатых. Может, зарубил старушку, усмехалась она, подогревая сливки. Хотя в руке держал «Карамазовых». — Я вас задерживаю, — в бесцветном голосе прозвучала скорее констатация, нежели вопрос. — За неудобства. — Кого-то ждете? — она удивленно взглянула на тысячную купюру поверх кредитки на счете, но возражать не стала. — Чего-то. — Можете посидеть еще полчаса, пока я убираю, — она вернулась за стойку, чтобы рассчитать его. — Я запру дверь. Если отойду, зовите. Взявшись за метлу в намеренной медлительности, она с удивлением заметила, как странный посетитель залпом проглотил обжигающий шот эспрессо и стал неторопливо смаковать сливки прямо из молочника, пролистав разом около двадцати страниц. Смешливая мысль, что более она в этом месте не появится и может теперь творить все что захочет, подтолкнула ее на кухню, откуда она вынесла для него целую пачку сливок и самое дорогое миндальное печенье, решив, что хоть у одного из них день мог бы завершиться чем-то приятным. Этому депрессивному человеку явно не помешал бы повод для улыбки. — За счет заведения, — пояснила она в ответ на озадаченный взгляд. — Меня уволили, это моя последняя смена. А еще мне через… Десять минут тридцать один, так что я угощаю. Чувствуйте себя как дома. Можете включить диско-музыку и потанцевать. Или спеть что-нибудь матерное в караоке. Или постоять на голове… Только не ломайте ничего. А хотя ломайте. Она направилась в подсобку за совком и зернами, когда в след прилетело любезное: — Как ваше имя, милое создание? — Рахиль, — фыркнув от абсурдного обращения, она ответила в полный голос, впервые в жизни без горечи и стыда, почти что с вызовом и затаенной необъяснимой дерзостью. Незнакомец вдруг неслышно оказался позади нее, блокируя выход, оглядел с ног до головы и вниз, задержавшись на уровне бедер, затем цокнул языком с коротким, оценивающим смешком. — Надо же, — он протянул руку. — Приятно познакомиться. Эстер. Автоматически пожимая ее, она затруднялась определить, это открытая издевка, не слишком удачная шутка или какая-то неизвестная ей игра, однако сердитая мысль осеклась, когда он так и не выпустил ее кисть из цепкой хватки. Без колебаний встретил взгляд, вцепился слишком пристально, с легким прищуром, как никогда не смотрели… «обычные» мужчины. Облик его радикально переменился в теплом свете тусклых ламп, и Рахиль стало казаться, что перед ней не человек и не черт, но настоящий джинн — если точнее, суккуб, почуявший добычу и мгновенно спрятавший истинный пугающий облик под мороком притягательного юноши с красивым, гладким, остроносым лицом и соблазнительной, обещающей полуулыбкой. В мягком освещении он едва ли тянул на двадцать пять, хотя классический костюм, аккуратная прическа и худоба вводили в заблуждение. Все случилось слишком быстро, и отреагировать она не успела бы, даже желай того: в один шаг он приблизился вплотную, уверенно взялся за ее ремень, минуя любую прелюдию, толкнул глубже, в узкое помещение меж стеллажей, и укусил за нижнюю губу, не переставая хищно улыбаться. Затем опустился на колени, сдернул белье и принялся за дело с таким отточеным мастерством, что ей оставалось только изумленно вздыхать, хвататься за полки для равновесия и наблюдать завороженно, не до конца осознавая, что происходит. К ней никто не притрагивался, кажется, с февраля?.. Все закончилось слишком быстро, за считанные минуты, но с ее шеи будто сняли невидимую удавку. — Happy birthday, dear Rachel, — у него… Нее?.. У Эстер? Оказался нежный певческий голос, почти девический — еще один аргумент в пользу версии о суккубе. В попытке отдышаться и немного отойти от шока Рахиль не позволила ей отступить, не желая отпускать ее без ровного счета после случившегося. Сжала за плечо и талию, развернула спиной к свободной стене и увлекла в нетерпеливый, глубокий поцелуй, заранее смирившись, что утром кто-то из бывших коллег может обнаружить на этом же полу ее иссохший, рассыпающийся труп, когда зайдет за корицей или сахаром. Но все это стоило риска — мягкие губы со вкусом черного кофе, жирных сливок, крепкого алкоголя и солоноватой морской воды, шея с запахом зимнего пляжа, прохладной хвои и мускуса, которую хотелось кусать без жалости от голода, жуткого, раздирающего изнутри, о котором Рахиль старалась не думать весь минувший год, теперь смеясь над собой от сомнений, может быть, это она на самом деле суккуб? Изнывающий, неотвратимо увядающий без ласк похотливый дух, кому придется наутро срочно придумывать, как незаметно переправить в Эрмитаж испитую мумию, оставшуюся от несчастной, хмельной и неосторожной Эстер. Лукавые огоньки в золотистых глазах напротив подсказывали, что эта нахалка знает, что делает, что согласилась бы стать той, кто позволит ей войти в себя, чего никто прежде не позволял за минувшие… Уже тридцать один год. Может быть, не сегодня. Может, еще пять минут, и разум Рахиль прояснится, устыдившись, снова загонит ее в железную деву, в свою нору, чтобы больше никогда не встречать этого человека и не идти на поводу у похоти. Но это позже, а пока оставалось еще немного времени, чтобы разрешить распаленной Эстер крепко зафиксировать ее голову, вцепившись в волосы, и бессовестно громко, непристойно стонать, переняв инициативу. После та с удовольствием подставлялась под поцелуи, льнула и давала волю рукам, затем прошлась вальяжно по кухне с довольной улыбкой, выудила из холодильника самый нарядный кусок торта — судя по уверенным передвижениям, у нее явно имелся опыт работы в общепите, — плеснула ей Бейлис в кофейную чашку, отыскала, воткнула и зажгла свечи, а после снова запела. Задувая их и смеясь от неожиданной радости, Рахиль загадала самое простое и бесхитростное: просто почувствовать себя наконец-то принятой и на своем месте. В идеале — любимой. И даже если не сбудется, этот сюрреалистичный день рождения в компании талантливо притворяющейся трезвой прекрасной незнакомки уже вошел для нее как минимум в пятерку лучших за всю минувшую жизнь. — Ты моей породы, — Эстер улыбалась ей с каким-то тайным знанием, глядела томно из-под коротких густых ресниц, поглаживала по виску и терлась носом о щеку. — И мой типаж. — Твой типаж? — Такие византийские иконописные глаза, — она пальцем очертила бровь Рахиль и чуть оттянула нижнюю губу. — И пухлый рабочий рот. — Есть в этом противоречие, не находишь? — комплимент и смущал, и льстил. — Мы все и есть сплошное противоречие. Проклятый многомерный парадокс. Устраняя улики спонтанного праздника, она поглядывала через витрину, как Эстер борется с зажигалкой, пытаясь закурить, затем с видимым удовольствием затягивается, но не уходит, будто чего-то ждет. — Где ты живешь? — поинтересовалась она, включая сигнализацию и надеясь не прозвучать навязчиво. — В Петергофе. — Ты надолго в Петербурге? — До конца семестра. — Мы…. Еще увидимся? — Давай вверим это судьбе, — отходя от нее спиной вперед, Эстер с усмешкой заговорщицы развела руки в приглашающем жесте. — Пусть мир покажет сам, насколько он тесен. Рахиль не последовала за ней, но долго глядела на развевающиеся на ветру полы пальто и удаляющийся нетвердым шагом силуэт, прежде чем направиться в противоположную сторону. Подобная встреча приключилась с ней впервые, оттого хотелось запомнить ее как маленькое чудо, поздравление с нелюбимым праздником от высших сил, заботливо пославших ей на часок кого-то «той же породы». До самого моста, давно разведенного, она не могла перестать улыбаться, понимая, что в этот миг готова простить Роме все — и ее просранный билет, и пигалицу-флейту, и вероятное интриганство за ее спиной, — если то, что он испытывал после свидания, хотя бы отчасти походило на эйфорию в ее душе от кусачих поцелуев загадочной Эстер. Засыпая, на грани дремы и яви она рассудила, что вторым центральным героем ее мрачноватой, сказочной истории может оказаться вовсе не демон, но печальный джин, обреченный проклятием на долю вечно голодного суккуба. Тот, кто долго странствовал в поисках покоя, осел наконец в огромном городе по соседству с некромантом и был очарован его дохлыми голубями.