Of All The Love Stories

«Как суши. Как черный кофе без сахара. Как Цой. Как шопеновский Революционный этюд на расстроенном рояле. Как крепкий алкоголь. Как первая сигарета. Или первый анал. Или все эти места вроде Апраксина двора или Васьки. Детка, ты как анал… Лучший комплимент, молодец, Джаба. Любая мечтает такой услышать…» Кира пытала его бесконечными «Ну, как она?» с самого полудня, растолкав, чтобы потребовать отчет об успехах своих сватовских начинаний. Такси она не взяла, до восхода протанцевала с коллегами так называемой Вирджинии, проникла к ним в гримерку, получила в подарок морковного цвета помаду, стащила оранжевый пластиковый браслет, а затем на их же авто прибыла в коммуналку под предлогом, что одолжила своего водителя их подруге. — Я когда ее первый раз увидела, подумала, что она как некрасивая француженка, из-за своей некрасивости еще более притягательная, — взобравшись верхом на бедра Джабы, она смущала его приятной теплотой своего мягкого зада и им же провоцировала вспышки подсвечивающих минувшую ночь воспоминаний — тактильных, визуальных, ольфакторных… Выдохи на грани стона, возмущенное шипение, нервная ругань. — Слезь, пожалуйста, а то у меня встанет, — попросил он, приоткрыв один глаз. — У тебя и так стоит, — она легла на него грудью, чем усугубила положение, но тут же отрезвила больно упирающимися в ребра локтями. — Ну? — Мне просто надо отлить, — он аккуратно опрокинул ее на спину, поднялся и стал одеваться. — А мне нужны подробности! — она вприпрыжку преследовала его до уборной. — Это я тебе ее подогнала, я имею право! Она исполнила угрозы? Тебе понравилось? Вы будете встречаться? Я буду подружкой невесты! И крестной! Ой, ты же не христианин… Ну буду этой, как ее… А как у вас называется крестная? — Никак, — Джаба закрыл перед ней дверь, ненадолго оказавшись в умиротворяющем уединении санузла, и невольно разулыбался, заметив на светло-сером белье след от бордовой помады. — Ты ее трахнул или нет?! — Кира уперла кулаки в бока, стоило ему выйти. Несколько пар соседских глаз в проеме кухни, ненавязчиво скользящих по их паре, навели на мысль, что со стороны он выглядит как неверный бойфренд, прячущийся от спалившей его девушки в туалете. — Да, — уводя ее за плечи обратно в комнату, он решил добавить драмы для зрителей. — Дважды, с обеих сторон. — Умничка! — она схватила его за голову и расцеловала в обе щеки, затем взяла телефон и быстро набрала сообщение, тихо приговаривая: — А я знаешь что? Я тебе пять штук выиграла. — Ты еще и в казино успела? — Почти, на ставках. Юрик сказал, что она тебе не даст, Барби — что сама тебя выебет, но я в тебя верила!.. Ставили каждый по пять кусков, так что десятку делим пополам! — Кира… — он прикрыл ладонью глаза от недовольного стеснения. — Не надо так делать, это обидно. Как тебе с манго. — Ладно, прости, пожалуйста, я подумала, ты поржешь, — она присела рядом на постель и виновато положила голову ему на плечо. — Ну так что, расскажешь? — Она как… — он прикрыл глаза, силясь не засмеяться. — Как казино, и ты знаешь, что нет никаких шансов выиграть, но все равно идешь и… Срываешь Джек-пот. Все это было так… Странно. Как в экспериментальном нуарном кино о жизни на самом дне, о двух нелепых, помятых, пожеванных, лишенных логики развития героях. Она перебрала с выпивкой, и ей определенно было плохо — скорее морально, чем физически, ему хватило одного взгляда в стеклянные глаза, устремленные в потолок. По одному — на напряженно сведенные брови, на безучастно лежащие на постели руки — знакомый символ горького бессилия и злонамеренной капитуляции. Не перед ним, он не имел никакого отношения к ее интимным трагедиям. Дилемма века — идентифицировать себя с Юсупом, для которого, наверное, всегда было в порядке вещей пользоваться чьим-то уязвимым состоянием, или отступить, укрыть и утром попробовать снова, по-человечески — переквалифицировалась в менее радикальный и морально не столь отягощенный стенаниями совести выбор: брезгливо умыть руки и ретироваться или позволить себе припасть к источнику чужой боли? Для остроты ощущений. Там, у бара, она смотрела так, будто верила, что он осмелится ступить на эту тропу, скользкую, темную и извилистую. Поехала с ним и пустила к себе, очевидно настроенная на конкретный исход. Не существовало ни одной причины его присутствия в ее постели, кроме… — Будешь трахать — не буди, — саркастическое замечание в секунду разрушило хрупкий эмоциональный пафос. — Ладно… — он принял к сведению, что, вероятно, затянул с ненужной рефлексией, и принялся искать застежки на платье. Вскоре плюнул, задрал короткий подол к груди и стянул белье — определенно женское, слишком тесное, держащее все внешние органы плотно, до дискомфорта прижатыми к телу. Огладил идеальные бедра — настоящее анатомическое сокровище, горячие, упругие, нежнейшие по внутренней стороне. Не встретил сопротивления и заверил себя, что она не возражает, сама села к нему в машину, сама разрешила войти и тем заранее на все согласилась. Ее организм реагировал правильно, а значит, можно было продолжать. И он продолжил, цепляясь за мысль, что это она теперь — хозяйка положения. Затолкал полный сомнений внутренний монолог подальше на задворки сознания, развернул к себе спиной, дал волю рукам, восхищаясь мысленно, какая же она гладкая, как шелковая, обманчиво хрупкая… Поспешно расстегнулся. — Ты охуел? — строгий, совершенно трезвый и совсем не девический голос тембром взвизгнувшей электропилы осек его в самый ответственный момент. — Где резинка?! На секунду показалось, что в комнате их трое: он, она и какой-то посторонний тип, и она в таком случае — кукла для чревовещания. — Ты настолько в образе, что боишься залететь? — он не хотел пререкаться и сразу же пожалел о смешке, сообразив, что следовало промолчать и послушно взять презерватив, неведомо откуда, но… — А не боишься ли ты, юноша… — она приподнялась на локтях, мгновенно вернувшись в сценическое амплуа прожженной стервы. — Что глисты из моих кишок пролезут тебе в уретру и будут плескаться в яйцах вместе со сперматозоидами? Они же внешне похожи, вдруг организм примет за своих? Потому что, судя по тому, что ты собираешься трахать меня без резинки спустя час после знакомства, твои анатомические познания такое допускают. Слегка опешив, Джабраил отодвинулся, не сводя с нее удивленных глаз, и решил не сообщать о своей неприязни к латексу и иным преградам, скрадывающим половину прелести самого процесса и зачастую лишающим близость смысла. — Я ничем не болею, — осторожно сообщил он. — Включи свет и сама посмотри. — О, милый, спасибо тебе… — проворковала она ласково, затем неожиданно больно ухватила его пальцами за челюсть. — Что ты такого высокого мнения о моих навыках диагноста! Ты сам догадался, что в детстве меня покусал венеролог? О да, теперь я на глаз определяю количество Т-лимфоцитов или наличие вируса герпеса в крови… — Хорошо, хорошо, давай с резинкой, — он поспешил прервать ее в опасении наткнуться на новый разнос. — Что ты, блядь, делаешь, — зашипела она отчаянно, вырвав из его рук презерватив после первой попытки его приладить. — Не той стороной!.. Начиная нервничать, как безусый подросток в западном кино, он растерянно наблюдал, как она вскрыла новую упаковку, самостоятельно раскатала, потянулась за смазкой в необдуманном порыве вручить ему, замерла в сомнении с косым прищуром… Вздохнула тяжело и, по всей видимости, решила рискнуть в последний раз и дать ему еще один шанс себя реабилитировать. — Стой… — плечи ее напряглись, когда он снова уложил ее на живот, вылил на себя немного вязкой жидкости и стал пристраиваться. — Стой!.. Что ты делаешь?!.. Так, стоп! Блядь, про таких говорят «с горы спустился», но ты с нее не спускался, а скатился прямо в гей-клуб, дикарь недоебанный… Это не сосиска в хотдоге, чтобы ее кетчупом поливать!.. Пиздец… Вот так, без подготовки?! Ты что, первый раз очко увидел? Скотина безмозглая… Кто тебе дает вообще?!.. Продолжая забористо распекать за неопытность и беспечность, она толкнула его в грудь, вынуждая полулечь на подушки ближе к изголовью, сдернула штаны с бельем к коленям, тщательно смазала по спирали невозмутимо торчащие «почти двадцать сантиметров» его гордости, оседлала ноги спиной к нему и стала неторопливо ему надрачивать, одновременно демонстративно себя разогревая. — Ты нечасто это делаешь? — аккуратно поинтересовался он, наблюдая за руками с узловатыми пальцами и хищным темным маникюром, завораживающе, как маятник гипнотизера, почти синхронно скользящими по блестящей в тусклом свете смазке. Она оглянулась на долгих пару секунд, прожигая глазами дыру в его переносице, затем полюбопытствовала елейным тоном, который показался бы издевательским даже без акцентированного «ты»: — Прошу прощения, я что-то не догнал, это ты у меня спрашиваешь? В ответ на насмешливое фырканье с почти ласковым «Неженка» он почувствовал, как скользкие пальцы сместились ниже и предостерегающе сжали самое чувствительное, потому покорно замолчал, не желая саботировать грядущую разрядку. Старался сосредоточиться на них — ловких, плавных, двигающихся изящно, словно по музыкальному инструменту, — и вместе с тем рассуждал про себя, что, наверное, действительно не прав в своей спешке. Такое миниатюрное создание непременно следовало размять, прежде чем заталкивать в его тощий зад нечто ощутимо массивнее стандарта. Но… Ведь он и сам был не сильно крупнее, когда… Или нет? Уже в пубертат он стал и выше, и шире нее в плечах, да и интимными параметрами выгодно отличался от Юсупа, обладателя довольно скромных, на его удачу, достоинств. А значит, она все делала верно, если не желала постыдной, унизительной боли на ближайшие несколько суток. — Ты такая нежная… Красивая, — он понадеялся, что собственный полушепот не прозвучал слишком жалко или неуместно, но она только споткнулась в ритме на долю секунды, не обернувшись и так ничего и не ответив. Слова вырвались почти инстинктивно, как заученная назубок инструкция — та же смазка, только вербальная, помогающая проникнуть в ее мысли, расслабить плечи, помочь принять его целиком. Его Юся, бесконечно терпеливый и тогда еще ласковый, не скупился на нежность, когда впервые был в нем, шептал без остановки о своем переполненном счастьем сердце, все говорил и говорил о том, как дорог ему его мальчик, как он привязан к нему душой и будет предан всю жизнь, до последней горсти земли на кафане. Удивительным образом Джаба не помнил боли, только его подрагивающую улыбку, жаркое, частое дыхание и растроганные слезы в уголках светлых глаз. Разумеется, та, что покачивалась теперь на его бедрах, крепко держа его за основание члена и плавно нанизывая себя, не испытывала к нему столь сильных чувств, чтобы позабыть про все неприятные ощущения. Вопреки опасениям, она оказалась опытной — блаженная теснота внутри обняла плотно, но не принесла и минуты дискомфорта, и оттого невыносимо хотелось взять ее за талию и притянуть ближе, нажать, проверить, где находится предел ее возможностей, сможет ли она вместить его полностью? Гордый за собственное благородство, он не торопил ее, зная лучше прочих обо всех нюансах потенциального ущерба и в то же время понимая как никогда всех… Троих, кого впускал по своей воле. Ощутил вдруг на собственной шкуре, как тяжело им было ждать, пока он наконец расслабится и привыкнет — все равно что, ошалев от жажды, замереть с кружкой прохладной родниковой воды у рта. Новый опыт оказался волнующим: наблюдать, как она опускается, но медлит, как часть его по полсантиметра за фрикцию проникает все глубже, разглаживая мельчайшие складки на тонкой пунцовой коже, было и приятно, и мучительно. Плавно покачивая тазом и, судя по характерной игре связок над локтем, помогая себе спереди, она откинула голову и почти легла спиной ему на грудь. Он мог бы целовать ее шею, но не хотел приближаться из-за слишком сильного запаха духов — приторных, терпких, как подгоревшее, ошибочно перченое варенье из переспелых ягод. Мог бы не только бережно придерживать за бедра, но и подсобить, дернуть наконец вниз, прекрасно осознавая, что ей все-таки больно, и легко прощая себе необъяснимое наслаждение этим фактом, оправданное тем, что… Она же сама согласилась. Сама на это пошла. Копать истоки не хотелось — только снимать ядовитый урожай и любоваться чужим саморазрушением. Она разогналась довольно быстро даже для его нетерпеливого темперамента — куда быстрее, чем его в том же положении когда-то покидали неприятные ощущения. Он позволил себе сжать ее талию, ища большей резкости и ускорения, не встретил сопротивления, обхватил рукой поперек груди, другой оперся о постель у бедра и уложил ее на живот, так и не услышав протестов. Ее явно не радовал отнятый мягкой силой контроль, но она молчала, опустив голову, потому он милосердно притормозил на долгий десяток секунд, ожидая, что легчайшие толчки и гравитация сделают свое. Телесная память подсказывала, что ему и самому становилось намного легче, когда они оба с Юсей ненадолго позволяли себе просто расслабиться. Спустя минуту она успокоилась. Перестала хвататься за покрывало, как утопающая, и тогда он отпустил самоконтроль — разрешил себе трахать ее так, как заслуживает того особа с самым грязным помойным ртом и на удивление вместительным миниатюрным задом, охотно впускающим первого встречного непозволительно глубоко, до пошлейших шлепков и подтекающей смазки… Которую после придется чем-то оттирать, чтобы не присохла к белью и шерсти. Джабе по-прежнему считывал ее боль, и от этого не только радовалось эго, но и делалось хорошо физически. Внутри нее было так правильно, упруго и тесно, что даже через слой латекса он приближался к абсолюту блаженства, не понимая, почему так заводится от чьих-то мучений. Или уязвимости? Смирения? Или умения принять муки и растворить их в других, комплексных ощущениях? Способности договориться с собственным телом и сохранить управление? От радости, что еще кто-то так умеет, а значит, он не фрик?.. От ее еле слышного воя, замаскированного под стоны, или пальцев, царапающих и мнущих ткань? От того, как она жмурится, пытается подтянуться на руках и отодвинуться вперед, но куда ей? Не вышло бы, даже выпусти он из кулака жесткие пряди на затылке. Ей нравилось не меньше — и когда ее хватают за руки, заламывая, прижимая за запястья к пояснице, и неосторожные, размашистые погружения, и пальцы на горле до хрипа. Почему-то он доверял ей в этом, прекрасно сознавая, что будь ей по-настоящему тяжело, она бы уже сообщила. Осадила бы своим сварливым скрипом, указала бы на все промахи без лишних реверансов. Это же… Как ее?.. Вирджиния? Что за абсурдное погоняло для такой бесноватой? После его интервенции в ней не осталось и намека на связь с понятием «невинности». Они балансировали на грани, наверняка взаимно осознавая, что думают о ком-то ином, мыслями спариваются не друг с другом, но каждый с собственной толпой демонов. Она особо не мешала — не стонала, не считая шумного дыхания, редкого мычания от перегрузки и тихого шипения. От того, как она стиснула его под конец, хотелось самому завыть ей в затылок, но он только все сильнее сжимал ее шею, превращая частое дыхание в жалобный сип. Все продлилось минуты три, не более, он не смог бы притормозить, да и не пытался. Прекрасно помнил, как зудело и ныло все после долгих манипуляций, особенно с непривычки, и не оттягивал пик — острый, краткий, почти болезненный. Дал себе несколько секунд, чтобы остыть, насладиться уходящей пульсацией, затем аккуратно отстранился, не размыкая контакта, и потянул ее за бедро на бок, чтобы помочь разобраться с ее эрекцией. Когда Юсуп делал так после, любые прежние мучения теряли над телом всякую власть. Ей понадобилось довольно много времени, достаточно для того, чтобы он заметил, как мешает обоим зацепившийся за ремень острый каблук, снова удивился, как чисто и гладко у нее в интимной зоне, да и вообще везде, дошел до сравнения, будто голову взрослого человека приделали к телу ребенка, от чего сделалось противно до тошноты, запоздало обратил внимание, что она тоже не слишком эстетично обрезана, но не успел обдумать, так как она красиво задергалась, кончая ему в ладонь. — Не смей, — она мотнула головой, когда он потянулся за поцелуем. — Ты представляешь, что будет? Два клоуна из цирка ужасов. В попытке вытереть сперму он стал гладить ее живот и бедра, медленно отодвигаясь, но она схватила его за руку, угрожающе зашипев. — Осторожно, придержи резинку, — голос звучал пугающе трезво даже шепотом и с тяжелым дыханием. — Ой, — разумеется, он не успел, в смущении вытянув из нее презерватив уже отдельно от себя и слегка забавляясь тем, как она морщится и передергивается. Наверняка не лучшее ощущение. В порыве любопытства он коснулся средним пальцем все еще сокращающихся, распаленных мышц, не встретил сопротивления и ввел его разом с указательным до костяшек, сравнивая ощущения с собственным нутром. Не нашел особенной разницы в масштабах и текстурах, кроме отсутствия растительности вокруг, предположил, что… — Это надо делать до, а не после, — ироничное замечание пригасило в нем исследовательский дух. — Тебе неприятно? — Я хочу в душ. Молча они полежали с минуту в невольном полуобъятии, после она медленно поднялась и принялась снимать платье с неловкостью новорожденного козленка. Он разглядывал беззастенчиво ее в целом пропорциональную и подтянутую, но удивительно хрупкую фигуру и поражался, с какой силой влияют на восприятие гормоны: спустя пару секунд после оргазма она перестала казаться ему красивой. Или потому, что скинула свои каблуки и разделась?.. Взглядом проводив ее в душ, он также сел на постели и стал расшнуровывать ботинки, не планируя никуда уходить. Во-первых, его пленила кровать, огромная и мягкая, с самым приятным бельем, на каком он когда-либо отдыхал; во-вторых, душ бы также не помешал; в-третьих, она прилюдно обещала взять в рот, и спускать такое он был не намерен. При беглом осмотре в чистой и аккуратной квартире выявилась тревожная странность — почти полное отсутствие личных вещей. Таковые нашлись в небольшом количестве в ящиках комода и шкафах, а также в стоящих в коридоре коробках, которые он раньше не заметил. Предположив, что она только что въехала или, наоборот, собирается съезжать, он из любопытства прошел в гостиную с кухней, обставленную скупо, как в апартаментах под сдачу, и заглянул в холодильник, не обнаружив там ничего, кроме контейнера с просроченной веганской едой неопределенного содержания и единственной почищенной морковки. Вспомнил стенания подруг про бывшего-эко-кролика-бледную моль, предположил, что за своими корнеплодами тот уже не вернется, уселся за стол и стал грызть эту морковку, надеясь, что ее не засовывали в неположенные места или, по крайней мере, после тщательно помыли. Тусклые уличные огни за окном на фоне бледного, розовеющего неба подсказывали, что он все еще недалеко от центра, на границе спальных районов, в сталинке, судя по высоте потолков, со свежим безликим ремонтом. Хозяйка безликого жилища провела в душе почти полчаса, вышла, благоухая, в маленьком черном халате и босиком, при том вымылась, видимо, до шеи, так как лицо все еще покрывал почти идеальный макияж. Волосы она распустила — гладкие, густые и блестящие, они доставали ей до ключиц и обрамляли лицо, придавая грубоватым чертам женственной плавности. Он неосознанно протянул руку, чтобы потрогать их, и она позволила, задержавшись рядом на секунду, затем приоткрыла окно, уселась на широкий подоконник и закурила. — Эй, простудишься, мокрая же, — несмотря на близящееся лето, по ночам еще было довольно прохладно. — Я быстро, — голос ее звучал даже приятно, когда она говорила спокойно и тихо. Небрежно завязанный халат при движении сполз с костлявого плеча, и Джаба не без самоиронии попенял на себя, как может вестись на такой апофеоз всех клише якобы случайного флирта. Из глубины гостиной ее почти обнаженный силуэт в прямоугольнике узкого окна напоминал ломаную фигурку из театра теней с нарочито крупной головой на тонкой шее, покачивающейся на сутулых плечах. Она снова стала красивой… Или это у него снова случилась эрекция? — Кофе? — Да, с молоком, две ложки, спасибо. — Сахара нет. Молоко миндальное. — Эко-кролик? — Стоп, — тон ее сделался непримиримо резким. — Сюда заходить не надо. — Принято. — Это в прошлом, — добавила она после долгой паузы. Поставила турку на огонь, последила полминуты, глубоко вдохнула и повернулась к нему с выжидающим интересом, опираясь руками на плиту и рискуя поджечь свой ничего толком не прикрывающий халат. — Мальчик, а ты съебывать не собираешься? — Нет, — он ответил, не пытаясь скрыть нагловато-смущенной ухмылки. — У меня еще много черешни. — А с меня песок сыпется, — она устало затянулась, смахнув пепел в раковину. — Ты ж себе хер как наждачкой сошкрябаешь. — Перестань, — он поднялся, не сдержав улыбку от того, как ей пришлось задрать голову без своих туфель-копыт. — Выключи стерву. Иди ко мне. Если она и собиралась что-то возразить, то заткнулась, подсаженная на столешницу, и с обиженным видом доваривала кофе в молчаливом бойкоте, пока он с нескрываемым удовольствием мял ее бедра, рассматривал хмурое лицо в рассветных сумерках с расстояния пары сантиметров, гладил волосы, мягкие на концах и неприятно шершавые у корней. Насупленное игнорирование до абсурда напомнило их типичную динамику с Юсупом. — Что это за магия? — он засмеялся, когда она сердито увернулась от поцелуя. — Почему ты меня так заводишь? Среди всей архитектурной дисгармонии ее лица, просвечивающих из-под штукатурки трещин, все сполна компенсировали глаза — ведьминские, потусторонние, пурпурные в красно-сиреневом утреннем свете. Помещенные в пышную раму из дымных теней с паспарту из густых угольных ресниц, они вспыхивали в первых прямых лучах, как черные бриллианты. За одно это любой был бы вправе влюбиться. И любой торжествовал бы, обладая ею, как бесценным трофеем. — Брысь, — она оттолкнула его, подхватила турку за секунду до пенного бунта, скользнула на пол и достала чашки. — Как тебя зовут? — Аршат. — Нет, я имею в виду… — Как хочешь. — Если не скажешь, буду звать Марго. — Тогда уж скорее Гелла. — Гелла, — он посмаковал имя на языке. — Тебе идет. Ты обещала меня орально порадовать. — Устно, — поправила она, поставив перед ним ароматный, кошмарно крепкий кофе. Нарастающее томление в груди, животе и ниже требовало уложить ее животом на стол, задрать халат и снова взять, быстро, по скользкому, разогретому и податливому, но он твердил про себя, что все успеется, это блюдо он сегодня уже пробовал, а вот ее бордовый бархатный рот… Она все-таки выгнала его в восьмом часу, наградив уничижительным и совсем не обидным титулом скорострела, но он и вправду снова отстрелялся за пару минут, и то были лучшие минуты за последние полгода. Будто нехотя, она продиктовала свой номер и согласилась встретиться «еще разок, для секспросвета», в качестве благотворительности и во здравие его будущих «жертв». С того утра он периодически залипал, возвращаясь к ней в воображении, постоянно думал и фантазировал о ней — без романтической нежности, скорее, как заморенный голодом хищник или тяжелый наркоман, — перекатывал на языке ее имя. Так вроде бы звали ту ведьму из романа?.. Прислужницу Сатаны. Смеялся запоздало над ее остротами, изумляясь, как беспринципно и наскоком она реализовала все то, что другие в себе давили, отрицали и запрещали. Он все еще в деталях помнил свой шок от обилия мата и непревзойденной пошлости, когда впервые увидел ее на сцене. Никогда прежде он не слышал подряд столько не самых смешных, однозначно оскорбительных шуток про половые органы, секс, человеческие выделения и прочее, о чем ни в одном обществе, кроме медицинского, не принято было говорить вслух. Неприятное впечатление от ее ораторских эксерсизов, словно нахальная дива выблевала на голову публике и ему в частности ушат помоев с интенсивностью водомета, полностью нивелировалось ее выдающимся талантом к делам оральным. Уже к вечеру остатки скромности Джабы просели под Кириным давлением. Может, он и противостоял бы ее дознавательным методам уровня хитрого детектива или опытного опера, если бы Гелла с момента расставания не захватила все его мысли — настолько, что остатки лепнины на потолке стали казаться ему фаллически неприличными. Перед подругой он старался говорить о ней по возможности уважительно, спрятать неоднозначные, темные, собственнические эмоции, выволочь под софиты те аспекты близости, что касались эстетики и общественно одобряемых чувств… И все равно выдавал себя случайными деталями, замечая на полных оранжевых губах широкую, хитрую, довольную ухмылку. — Мне только одна штука в тебе непоятна до сих пор, — Кира болтала ногами на его постели, пока он ужинал ее сытной стряпней, млея от уюта и благодарности. — Ты гей или би? Тебе вроде нравились парни, но ты говоришь про нее как про девушку, со всеми этими типичными фразочками, которыми пацаны нас объектизи… Объективи… Превращают в объекты, короче. Тебе вообще нравятся женщины? Хоть капельку? В сексуальном плане. — Не знаю, — он затруднялся ответить, в первую очередь самому себе, всю сознательную жизнь намеренно избегая таких допущений. — Эстетически нравятся, да. Я понимаю мозгами, что они красивые, нежные, приятные, хорошо пахнут и так далее… Но как-то до сих пор влюблялся только в мужчин. — А секс? — не унималась она. — Ты бы смог заняться сексом с девушкой? Чисто физически. — Физически, наверное, смог бы при определенной степени близости, но у меня не было ни возможности, ни намерения это проверять. Если допустить ситуацию, что в мире закончились мужчины или какая-то не очень дальновидная девушка согласилась выйти за меня… Я думаю, мы с тобой в этом схожи. Ты можешь объяснить свою сексуальность? Кто тебя привлекает? — Это сложно, — она глубоко вздохнула, задумавшись, села по-турецки и принялась рассуждать. — У меня в голове такой странный алгоритм… Начнем с того, что я вообще не считаю людей привлекательными. В целом. То есть… Они не кажутся мне сексуально привлекательными просто как вид, без условий. Я завожусь не от чьего-то тела, а от личности, которую я хочу целиком, понимаешь? Сначала я привыкаю к кому-то, потом он начинает казаться мне симпатичным, но это все медленно и постепенно. И потом мозг перестраивается таким образом, что конкретно этот человек становится единственным объектом, который меня заводит. У тебя, мне кажется, не совсем так. — Ты права. Мне просто нравятся мужчины как вид. — Прямо все? — Когда недотрах, то да, практически все. Я имею в виду, конечно, приемлемого возраста и какой-то минимально приятной внешности. Какие-то больше, какие-то меньше, но в целом большинство. Это не означает, что я мог бы в них влюбиться. Чисто физиологическое. — То есть тебе все кажутся привлекательными? — Приемлемыми. У меня есть типаж и предпочтения, но это не имеет отношения к сексу. — А когда дотрах? В некоторой растерянности уставившись в ее озадаченно округлившиеся глаза, он с опозданием сообразил, что только что бессовестно слукавил. Подавляющее большинство мужчин он элементарно даже не замечал, а пробуждающийся интерес обычно ощущал только в ответ на открытую встречную заинтересованность. — Понимаешь, — он улыбнулся сконфуженно. — У меня крайне лимитированный выбор партнеров. Если я стану воротить нос, у меня вообще личной жизни не будет. — Я просто не понимаю, как можно с кем-то спать и при этом не испытывать к нему чувств. — Нет, чувства есть. Симпатия, интерес, предвкушение. Потом благодарность… Ну, или разочарование. Но не влюбленность. Ты сама сказала, это медленный и постепенный процесс. Я думаю, если бы социум не осуждал тебя как девушку за секс вне брака, ты бы относилась к этому проще. — Но ведь тебя он тоже осуждал. — За контакты с мужчинами, да. Но не за секс сам по себе. Если бы у меня было много женщин, все бы закрывали на это глаза, а кто-то бы даже уважал и завидовал. У нас разные стартовые позиции в этом плане и разное воспитание. — Но ведь… Ведь тебе с детства тоже внушали, что ты не можешь спать с мужчинами. И тебя это не парит. А меня парит. Хотя для меня это не так… Неприемлемо. Просто удар по репутации. — Потому что мне тридцать, а тебе двадцать. В двадцать я считал себя недочеловеком, хотя тогда у меня был один постоянный партнер. В тридцать… Ты становишься циничнее и кладешь болт на чужие мнения. Внутреннего давления меньше. Есть здоровый эгоцентризм и понимание, что всем в основном плевать. Я думаю, в тридцать ты будешь воспринимать все это иначе. Они помолчали некоторое время, и Джаба воспользовался паузой, чтобы прикончить ужин. — Я ведь реально считаю себя недочеловеком, — невесело призналась она. — Очень зря, — он отставил тарелку, развел руками и помотал головой в сожалении. — Ты исключительно прекрасный экземпляр человека. Те, кто внушают тебе обратное, просто ищут рычаги давления. Мне даже иногда кажется, что ты сверхчеловек. Красивая, умная, добрая, честная. Да и… Обычные люди не могут так вкусно готовить. Кира не ответила, но низко опустила подбородок, всхлипнула, вытерла нос, затем в порыве чувств сорвалась с дивана и влезла к нему на колени, крепко обняв. Он осторожно прижал ее к себе за талию, не позволяя упасть, и на всякий случай ухватился за стол, заслышав жалобный скрип хлипкой табуретки под собой. В начале июня, тоскливо держа в уме скорый техосмотр, Джабраил напомнил ей про утерянные документы, которые она заменила, но так и не удосужилась забрать, рискуя нарваться на штраф за беспечные прогулки с просроченным временным удостоверением. Он отвез ее в паспортный стол на Озерках, а после безопасности ради поднялся с ней в квартиру, чтобы забрать старые конспекты и какую-то мелочь из личных вещей. В комнатах оказалось неожиданно чисто и опрятно, несмотря на не до конца выветрившийся запах хмеля. — Смотри, кажется, отсутствие спасателя идет ей на пользу, — предположил он, но Кира скривилась, отмахнувшись. — Это иллюзия. Я предупредила, что зайду с парнем. Она взяла немного — несколько толстых исписанных тетрадей, старые альбомы для рисования, декоративную подушку, картонную шкатулку с дешевой на вид бижутерией, пару плюшевых игрушек. Прошла на кухню, понуро осмотрелась и разложила по полкам шкафов и холодильника заранее купленные продукты. Постояла с минуту, глядя в окно, вздохнула глубоко и молча развернулась к двери. — Да блядь, хули вы, сука, делаете, пидорасы, бляха-муха!.. — разошелся он в нетипичном для себя сквернословии на выезде из района, не поделив полосу с серой «Киа» и летящим следом бежевым «Мерседесом». — Реально пидорасы. Извини, пожалуйста. Тот хуй из правого ряда начал меня поджимать… Ну прямо сильно. Мне было некомфортно. Он нарушил мои личные границы. Личные границы моей машины… — Ты что, голодный? — его неожиданная агрессия ее, к счастью, не напугала, но рассмешила. — Ага… — Поехали хавать! — глаза ее загорелись алчным предвкушением, не разделить которое было невозможно. — Кстати, давно хотела спросить… А почему ты в такси работаешь? Я думала, все кавказцы на рынке торгуют. — Ни один уважающий себя кавказец не пойдет торговать на рынок, — он заставил себя выдохнуть и не догонять странно петляющий серебристый автомобиль даже из любопытства. — Это не достойно мужчины. — Что за бред? У меня возле факультета таких недостойных целая Апрашка. — Это не Кавказ, а Закавказье, или вообще не россияне. — Мне до сих пор странно осознавать, что ты россиянин… — Взаимно. Переглянувшись на секунду, они синхронно засмеялись. — Поехали к Рафику, у него аутентичная арабская халяльная шавуха. — Халявная? — оживилась она в притворном удивлении. — Нам надо! — Может, встретим твоего спасителя… Он же мой бывший. Заодно заценишь мой типаж. Ахмада на месте не оказалось, его «Шауарма» стояла закрытая, зато по пути им как по заказу встретился обещанный Алил. Он с кем-то увлеченно болтал возле мастерской по ремонту мелкой техники, завидел их и приветливо махнул рукой, затем вытянул шею, рассмотрел, удивленно подпрыгнул, торопливо обнялся с собеседником и поспешил в их сторону. — Я ему сразу сказал, женись! — закричал он с выражением восторга на лице, обстоятельно похлопал Джабу по спине и кивнул Кире с почтением, изо всех сил стараясь не заглядывать в ее декольте. — Яу-у, царица Сабы, мое почтение! Как тебе повезло, брат, чтоб всем нам так везло, завидую по-белому… А у царицы случайно нет сестры? Я б ее пирог каждый день на завтрак, обед и ужин!.. Я бы ей все звезды достал, весь мир к ногам сложил, аль-хамду ли-лла, что за сказка!.. — Это Алил, мой близкий друг, — представил его Джабраил, рассмеявшись от его экспрессии. — Очень приятно, — она чуть присела в подобии реверанса и пожала ему руку, заставив замолчать от смущения. — Вы мои герои, я так благодарна!.. — Алил не трогает женщин, — подсказал он вполголоса. — Ой, прости! Я не знала! — Ничего, Кирочка, красавица, ты мне уже как сестра, — спохватился тот, уводя глаза, польщенный и румяный от радости. — Вы простите, дорогие, я бегу, старый клиент ждет поршак к вечеру, надо пополам сложиться, но успеть, но вы обязательно приходите чай пить, мой дом — ваш дом! Он еще раз крепко обнял Джабу, неловко погладил по плечу Киру и зарысил в направлении мастерской, оборачиваясь с широкой улыбкой и помахивая. — Это твой бывший?! — зашептала она, вцепившись в его локоть. — Нихрена себе ты нагнал! Во-от, ме-бе, мне любые нравятся… Он же как топ-модель с обложки! Офигеть! Вах, красаучек… Мне теперь интересно, как выглядели другие два. — Лучше, — улыбнулся он с ноткой самодовольства. — Я завидую-ю! — заверещала она тихонько. — Это тот самый, который плохо трахается?! — Ага… — Ну так научи его! Он же такой горячий!.. А кто топ? А, ну да, ты говорил… А… А-а… Да. — Вот именно. — Почему все красивые парни такие мудаки? — вздохнула она тоскливо. — Не все, — он понизил голос, приглашая ее зайти в небольшое уютное кафе в подвальчике, которым заведовал добрый товарищ Ахмада, кажется , ливанец, с длинной ухоженной бородой. — Это ты о себе? — она ущипнула его за бедро. — Пробовала когда-нибудь кнафе? Правда, его обязательно надо запивать черным кофе, как рахат-лукум, а то кое-что слипнется. — Как защитить честь сына? — захихикала Кира. — Кормите его восточными сладостями… Усадив ее за столик в углу с пестрыми витражными лампами, он направился к прилавку, чтобы пожать руку хозяину, и неожиданно для себя встретил помимо радушной улыбки скупые одобрительные кивки и немую поддержку во взгляде, напомнившую об обстоятельствах, о которых старался забыть. — Все, булки склеились, но я не могу остановиться, — стонала она получасом позже, ковыряя вилкой третий кусок медового десерта. — Нет, хорошо, что я не твоя девушка… Еще пара таких свиданок — и я не влезу ни в одни штаны. Хотя… Если бы это было свидание, я бы час жевала один лист салата, как коала. — Давай найдем тебе араба, у них более адекватные стандарты, — предложил он в шутку. — Нет, давай найдем мне Алила, только натурала… А хотя мне и такой сойдет! Я ему даже разрешу вторую жену привести, какая разница, если он гей? Будем готовить по очереди. Потом еще двух у него попросим, и будет у нас бабская коммунна. Мы его просветим, как укешку правильно готовить, и будем тебе одалживать. — Укешку? — Боттома. Это наш, бабский сленг. Скинемся ему на такой манекен, знаешь, как на курсах первой помощи, только не лицо, а другая часть, я в интернете видела. Он перестал фыркать и хохотать, когда она вдруг сделалась серьезной и стала пространно рассуждать, что после всех весенних перипетий на своем пути чувствует себя куда уютнее и безопаснее рядом с кавказцами. — Лучше держись от них подальше, — посоветовал он без тени улыбки. — Почему? — Ты для них полчеловека. — Потому что черная? — Потому что девочка без надзора. Не все такие благородные, как те три парня. — Ну, я могу попробовать заставить их чувствовать себя героями, чтобы они нормально себя вели, — пожала она плечами, не принимая всерьез его слова. — Это сработает с любой нацией. — Не-а. У нас на курсе недавно была об этом дискуссия. Большинство слишком ценят свою жопу, чтобы вступиться за девушку на улице. За свою, я даже не говорю о незнакомых. Вы не такие. Мне иногда кажется, что у ваших парней в базовых настройках готовность убить за своих женщин. Или умереть. Как Гомез Аддамс… Помнишь? I would die for her. I would kill for her… — Не стоит это романтизировать, — предостерег он, нахмурившись. — У этого явления есть другая сторона. — Какая? — Готовность убить свою женщину за… Скажем так, слом парадигмы. Или сына. Брата. Это говорит не о любви к близким, а о мировоззрении. — Нигде не безопасно, получается, — она угрюмо отодвинула от себя тарелку. Возразить ему было нечего. Она сменила тему, принявшись с чувством обсуждать надвигающуюся сессию, заламывать руки и в ужасе распахивать глаза, он же улыбался и кивал, растревоженный предыдущими ее репликами о готовности положить жизнь ради вверенных ему женщин. Таковых, не считая Киры, в мире оставалось всего три, две формально ютились под крыльями супругов, а вот от заботы о матери его никто морально не освобождал. Выправившееся с февраля материальное положение позволяло перестать заметать эту тему под ковер. На обратном пути его вдруг осенило, что можно попросить Киру о дружеской услуге, ведь формально они никак не связаны, и с ее помощью он мог бы сделать перевод Розе, не ограниченный смехотворными пятнадцатью тысячами. У нее как раз имелся свежий паспорт, у него — наконец-то сравнительно прибыльная работа и возможность отложить средства. — Кир, а можно через тебя отправить деньги во Владик? — он постарался, чтобы вопрос прозвучал легко и ненавязчиво. — Владивосток?.. — насторожилась она. — Да, я там вырос, по мне же видно, посмотри на мои узкие глаза, это все японские корни… — Серьезно?.. — она замерла, не сразу распознав иронию. — А-а, Владикавказ! А кому? — Маме, — он стушевался, сам не понимая, отчего, и сделал вид, что смотрит в слепую зону. — Муж сестры оттуда, они маму забрали, чтобы с детьми помогла. То есть… Там есть кому. Просто предлог. Чтобы я смог уехать. — Хорошая у тебя сестра, — вздохнула она тоскливо. — Не думай, что она от этого всего в восторге. — Она в курсе про тебя? — Ага. — И сердится? — У-у, — он усмехнулся невесело. — Это мягко сказано. — Ничего! — она вдруг хлопнула его по плечу с пугающим оптимизмом. — Деньги творят волшебство, вот увидишь! И как в воду глядела. Роза позвонила ему в полдень понедельника, вынудив резко затормозить и криво встать с аварийками на обочине. Голос ее звучал куда мягче и приветливее, чем в последние лет пять, да и сам звонок стал первым в своем роде, не несущим дурных новостей или ее открытого недовольства. — Мама с младшей гуляет, Аланчик на работе, — ворковала она тоном чуть менее снисходительным, чем тот, к которому он привык. — У нас все хорошо, на здоровье не жалуемся, недавно на свадьбе у племянника были, такая невеста, я аж заплакала! Платье в традиционном стиле, но ткань из Италии заказывали. Я тебе фотографии по электронной почте вышлю, как малышки танцевали. — Конечно, присылай, — он не мог перестать улыбаться виновато. — Ты давно с Динарой говорила? — Вчера. Она мне час рассказывала, как они обои в детскую выбирали, семь магазинов объехали, ей все не нравится. Бедный Юсуп… Терпение как у праведника. Теперь все игрушки в гостевой лежат, она говорит, там уже горная гряда, пылесос бесполезен. Ты о себе расскажи. Как ты там устроился, чем занимаешься? — Да, наконец работу хорошую нашел, — он поспешил ответить, опасаясь вопросов о планах на женитьбу в нежелании врать слишком откровенно. — Через знакомых устроился помощником к одному влиятельному человеку. Ответственность огромная, конечно, и времени не так много остается, но зато достойно платит. Еще машину взял, Ауди белую, старую, но крепкую и на ходу. Сервис наконец-то нашел, там главный мастер такой серьезный даргинец, просто гений, с золотыми руками, редкость в наше время, и цены у него адекватные. — Я думала, что ты там уже со всеми театральными звездами подружился, — в ее голосе не было упрека или насмешки, но он почувствовал одновременно раздражение и горечь. — Не до этого пока. В большом городе жизнь очень быстрая, приоритеты меняются. Надо сначала на ноги встать. Как мама? — Не болеет, за детьми смотрит, — она тихо выдохнула в трубку. — Я ей скажу, что у тебя все налаживается. Постараюсь уговорить, чтобы… Я очень за тебя рада. И она тоже рада будет, поверь. — Верю, — он ощутил, что теряет контроль над эмоциями, и поспешил завершить звонок. — Мне пора бежать. Приятно было поговорить, дорогая моя. Постараюсь еще для мамы с новой получки прислать. Едва удержавшись, чтобы не ударить по рулю, он выбрался из машины и прошелся по обочине, глубоко дыша, затем вытер лицо рукавом, высморкался, жестом показал притормозившему джипу, что все в порядке, и вернулся за руль, чтобы продолжить путь. Среди всех тягостей минорного бытия мысли о Кире, все сильнее паникующей с приближением экзаменов, заставляли его улыбаться сквозь слезы. Рядом с ней он не чувствовал себя таким одиноким и потерянным. Она заставляла его ежедневно есть супы и горячее, сама пекла ему чесночный хлеб в духовке, об исправности которой никто в коммуналке больше года не догадывался, заставляла стирать постельное белье и чаще менять нижнее, разбиралась в лекарствах, как настоящий фармацевт, вытирала его сопли, без тени брезгливости подстригала волоски в носу, поддерживала, справедливо ругала, обнимала, рисовала часами за его столом, лежала рядом на диване, уткнувшись в ноутбук и согревая бок теплом своей пятой точки. Интересовалась его мыслями, просила советов, доверяла, считала авторитетом. Искала у него защиты. Ее забота и забота о ней придавал жизни чуть больше смысла. — Знаешь, Джаб, я подумала… Я больше не жалею о том кошельке и папкиной фотке, — однажды поделилась она задумчиво в темноте, перестав стучать по клавиатуре. — Если бы его не украли, я бы не встретила тебя и у меня не появился бы настоящий друг. Который за один день делает для меня больше, чем этот папка за всю жизнь. — Ты не скучаешь по матери? — из полумрака, скрывающего лицо, задать этот вопрос было проще. — Скучаю, — она поджала губы на несколько секунд. — Я очень люблю ее. И знаю, что она тоже меня любит, но никогда не смогу ей простить, что она всегда ставит мужиков на первое место, всегда выше своего собственного ребенка. Знаешь такое слово, «мужерабка»? Она считает, что она беспомощна без мужчин. И самое ужасное, что она передала мне это ощущение… Я знаю, что я умная, сильная, молодая, у меня есть воля, я выкручусь из любой ситуации, найду выход, встану на ноги, достигну успеха. Но эти ее мысли… Что я вторична. Функция. Матка на ножках. Уборщица, кухарка и вот это все. Про феминисток говорят, что они борются с патриархатом, а я нет, я плохая феминистка, я борюсь в своей голове с собственной мамкой, которая, блядь, постоянно побеждает. Твердит, как дятел, что я без мужика пойду по миру. И я в последнее время близка к тому, чтобы сдаться. Надеть розовое, найти себе папика-любителя манго, залететь от него и обслуживать. И он потом выкинет меня в сорок с прицепом, поэтому надо заставить его купить мне квартиру, дом, золото… Какой ужас. Бу-э. Я не хочу так жить. Это унижает человеческое достоинство. Нет, то есть, я хочу найти парня, хочу отношений, любви, и даже секс, но из-за этого ее отношения ко мне, к жизни и к мужчинам я их всех скопом иногда просто ненавижу. Даже тебя. Ты видел?.. Она убралась ради тебя. Мать же должна в первую очередь любить своих детей, разве нет? Это же природа. — Природа — жестокая штука, — он подсел к ней ближе, чтобы предложить утешительные объятия, и она обреченно свалилась боком к нему на колени. — С точки зрения эволюции, детенышей можно еще нарожать, а мамонта приносит мужик. Но это, наверно, у приматов. Если ты львица, то муж — это ходячий банк спермы для дамского коллектива, как у вас с Алилом. Если ты лиса, то муж заменяем, а дети — главное. Если чайка, у тебя вообще отсутствует понимание, где самец, а где самка, вероятность гейства пятьдесят на пятьдесят. — Я манго, — она всхлипнула сердито. — У манго косточка. Если у меня когда-нибудь будут дети, в чем я сомневаюсь, они для меня будут важнее всех на свете, включая мужа. — В моем представлении это единственный верный вариант, — он стал гладить ее по волосам, стараясь не вспоминать о собственном семейном укладе. — Муж заботится о жене. Жена о детях. Он не в приоритете для нее, потому что он внешний круг. Забота направлена внутрь. В центре потомство. — Не хочешь удочерить меня? — она ткнула его локтем, захихикав. — Из меня плохая мать. — Если ты ставишь ребенка на первое место, ты не можешь быть плохой матерью, — в голос ее проникли уверенность наравне со злостью. — Я не верю ни в какие материнские инстинкты. Это все социальный конструкт. В ее поколении таких много… У которых весь мир вертится вокруг мужика. Я не хочу так. Но выходит… Даже ты… То, что с тобой у меня что-то начало получаться, говорит о том, что они правы? Ты же мужик. — Заметь, у меня нет к тебе сексуального или корыстного интереса. Это портит твой аргумент. Я мог бы с тем же успехом оказаться женщиной и делать все то же самое. Мне самому помогали девушки, причем намного младше меня, примерно так же, как я тебе. По сути мы все — просто люди, и мы помогаем друг другу в меру возможностей в конкретной ситуации. Я видел в жизни много сильных женщин. Вот хотя бы моя бабушка. Или Динара, сестра. Или вот Башарат, кстати. У тебя просто перед глазами не было такого примера, но никогда не поздно его найти. — У тебя были хорошие отношения с мамой? — Честно? — он нервно засмеялся. — Нет. Лучшее из того, что я мог от нее получить — это игнор. Худшее — отвращение, что было даже хуже ненависти. — Бабушка рассказывала, что меня первым на руки взял отец. И что он сам часто пеленал и купал меня. Пел, чтобы я заснул. Меня всегда грела эта мысль. Пока не пришло в голову, что так могло сложиться не от большой любви последнего, а из-за материнской неприязни — к ребенку, которому не было места в ее мире и тем более в сердце. Джаба не мог ее в этом винить, ненавидя себя не меньше. Ощущал себя засыхающим, растрескавшимся листом, слетевшим со старого, умирающего дерева. Не жабой и даже не лягушкой, а ужом, при звуке ее шагов скользящим под досками пола в самый темный угол. — Может, тебя поэтому больше тянет к мужчинам? — предположила Кира, щекотно водя пальцами по его колену. — Вряд ли. Для меня главным взрослым всегда была бабушка. В моем случае причина — это… — проглотив исчерпывающее «Юся», он усмехнулся.— Наверное, что-то природное. Хочешь посмотреть на остальных двух бывших? — Что в тебе такого?! — вопила она спустя пять минут, избивая его плюшевой игрушкой в форме банана. — Почему тебе достаются все красавчики?! — У них не было выбора, — хохотал он, закрываясь от ударов руками. — Им больше никто в ауле не давал… Только я и баран… Выбор очевиден… Если сумеешь отличить в темноте… Ко второй неделе лета, неожиданно жаркой и солнечной, Кира успела поочередно покуситься на него всеми возможными стилями боевых искусств. Она сдержала обещание и без устали таскала его то на бокс, то на смешанные единоборства, то на кун-фу, крав-мага или джиу-джитсу, чтобы на каждом использовать в виде потенциальной груши. Они побывали во всех окрестных фитнес-клубах и даже раз посетили восточные танцы под предлогом наличия сауны и джакузи возле раздевалки, но купили в итоге абонемент на кикбоксинг. Для Джабы аргументами стали самая удобная парковка, красивая душевая и адекватный тренер, научивший правильно бинтовать все еще ноющее запястье, для нее — уверенность в себе и интенсивное кардио с бесконечными прыжками, с помощью которых она собиралась «влезть в штаны». На вопрос, что ей мешает прыгать на скакалке у себя в комнате, она закатила глаза и выдала резонное: «Трясущиеся оконные рамы». — Я теперь любого уложу! — подскакивала она по дороге, когда в погожий день они отправились на тренировку пешком. — Можно одной по улицам ночью ходить!.. — Лучше не ходи, — он хмыкал с умилением, глядя, с каким суровым лицом она прямо на ходу отрабатывает удары с киношными междометиями «Хи-ять, хи-и-ять». — Я буду! Из принципа! — И тебя либо пристрелят, либо зарежут. — Ладно, еще полгода потренируюсь и тогда буду. — Договорились. Полгода она не утерпела: каких-то несколько суток спустя возле стоянки в узком пространстве между машинами ее толкнул плечом случайный прохожий — как и Джабу, но он не обратил внимания, тогда как она того не только обматерила, но и полезла в бой, пытаясь одновременно пнуть и толкнуть. Он едва успел одним прыжком вклиниться между ней и невысоким, но крепким красномордым мужиком с налившимися глазами. — Тихо, тихо, извини, нам не нужны проблемы, — он выставил вперед ладонь, свободной упираясь ей в грудь. Тот смерил его подозрительным взглядом, молча развернулся и продолжил путь. — Ты чех или кто?! — ярость Киры переключилась на него. — Что это за «извини»?! — Ты предпочитаешь, чтобы я сел или слег? — он взял ее за плечи и слегка встряхнул, надеясь отрезвить. — Чтобы не был терпилой! — зло выплюнула она. — Это он нас толкнул! — И что, теперь на всех психов кидаться? Он не целил конкретно в тебя, его агрессия направлена в пространство, лучшее, что ты можешь сделать — уйти с траектории… — Мы бы вдвоем его уложили! — Зачем? — он обнял ее крепко, уложив головой себе на плечо. — Твой кикбокс на улице не работает. — Тогда пошли обратно на самбо… — Никакой спорт не работает. На улице ты должна бежать и звать на помощь либо отдать деньги, если это воры… — Я полтора метра, куда я убегу?! — она явно силилась не заплакать. — Я и так уже отдала один раз, больше не стану!.. — Твой кошелек стоит ножевого? — не сдержавшись, он перебил ее. — Печень дороже, мозги тем более! — Вот для этого мне и нужен кикбокс! — Повторяю, это не работает. Давай, иди сюда, — он отступил назад, на открытую неосвещенную площадку вне зоне видимости камер. — Попробуй ударить меня. При первой же неловкой попытке он почти небрежно схватил ее за волосы на затылке и аккуратно придержал на расстоянии от своего корпуса, не позволяя дотянуться рукой. — Ай! Пусти! — она дернулась и отчаянно замахала руками. — Придурок! — Что ты будешь делать в такой ситуации? — он спокойно продолжал удерживать ее, пока она не устала. — Планировать, где тебя закопать. Орать. Кусаться. Не знаю. Что? — Бить ногой в пах, — он указал на ее голень. — Орать тоже, но не матом, а про пожар. Она тут же попыталась его пнуть, и он едва увернулся, одобрительно покачав головой. — Если рукой, то не кулаком, а открытой ладонью. Главное — не тормози, бей во все слабые места, глаза, шею, кадык, уши. Пальцем в глаз, лбом в лицо, зубами, никаких правил, не бойся навредить, перед тобой задача — нанести максимальный урон. — Пусти! Высвободив из пальцев ее волосы, он тут же схватил ее за шею сзади и согнул, демонстрируя, что в прямом столкновении с тем, кто хочет причинить ущерб, она ничего не успеет предпринять: — Следующий мой шаг — это коленом в лицо. Ты понимаешь, что ты сейчас ничего не можешь мне сделать? Не слышу. — Понимаю, — она всхлипнула и перестала дергаться. — Запомни, на улице ты никогда не пытаешься дать отпор, если можешь избежать прямого конфликта. Не нарывайся, сохраняй самообладание. В холодной голове твое преимущество. — Почему я такая беспомощная? — в вопросе ее прозвучало столько боли и отчаяния, что у него закололо в сердце. — Мы все такие, — он разжал пальцы, осторожно притянул ее к себе, бережно обнял и уткнулся носом в пушистые волосы. — Это вопрос не силы, а рисков. Уличная драка — это не зрелищно, не спортивно, не геройски и не красиво. Кира… Посмотри на меня. Я понимаю, что ты чувствуешь. И знаю, каково это — быть беспомощным и раз за разом прокручивать в голове, как бы ты мог поступить, что сделать иначе, что бы сделал в похожей ситуация… Но правда в том, что зимой ты поступила единственным разумным образом. Ты все сделала правильно. Потому что ты умная. Ты мгновенно просчитала все варианты и выбрала самый оптимальный и безопасный. Так и надо было поступать. Ты молодец. Ты права. Слышишь? Все хорошо. Ты поступила правильно. Порывисто обняв его за талию, она разревелась в голос, глуша рыдания у него на груди. Он в утешение гладил ее по спине и с грустью констатировал, что понимает ее эмоции слишком хорошо — и злость от бессилия и невозможности ничего исправить, и чувство ужасающей уязвимости, от которого хочется одновременно спрятаться в самой темной норе и крушить все вокруг до основания. — Покажешь еще приемы, когда будем в зале? — попросила она тихонько в машине. — Хочешь, научу болевым? — улыбнулся он ободряюще, радуясь от того, как она мгновенно засияла с многократными кивками. — Там важнее скорость и точность, чем весовая категория. — Как думаешь, — подала она голос спустя минуту раздумий. — Ты способен на жестокость? — Каждый человек способен на жестокость. Это его убеждение только подтвердила новая встреча с Геллой. Об этой роковой заразе он за полторы недели совершенно позабыл, умаявшись в быту и на «работе», однако она напомнила о себе внезапным вечерним звонком в половине десятого. Пребывавший в меланхоличном, если не однозначно паршивом настроении Джаба сперва обрадовался и уже мысленно засобирался в путь, завидев на экране имя адресанта, но несколько опешил, когда на линии раздалось напряженное «Кто это». — Это же ты мне звонишь, — он не нашелся с ответом. — Да, потому что ты у меня записан как «Ебанутый двадцать эс-бэ-эр черешня», — парировали сердито. — Эм… Я тебя выеб после клуба, — он растерянно почесал затылок, сделав в уме зарубку при первой возможности помыть волосы. — Дважды. — Предположим, но ты который? — Из скольких, боюсь спросить? — А я знаю?! Я бухой был! Как тебя зовут? — Джаба… — на линии повисла тишина. — Хулио? — А, все! Вспомнил, спасибо. Двадцать сантиметров без резинки. Отлично, всего доброго. Короткие гудки в динамике на добрую минуту ввели Джабраила в ступор. Он присел на диван, перебрал варианты потенциальных последствий, затем решил пойти ва-банк и без четкого плана, на одних эмоциях перезвонил: — А ты сама не ебанутая? — хохотнул он без вступлений. — В чем дело? — Ни в чем. Я еду. — Куда? — К тебе, давай губы крась. — Да иди ты на хуй, не до тебя… — Это ты туда пойдешь, сейчас привезу на какой. — Ты совсем того?.. — С горы скатился, через полчаса прикачусь. Все, ялла. Потоптавшись в центре комнаты, он думал было принять душ, но рассудил, что такими интимными вещами заняться будет куда приятнее у Геллы, в ее стерильной ванной с кучей пестрых банок с ароматным мылом. На случай удачи влажными салфетками прямо в машине протер ключевые места, километра через три вспомнил о приличиях и снова ее набрал: — Тебе взять что-то? Выпить, закусить? — «Парламент», — вздохнула трубка после долгого молчания. — Какой? — Night Blue. Она открыла не сразу, с порога слишком интенсивная, выбивающаяся из его угрюмой реальности винным пятном на застиранной серой скатерти или алым билбордом с рекламой дорогого парфюма на фоне ветхих хрущевок. Слишком много красного, темного, насыщенного — тугое, как чулок, платье, под ним кости и косточки безжалостно затянутого корсета, в разрезе чулки с пошлейшей резинкой, туфли с носами-заточками, как на таких вообще ходить?.. Помада бордовая с темным контуром, даже тени вокруг глаз густо-розовые, как тяжелейшая аллергия. Опять эти терпкие ягодные духи, крупные рубины в ушах — наверняка стекло, волосы одной гладкой волной, как в старом кино… Если верить медиа, барышни такое воротят в лучшем случае за полдня, но никак не за полчаса, а значит, она была готова заранее. Или не так давно кого-то проводила. — Я вижу пятна своей кончи на твоих штанах, — черные глаза сощурились и наполнились праведной яростью, когда их обладательница обвинительно ткнула пальцем в черной атласной перчатке в крохотные, еле заметные следы от брызг возле его ширинки. — Это, блядь, что?! Это специально?! Ты издеваешься?! Что за нахуй?! Демонстративное пренебрежение?! У меня нет времени воспитывать умственно отсталую малолетку!.. — Мне тридцать один, меня уже нет смысла воспитывать, — возразил он невозмутимо, с живым интересом наблюдая за ее экспрессией как за новым этапом шоу. — Тебе пиздец, если ты посмеешь ко мне в этом притронуться!.. — Ладно, — он без колебаний принялся расстегивать штаны, она же со стоном попыталась ретироваться в комнату, схватившись обеими руками за голову, но была заблаговременно поймана за плечо. — Сука, пусти меня! — вырваться или эффективно отбиться от попыток ее поцеловать у нее так и не получилось. — Чудовище недоебанное! Марш в ванну! Мыло, шампунь, ополаскиватель, быстро! Рассудком он был с ней солидарен, однако контроль над телом уже захватило то самое изголодавшееся злое начало, что наслаждалось ее болью в прошлую встречу, а теперь побуждало сжать ее горло одной рукой и волосы на затылке другой, жестко встряхнуть и силой поставить на колени. Ощутить полноту внутреннего триумфа, глядя, как послушно она прячет зубы и с какой жадной готовностью берет в рот, как торопливо лезет руками в свое белье, как сама уже двигается с чувством, и нет нужды придерживать. Ему безумно нравилось смотреть на ее яркие губы в действии, и без того полные, теперь еще и припухшие от трения, сминаемые упругим тараном — одним их видом она умела доводить до эстетических пределов. Стянув перчатки, намеренно царапала чувствительную кожу и слишком сильно сжимала пальцы на самом уязвимом, но сосала так, будто на кону судьба человечества… Нет, судя по характеру — или образу, — человечество волновало ее в последнюю очередь. Как будто это последний член в ее жизни. В эту ночь Джаба поставил перед собой цель выйти на три раунда, потому мог без угрызений совести вновь защитить титул скорострела, не удержав смешка от того, что весь его орган окрасился в пунцовый оттенок, а ее губы — в перламутровый. Выглядело это довольно странно и вместе с тем возбуждающе. — Все, все, иду! — он поднял руки, видя, как наполняются гневом ее трезвеющие глаза, и поспешил спрятаться в ванной, вполне довольный и ею, и собой, и ситуацией. Каким-то чудом в огромном Питере ему в бесноватые любовницы досталась самая горячая из стерв. И если повезет и он окажется прав, полагая, что заглянул на огонек не первым, кто-то другой уже хорошенько размял ее с тыла для него, а значит, можно сходу нагибать и… — Так, чудовище. Садись сюда, — за столом и в очках с тонкой черной оправой она сделалась похожей на бухгалтершу дома терпимости или озабоченную учительницу из фильмов для взрослых… Сделалась бы, не сутулься устало над пустым листком бумаги, как если бы заставила весь порно-каст, включая статистов, а также съемочную группу потерпеть фатальное фиаско в арифметическом тесте. — Что это? Контракт на оказание услуг? — он уставился на серебристую ручку в ее пальцах и постукивающий по бумаге ноготь, в этот раз чистый и короткий. — Как я тебе и обещал… Или угрожал, у нас с тобой сегодня будет не секс, а секспросвет, — она поставила его перед фактом с видом обреченным и скептическим. — Немного анатомии, немного гигиены, венерологии, уголовного права и, если твой недоразвитый мозг охватит масштаб, этики. — Так обещал или обещала? — Ты больше в детстве боялся маму или папу? — Маму. — Как я тебе и обещала, милый. — Она меня так не называла. — А как называла? Дебила кусок? — Это ближе. — Итак… Она говорила долго… Или несколько минут — в задумчивости он перестал слышать и в основном любовался, приятно удивленный способностями собственного тела к столь скорому восстановлению и реакцией мозга на нее — комплексной, сложной и слишком сильной для сиюминутного анализа. Что-то в ее облике провоцировало затаившегося в глубине зверя, олицетворение всей сдерживаемой по разным причинам агрессии, намекая, что без границ уголовного кодекса и вбитой отцовским авторитетом сдержанности он намеренно бы ее покалечил и насладился бы этим. С нескрываемым удовольствием душил бы до хруста в трахее, всю расписал синяками и кровоподтеками… На миг испугавшись, он мысленно нацепил на себя строгий ошейник и дернул назад. Может, это и называли виктимностью? Безопаснее всего было трансформировать не оформленную еще жестокость в желание. — У тебя кто-то уже был сегодня? — перебил он без колебаний. — Последний звонок, — она нахмурилась. — Потом шестичасовое судебное заседание по скандальному бракоразводному процессу… Не моему, если что, потом встреча, потом автосервис… — Тебя сегодня трахали? — О да, толпой, жестко, грубо, долго и глубоко, правда, к сожалению, в мозг. — Значит, ты ни с кем не встречалась. — Я только что перечислил, — она прикрыла глаза и утомленно потерла их пальцами, как будто забыла про макияж. — В твоей заднице никого не было, и значит, я должен сначала разогреть тебя? — признав, что они все еще на разной волне, уточнил Джаба. — В моей заднице уже почти час находится смазанный заранее девайс, чтобы один бешеный ишак меня не порвал в порыве упрямства своим ослиным хером, — реплика ее более походила на плевки, чем на человеческую речь, затем голос снова выровнялся до канцелярской сухости. — Тем не менее, я не дам тебе согласия на секс, пока ты не прослушаешь мои условия. — Слушаю внимательно, — от пикантной информации, мгновенно всколыхнувшей самые непристойные фантазии, внимать стало еще сложнее. — Пункт первый, — она стала записывать на листок крупным, размашистым почерком. — Душ до, а не после. Всегда. Без исключений. После по желанию. Второй… — А как же страсть, желание, секс с порога и так далее?.. — Мальчик, ты кина пересмотрел? Второе. Анал без смазки и подготовки равняется геморрой, трещины, соловьиные трели, недержание, инфекции, хронические воспаления и как итог онкология, это не секси, я протестую. — Какая драма, — он не выдержал и рассмеялся, замотав головой в отрицании. — Я тебя в качестве исключения сегодня пущу наверх без подготовки, сама посмотришь. Не ответив, она закрыла лицо руками, со стуком поставила локти на стол и обречено захныкала с глухим и почти жалобным «Выметайся, пожалуйста». — Я серьезно. — Я тоже, — мгновенный переход от плача к открытому нападению завораживал. — Можешь делать со своим телом все, что хочешь. Я знаю свои лимиты и подобного не практикую, ни при каких обстоятельствах… — Хорошо, я понял тебя, — он снова перебил ее, аккуратно поймав за запястье упершейся ему пальцем в грудь руки. — Просто не держи меня за идиота. У меня с шестнадцати было три постоянных партнера, все топы, и еще хер знает сколько разовых. Все было нормально. — У тебя что, какой-то нерв поврежден? — глубоко вдохнув, она прикрыла веки. — Не могу поверить, что в две тысячи одиннадцатом году всерьез об этом дискутирую. Двадцать первый век на дворе, у всех есть доступ к информации. Все не могло быль нормально, это попросту больно… — Боль — это часть сделки, как говорится, разве нет? Под ее прямым, долгим, пристальным не моргающим взглядом без единого движения сделалось некомфортно, но он продолжил: — Это всегда больно, надо просто убедить себя, что боль приятна. — С тобой никто не церемонился, — во все еще недовольном голосе послышалось сочувствие. — Бедный пацан. Человеку тридцатка, а он не знает, как трахаться. Я вот чего не понимаю… Это же твое тело. Кто о нем позаботится, кроме тебя? — Ты слишком хорошо думаешь о людях. В нашей стране нет секспросвета. В моем регионе тем более. Это табуированная тема. — И интернет бессилен. — Ну… Мне, знаешь ли, не повезло с контентом. Когда смотришь бесплатные отрывки, там минимум подготовки и максимум долбежки. А я же истинный патриот, я за кино не плачу. Тем более ради пары минут дрочки. И вообще, я творческий человек, мне своей фантазии хватает. Так что подтягивай меня на практике. На минуту замолчав, она в странном оцепенении уставилась в стол, затем порывисто сорвала обертку с гостинца и закурила, с удивлением глядя, как он привстал, чтобы открыть окно. — Так, ладно, — самообладание вернулось к ней быстро. — Слушай сюда, творческий человек. Если ты захочешь продолжать наши встречи, то на сегодня выйди из режима «НКСС»… — Что?.. — «На колени, сука, сосать». И послушай. Мы цивилизованные люди, это нормально — обговаривать все на берегу, — зажав сигарету зубами, она снова взяла ручку. — Первое. Гигиена. Второе. Подготовка. Третье. Презервативы. По размеру и качественные. Всегда. Без исключения. Четвертое. Анализы. Пятое. Уважение к границам. Шестое… Нет, я не могу поверить, что я это делаю… Шестое. Личные предпочтения. — Например? — Я не глотаю, — она перестала писать и глубоко затянулась. — Мне нельзя задирать ноги к ушам. Левую. У меня пластины в позвоночнике. Я не приемлю групповой секс ни в каком виде. Я не ищу отношений. Не обещаю верности. Не люблю целоваться. Меня не нужно хватать за волосы. Если попытаешься что-то снять на фото или видео, я тебя посажу. — Тебя можно трахать пьяную? — Да, с учетом вышесказанного. — Душить? — Да. — Бить? Однозначного отказа не последовало, но она настороженно подняла на него глаза. Вся словесная баталия за столом вдруг показалась Джабе каким-то глупым фарсом. — Ты же меня не случайно набрала. Она не ответила, но прищурилась оценивающе. — Ты хотела, чтобы я приехал. Тебе нужен был предлог. Маленький спектакль. Ты же гордая. Скрытная. Ты не попросишь прямо. Но тебе плохо, и ты чуешь, что я это выдержу. Это не ты, — он помахал перед ней исписанным листом. — Это твоя дневная маска, твой здравый смысл, рамки, которые мешают расправить плечи. Это не то, что тебе сейчас нужно. — И что мне, по-твоему, нужно? — она встала, потушила окурок о чашку в раковине и потянулась к пачке за новой сигаретой. — Чтобы взяли за волосы, зажали рот и выбили из тебя все эти… мысли. Тебе понравилось там, у двери. Ты хочешь еще. Тебе нужно, чтобы было больно. Напряжение на пределе. И я могу выдержать это, мне тебя не жаль и я не боюсь. Тебе плохо. Я знаю, как сделать так, чтобы было хорошо. Дойти до истерики, проспаться и встать как будто рожденным заново. — Из тебя бы вышел неплохой рекламщик, — она усмехнулась неопределенно и отошла а окну. — Смой помаду, — он поднялся следом. — Я хочу тебя поцеловать. — Не буду я тебя целовать. — Смой. У тебя есть злодей-бывший и у меня тоже. Мой меня никогда не целовал после минета, а я тебя поцелую. — Она стойкая, — ее вялое сопротивление ладони за загривке, направляющей в ванную, только подтвердило, что он не ошибся. Гелла могла быть кем угодно в дневном амплуа — самым непримиримым прокурором, самым суровым судьей, самой хитрой гадюкой в клубке змей, но ей нечего было поставить против того, кто с юных лет привык разгадывать и декодировать самого циничного из психопатов. Ее уверенность в помаде себя не оправдала: той же ночью при походе отлить Джабраил повеселился от души, когда увидел в зеркалах, что половина лица, шея, плечи, грудь, живот, вся паховая зона и костяшки пальцев украшены хаотичными розоватыми пятнами. Затем тихо матерился, обнаружив, что обычное мыло эту краску не берет. Ранним утром, устав от тщетных попыток выпутаться из его сонных объятий, Гелла обреченно глядела в потолок и с новой порцией яда в стонах рассуждала вслух, что не понимает, зачем он ей, как он вообще оказался у нее в постели, почему до сих пор в ней остается, не настиг ли ее часом кризис среднего возраста и не пора ли отправляться на рынок за леопардовыми лосинами. Он только смеялся ей в висок и не отпускал, вдыхая наконец-то выветрившийся слабый аромат парфюма, замешанный на ее собственном запахе, не уставал гладить восхитительные бедра и тешил себя тем, что в любой момент может заткнуть ее поцелуем. — Ты не сказал, чего хочешь ты, — она гостеприимно поделилась с ним завтраком из свежей зелени, тостов и вареных яиц. — Тебя. — Объясни. Объяснить он не смог бы даже себе, почему в животе что-то так сладко сжималось при взгляде мельком, как она поправляет узкий манжет рубашки, чтобы скрыть синеву на запястье. — Если мне предложат тебя или самого красивого парня в городе, я выберу тебя. — Почему? — Не знаю. Я еще не понял. Мое тело само реагирует на тебя. Может, это какие-то твои феромоны или что-то в моем мозгу… Ты фетишный. У тебя идеальный рот. И идеальные ноги. И волосы... И на твоем фоне член кажется еще больше. — Ясно… Не приходи больше, пока не постираешь штаны. И никаких следов на шее. Он так и не признался ей, что снял с сушилки свои любимые камуфляжные брюки с удобными вместительными карманами всего день назад и тем же вечером накапал на них соусом из шавермы, что могла бы засвидетельствовать Кира. Подруга, однако, ни в одном из оправданий его бы не поддержала, так как всю весну с переменными успехами ласковыми уговорами и грубым насилием пыталась приучить его к по-женски высоким стандартам личной гигиены и не чуралась даже отчаянных мер, прибегая к религиозным учениям: — Согласно хадисам, все мужики должны стричь ногти, бороду, брить кусты и подмыхи не реже, чем раз в сорок дней, ты слышишь меня, Чубакка-джан? А зубы чистить перед каждым вхождением в дом… Так, погоди. Но зачем? — она удивленно вгляделась в экран своего смартфона. — Логичнее же перед выходом? — Только не увлекайся, — предупредил ее Джаба. — А то в туалет будешь ходить с левой ноги, с бутылкой воды и босиком, а там грибок. — Нет там грибка, я все заливаю хлоркой каждые выхи, — она прокрутила страницу. — О, вот! Волосы надо мыть как минимум раз в неделю, перед пятницей, а еще после… После интимной близости, в общем. А где связь?.. Речь же про волосы на голове. — Интим бывает разный. В разгар одной из белый ночей она явилась к нему с подозрительным пакетом и встала в дверном проеме, как валькирия над полем боя, предвещая нечто грандиозное. — Я нашла решение! — с видом триумфатора она прошествовала в комнату и взмахнула увесистой ношей. — Чего? — он нехотя оторвался от экрана. — Проблемы твоего засранства! Ну, части проблемы… Но это сделает нашу дружбу более гармоничной! Из опрокинутого пакета на диван посыпались крючки, нитки, ножницы, расчески, бусины, а следом выпало объемное нечто, отдаленно напоминающее гнездо или невероятных размеров ком волос из слива. Джаба инстинктивно отполз в опасении, что оно оживет, затем перевел вопросительный взгляд на решительно настроенную подругу. — Это твои дреды! — она поставила стул в центр комнаты, скинула вещи с него на пол и стала развешивать свалянные косы на спинке. — Тут семьдесят штук, я всю неделю их плела. Четыре пачки ушло, две черно-коричневые, одна коричневая, и одна русая, я ее немного завила кипятком, чтобы были такие красивые свободные концы. Короче, план такой! Я сама мою тебе бошку, делю на семьдесят прядей, плету базу… Это неприятно, но недолго, потом сплетаю с заготовками. Не волнуйся, ты не первый, я этим в школе подрабатывала. Выбор слова «неприятно» был в корне неверным, однако прочувствовал это Джабраил, когда отступать стало некуда. При своем, как он полагал, весьма высоком болевом пороге в иные моменты ему было «неприятно» до выступающих слез. Отказов Кира не принимала: усадила его на стул задом наперед, уперлась коленом в ягодицы и принялась за дело, быстрыми, ловкими пальцами при помощи мелкозубчатого гребня и крючка превращая его волнистые жесткие волосы сначала в спутанные комья, затем в туго скатанные шнуры. — Их можно мыть хоть раз в сорок дней, — утешала она его. — В остальное время просто ромашкой проборы протер и готово. И сохнут довольно быстро. Это только натуральные долго. А эти неплотные и довольно тонкие получились, так что часик максимум. Надо только раз в три-четыре месяца подплетать корни, а так никакого ухода, просто собрал в хвост и пошел. Всегда просыпаешься с идеальной укладкой. Самый удобный вариант для того, кто ненавидит мыться. — Я теперь как охотник из какого-нибудь племени Масаи, — широко зевая, оценил он ее труды в утренний час, когда экзекуция завершилась. — Или суровый викинг, — радовалась она, прыгая вокруг него со смартфоном и пытаясь сфотографировать со спины свою работу. — Воин и мореплаватель. — Сын викинга от турецкой наложницы. — Можно я твои фотки в альбом с портфолио добавлю? — Только без лица. И долго мне с этим ходить? — Пока не надоест. А давай сделаем татухи? — Давай, — он рухнул на диван и попытался лечь, но скривился от колющего иглами натяжении. — Мне драккар на всю спину и Одина на плечо, а тебе что? — Я хочу браслет на лодыжку, — она взяла его ноутбук и принялась искать фотографии с примерами. Около недели он привыкал к новой прическе, днем пытаясь распределить косы по подголовнику, а по ночам учась спать лбом на предплечье, так как любое иное положение приносило либо ноющий дискомфорт коже головы, либо колючую щекотку в области шеи и спины. Затем привык, или же отросшие слегка волосы адаптировались к нагрузке, и идея побриться налысо перестала казаться такой соблазнительной. На отдельные пряди Кира прицепила деревянные бусины, а вместо резинки, слишком маленькой для такого объема хвоста, подарила ему кожаный шнур с приколотым к нему искусственным ивовым листком. Чего он никак не ожидал — так это перемен в реакции случайных людей на улице, прежде, как правило, старавшихся не поднимать на него глаза. Его начали открыто рассматривать, удивленно оборачиваться и даже делать комплименты, он стал замечать улыбки от незнакомых девушек, опасливый интерес от пожилых женщин и жесты одобрения от неформальной молодежи, словно всего одна черта превратила его из неприветливого и пугающего гастарбайтера в представителя не то богемы, не то контркультуры, безопасного для контактов и напрашивающегося на внимание. Завидев их с Кирой в магазине, торговом центре или возле машины, посторонние мгновенно принимали их за пару, некоторые без спроса фотографировали, другие показывали большие пальцы, махали или желали счастья и долгих лет. Один юморист в годах счел остроумным крикнуть им вслед «Орео». — Ну как, почувствовал себя в моей шкуре? — хихикала она, держа его под локоть по пути на тренировку. — Мне кажется, я похож на выгоревшего в офисе европейца, который поехал в Индию, увлекся йогой, решил стать веганом, начал курить гаш и подумывает стать отшельником в лесу. Я раньше не задумывался, что то, как человек носит свои волосы — это куча сигналов в мир. — Я как-то выпрямила свои, как у славянских девушек, — хмыкнула невесело Кира. — Пришла на пары, и мне где-то пять парней сказали, что я красивая. Еще шептались и оборачивались на меня все время. А потом я помыла голову и снова стала страшная. — Давай психанем и побреемся налысо, — предложил он в шутку. — Я над этим давно подумываю, — она прижалась к его плечу с радостной улыбкой. И еще меньше он ожидал, что таким чудным и витиеватым путем впервые попадет в Мариинский театр, и не на галерку или в угол, но в переднюю часть партера, недалеко от первых рядов. Поздним вечером пятницы, увидев его в новом образе, Гелла сначала вытаращила свои ведьминские глаза, затем нахмурилась, обошла кругом, цокнула и вместо уже почти привычного недовольства ткнула острым ногтем в грудь. — Ты! — озарение на ее лице носило скверный характер. — Чудище лесное. Пойдешь со мной на балет. — Где я и где балет? — он не усмотрел связи. — То есть ты увидела мои косы и решила, что мне с ними самое место в театре? — В точку, — она сложила руки на груди и кивнула. — Я хотел позвать Юрика, но нет, я с ним на такое не пойду, он мне мозги ложкой выест со своими Зигфридами и Альбертами. Ты пойдешь вместо него. — Я буду отвлекающим маневром? — догадался он. — Чтобы ты спиздила у какой-нибудь богатой дамы бриллиантовое колье? — Уместной декорацией. Прямо в своих обкончанных штанах, они как нельзя кстати. Заинтригованный всю субботу, воскресным утром он приехал к ней с запасом времени, рассчитывая удовлетворить свои потребности до выхода, чтобы не смущать ее поползновениями во время спектакля. Любезно позволил ей завершить макияж и укладку, прежде чем заставил наклониться над столом, недоумевая при ярком свете, как в кого-то с таким миниатюрным тазом способен полностью уместиться кто-то его параметров. Ему отказывало и пространственное мышление, и понимание законов физики, но не Гелла с ее волшебной анатомией. Разница в их габаритах постепенно превращалась в изюминку, несмотря на мелкие неудобства: из-за роста пришлось поставить ее на колени, несмотря на неубедительные протесты, сошедшие на нет под торопливыми выдохами. От пряжки ремня на чулках остались драные полосы, что привело ее в тихую ярость и побудило полностью перекроить образ из-за одного аксессуара: у новой пары сзади имелся, как она сказала, «обязывающий» шов. Серо-голубое платье сменилось на изумрудное, на ощупь как из жидкого шелка, жемчуг уступил место состаренному золоту, цвет губ был выбран на несколько тонов темнее, а из нижней половины строгой прически пропала часть невидимых заколок, позволив волосам мягкими волнами обрамить шею и ключицы. — Так намного лучше, — оценил он скорость перемены. — Сразу видно артистку. — Буду болотной кикиморой, тебе под стать, — проворчала она, торопливо застегивая ремешки на туфлях. — Ты переезжаешь? — он кивнул на новые коробки в коридоре. — В центр, — она подхватила шаль и крохотную сумку в тон платья. — Эту отремонтировал под сдачу. — Значит, будем соседями. Благородная комплектация ее до скрипа чистого «Инфинити» заинтересовала его куда больше, чем краткая справка о фестивале — «Звездные белые ночи» или «Звезды белых ночей», он прослушал, — а обещанные афишей лучшие составы никак не впечатляли. В балете Джаба совершенно не разбирался и плохую танцовщицу от хорошей смог бы отличить, разве что если бы она вышла на сцену, перепутав спектакль. Сама концепция дневных представлений виделась ему своего рода извращением. Нормальные снобы, эстеты и иные представители элит в полдень воскресенья должны были только разлеплять глаза и ползти в окрестные «Старбаксы» за кошмарным кофе за бешеные семьсот рублей, а не обсуждать премьеры завершающегося сезона, будто тот чем-то выделялся среди всех предыдущих двухсот двадцати семи. Теплый свет люстр в фойе мягко скрадывал текстуры, побуждая любоваться спутницей — в его глазах она близилась к совершенству, с идеальной осанкой, перехваченными ремнями тонкими лодыжками, игривой сборкой на груди и блестящим каскадом черных волос. Она была на своем месте, лоснящаяся и роскошная в элегантном минимализме, и никак не приближала его к разгадке, зачем ей с собой понадобился чужеродный этим стенам индивид в прикиде помятого дезертира и с вороньим гнездом на голове. Имперская роскошь зала показалась ему ненастоящей, как странный хаотичный сон, бутафорской декорацией, чем-то вроде цирка или многослойной шторы в гостиной у Розы и Алана, подозрительно напоминающей этот то ли сине-серый, то ли сиреневый занавес. Опасливо задрав голову на массивную люстру, он прикинул, что при падении та вроде бы не должна его задеть, и немного успокоился. Сцепил руки на животе и прикрыл глаза, концентрируясь на хаосе звуков из оркестровой ямы. Слушал, как подстраиваются духовые под гобой, как струнники разминают пальцы, проигрывая на двукратной скорости сложнейшие пассажи, как постукивает и шипит перкуссия, скрипят пододвигаемые стулья, как сливается воедино гул голосов, смешки, шелест с пюпитров, стук клапанов, треск канифоли… Шаги дирижера и взрыв аплодисментов, последний грохот декораций за занавесом и глубокий синхронный вдох в воцарившейся наконец тишине. Спектакль был ему почти не знаком. Джаба слышал о его существовании, помнил имя композитора, и на этом сведения в его памяти обрывались — даже при усилии он не смог бы напеть ни одного мотива и не был уверен, что когда-либо с ними сталкивался в записи. Увертюра его скорее разморила, чем увлекала, слишком похожая на музыку из советских кино-сказок, многие из которых он когда-то сердечно любил, но никак не ожидал столкнуться с ними в самом пафосном питерском театре. От балета как жанра его всегда тянуло зевать. Наблюдать за полуголыми девушками было и скучно, и стыдно, тогда как юноши в обтягивающих колготках, на его вкус, смотрелись странно и нелепо, дисгармоничные, как и их перекачанные бедра и ягодицы, и излишняя манерность, чуждая самому понятию мужественности. В легком злорадстве он испытывал подлую солидарность с тем, кто когда-то выставил отсюда самого Нижинского за вероломный отказ надеть штаны, и досадовал, что все роли не могут взять на себя женщины, которым, наверное, было бы тяжело таскать и подкидывать друг друга. Вышедший первым главный герой в тюркском костюме и, к счастью, свободных легких шароварах, предельно академичный, взгляда не зацепил, и Джаба с куда большим любопытством разглядывал поблескивающие лесные декорации, похожие на сияющее в лунную ночь болото, нескольких зрителей с подсвечивающими лица телефонами, головы отдыхающих в яме музыкантов — один даже что-то тайком жевал, задумчиво покачивая смычком. Мнение его резко переменилось уже в первом акте, когда на сцену прокрался — иначе не сказать, — другой солирующий персонаж, обвешанный водорослями, травами и ветками — какая-то нечисть вроде юного лешего. Может, и не юного по сюжету, но исполнял его роль легчайший в прыжках мальчишка, к которому в воображении тут же намертво прилипла характеристика «хитрожопый». Равномерно развитая фигура с крепким мышечным каркасом, которую позволял во всех достоинствах разглядеть плотно прилегающий костюм, явно принадлежала взрослому парню, но… Такому озорному, шустрому и вместе с тем немного ленивому, плавному, почти вальяжному, словно никакие удары судьбы еще не успели отломать ему невидимые крылья. Джабраил неосознанно сел прямее, чтобы наблюдать за ним, до глубины души пораженный тем, как он тонко чувствует музыку. Тело танцовщика не просто проживало ее, но дарило ощущение, что оркестром управляет не дирижер, а стихийная пляска его персонажа, что его движения в буквальном смысле рождают и исторгают из себя музыку. В нем сочеталась игривая агрессия и сонная нежность, легкость чуть запаздывающих рук и какая-то животная, хищная пластика, поразительно гибкий позвоночник и хитреца в широкой улыбке, заметная из глубины партера. И при всем этом — удивительная, неколебимая мужественность. Маленькая фигурка на огромной сцене читалась так легко, будто все неохватное пространство вокруг было его личным будуаром. Место действия вялого поначалу сюжета в полноте декора проясняло, почему Гелла сочла отличной идеей притащить Джабу на этот спектакль: при желании он мог бы прямо в первом акте побродить по сцене незамеченным, слиться с кустами или затеряться в присоединившемся к действу кордебалете из лесной нечисти и всевозможных чертей. В то время как другие вымуштрованные танцоры оставались академично-техничными, главный леший как будто впитал в себя артистичность всех драматических традиций, от пантомимы до комедии дель арте. Особенно заметно это стало на контрасте с парой голубков-протагонистов, классически сдержанных: в отличие от них, лесной бесенок походил на непредсказуемый пляшущий зеленый огонек — как мелкий пакостник, не злой, но задорный, который ни секунды не проживет спокойно, прямо как малышка ДинДин. Джаба почти не следил за сюжетом, любуясь одним единственным актером и иногда вслушиваясь в музыку, от которой хотелось пританцовывать самому. К концу первого акта у его героя случился романтический конфликт с первым парнем на деревне. В либретто того звали… Алил? Абу? Ахмед? Аслан?.. У предмета их спора, белоснежной девушки-птицы, в попытке неудачного флирта леший стянул крылья, затем ее под предлогом спасения уволок к себе доблестный джигит, который во втором акте задумал на ней жениться. Тогда леший подманил ее крыльями и увел обратно, отчего джигит расстроился, явился к нему в дом и спалил его лес вместе со всеми обитателями, а девушка-птица от избытка чувств бросила свои крылья в огонь и пала в объятия поджигателя. Изрядно озадаченный, Джабраил хлопал сидя и без энтузиазма, безмолвно недоумевая, как можно было посчитать счастливым финалом такую невероятно трагичную концовку с гибелью целого автономного мира и безвозвратным лишением одного из главных героев способности к полету — иными словами, высшей ценности, если не самой свободы. — Какое интересное у тебя лицо, — хмыкнула Гелла, когда они покидали зал. — Что тебя так потрясло? — Этим татарам лишь бы что-нибудь сжечь, — наклонился он к ее уху. — Верно, — она схватила его за ворот и притянула к себе, тихо прыснув. — Обожаю, когда у кого-то горит пердак. Он незаметно ухватил ее за ягодицу в толпе, заглянув в смеющиеся лисьи глаза… Оценил высокие скулы, хитрую улыбку шаловливой лесной нечисти — отнюдь не макияж или грим, ее лицо и само походило на чертовскую маску. В голове мгновение отыскалась уйма неуместных шуток, но он держал себя в руках, прикусив щеку, чтобы не ляпнуть ненароком что-нибудь вроде «Гюльчатай, а смой личико?». — Пойдем, — обняв за локоть, она потянула его в противоположную сторону от выхода, с кем-то поздоровалась, кому-то помахала. — Куда? Озарять кострами степную даль? — Познакомимся с кухней, — узкими, заставленными стеллажами коридорами она завела его в помещения, похожие больше не склады, чем костюмерную или гримерку. — Навестим Дуню. — Это кто? — Моя дрэг-мать. Она здесь по костюмам. — Кто?.. — Сценическая наставница. «Дуня» — или в миру Донат — оказалась высоким рыжеватым мужчиной лет пятидесяти, щедрой комплекции и с улыбкой такой обаятельной, точно каждого из них он давно заждался и был искренне счастлив видеть. — Ты ж моя соска! Ба-атюшки!.. — символически и без касаний «расцеловав» Геллу после аккуратного объятия, он степенно обошел Джабу, внимательно разглядывая. — Вот это лохмы! Какие отрастил, а?.. Ты на них еще задницей не садишься, голубчик? О!.. Точно! Добавлю-ка Сашеньке дредов, пусть голова еще больше потеет… Красота требует жертв, не так ли? — Саша — это леший? — даже не пытаясь здороваться с ним за руку, Джаба уцепился за свой внезапный интерес. — Леший — это ты, — закатила глаза Гелла. — Это же татарский фольклор. — Представляю, каково было человеку за ним смотреть балет про лешего, сидя за спиной лешего! — расхохотался Донат, затем вдруг подмигнув. — Саша сегодня главная звезда в первом составе. — А кто тогда во втором? — Игореша-демонюка… — Джабраилу очень понравился его персонаж. — Оно и видно… О, ну так пусть сходит в гримерку и похвалит ребенка… На, — он выпустил из рук дреды Джабы, вручил ему буклет с либретто, высунулся в коридор и указал направление. — Иди во-он в ту дверь, дальше по коридору, там гримерки, попроси автограф и скажи, что он молодец. Потом, когда будет премьером, продашь фанатам за валюту. Мальчик так волнуется перед выходом, аж жаль его. Он иногда на примерке как заноет — во-от, я не хочу здесь быть, меня родители заставили, я хотел стать врачом, я хотел стать математиком, пилотом, футболистом, космонавтом, гармонистом, каратистом, что я здесь делаю… По сути это его первый полноценный сезон в роли солиста. Или второй? Кошмар, как время летит… — На мой дилетантский взгляд, он на своей харизме этот водевиль и тянет, — фыркнул Джаба. — Вот сейчас скажешь это ему в лицо, — от того, как «Дуня» теребил его косы на затылке, его чуть не передернуло. — Слушай, ну какой причесон… Мне нравится, как это сделано, вот даже веточка в волосах. Спасибо, милая, что притащила это чудо, я украду пару идей для наших чертей… — Иногда вдохновение берется из самых неожиданных мест, — подмигнула та. — Ах, вы бы знали, из какого сора!.. Следуя указаниям, он прошел в одну из гримерок, спросил Александра и приготовился узреть перед собой изнеженного лебедя с грациозными руками-крыльями, текучими изящными манерами и снисходительным взглядом с нескрываемым гонором… Но вместо лебедя перед ним предстал нахохлившийся воробушек на жердочке. Мальчик — мужчина лет двадцати, максимум двадцати пяти — сидел, согнувшись, напротив зеркала и сосредоточенно пытался оттереть с лица коричнево-зеленые пятна. Торчащие во все стороны короткие соломенные волосы и адидасовский костюм из необузданного духа природы превратили его в неблагополучного подростка из криминального района или статиста, сбежавшего со съемок экранизации «Республики ШКИД». Встреть Джабраил его на улице — решил бы, что ему от силы семнадцать, но на всякий случай перешел бы дорогу, как если бы тот вполне мог спросить закурить, вытащить ножик и обчистить карманы. Такому образу в обязательном порядке были предписаны корты, банка «Девятки» и пакет семечек, а также рогатка и выбитый передний зуб, чтобы плевать далеко и метко. И в довесок пара приводов в детскую комнату милиции… Он почувствовал, что начинает неконтролируемо ухмыляться, и напомнил себе, что под этими трениками с лампасами и тонкой курточкой прячется идеально сложенное тело, нечеловечески чуткое к музыке, минуты назад творившее на сцене настоящее волшебство. Мальчик увидел его в зеркале и обернулся, глядя вопросительно, заметил буклет с маркером и заулыбался: — Классные дреды. — Спасибо. Подпишете? — Джаба протянул ему либретто. — Вы сегодня просто покорили зал своей самоотдачей. — Безумно приятно это слышать, — голос у него оказался низкий, сильный, с прекрасной дикцией, какой совсем не вязался с мелким треугольным лицом, острым, как птичий клюв, почти девичьим. — Стараюсь для вас. Гибкий, легкий и прыгучий до невесомости в танце, теперь, сжавшись на стуле перед зеркалом, он выглядел плоским и неповоротливым, как доска. — Я сейчас был у костюмера, он посмеялся, что я оделся как преданный фанат вашего героя, — Джаба не забыл о «Дунином» наказе похвалить ребенка. — Но если честно, я сюда пришел как плюс один и ничего об этом балете не знал. И вообще не то чтобы слежу за жанром, но признаю, вы меня сегодня околдовали. Ваш персонаж настолько живой и… Настоящий, что ли, драматичный, притягивает все внимание. Я весь спектакль следил за его линией. За жестами, выражением лица, задумками. Я понимаю, что есть разные роли, есть более классические, есть характерные… Но у вас артистизм какого-то другого уровня. — У меня отец вел сценическое мастерство, приходилось соответствовать, — он говорил все тише, не переставая смущенно усмехаться. — Мне хотелось сделать его более комплексным, таким, типа… Не совсем отрицательным. Просто… Ну вот такая у него природа, он живет своей интересной жизнью. — Трикстер. — Да, в точку, — он явно радовался, что задумка дошла до аудитории. — Он у вас и не читается как банальный злодей, — подтвердил Джаба. — Или как функция для сюжета. Наоборот, он получился очень наполненным, украл все внимание зрителей. Я как-то даже не обратил внимание, кто там еще танцевал. Честно говоря, не ожидал, что балет может быть настолько бодрящим и интригующим, несмотря на весь пафос и академизм. Немного устал от всего этого академизма, а вы как свежий воздух. — Спасибо, я невероятно рад, что смог увлечь. — Кланяюсь вашему таланту. Ну, не буду задерживать, вы, наверное, хотели бы отдохнуть после такой колоссальной нагрузки. Просто должен был сказать, что вы на своем месте. — Благодарю, — паренек спохватился и привстал, чтобы протянуть руку. — Приходите еще, буду рад снова для вас танцевать. Его пожатие, крепкое и солидное, было приятным, несмотря на прохладную влагу ладони. Всего лишь обыкновенная вежливость, единение во взгляде на творчество, признательность за поддержку, случайное обоюдное продление контакта на несколько секунд без тени подтекста… И все же Джабраил поспешил ретироваться, все яснее ощущая, что балансирует на грани и вот-вот соскользнет в критически неуместные мысли. Еще час максимум, и в его руках станет задыхаться роскошная Гелла — кусать свои великолепные губы, давить на бока безупречными бедрами, оставлять царапины на икрах каблуками-стилетами… На кой ему этот воробушек? В голове не нашлось никаких эпитетов, адекватно передающих странное умиление, кроме растроганного «убогонький», произрастающего из все того же черного начала, жгущего грудину изнутри, требующего взять его за горло, зажать в темном углу за кулисами и посмотреть, как он слабо трепыхается и сдавленно чирикает. Перепуганная хрупкая пташка. Или молча с волчьим взглядом тянется за ножичком в кармане. Сплошной диссонанс, ведь от тембра и силы голоса самому инстинктивно хотелось ему подчиниться. На сцене — великолепие всего жанра во плоти, легче и изящнее всех лебедей… Не воробей, но ласточка. Мальчишка выглядел таким воодушевленным, когда они попрощались, и это принесло Джабе долгое, всеохватывающее удовлетворение, будто слова его что-то да значили, внесли каплю созидания и структуры в неумолимую энтропию. Подобное он сам когда-то неистово желал услышать — от кого угодно. Вдруг в этот раз он оказался в правильном месте и в правильный момент, чтобы подсветить путь кому-то другому? Дать то, чего однажды не хватило ему самому. Пока замученная Гелла, похожая на потрепанную ведьму после кутежа на Лысой горе, под стать кавалеру-лешему, отдыхала от него в душе, Джабраил лежал в ее мягкой постели и продолжал размышлять о рассказанной в спектакле истории, постфактум анализировать сюжет. Пришел к выводу, что их с Донатом усмешки над его серо-зеленым камуфляжем, неопределенного оттенка свитером и вплетенными в косы деревяшками — едва ли случайность. Аллюзия осела на изнанке сознания цепью невольных ассоциаций, позволяя увидеть себя в образе дикого духа в сотканном вокруг него сюжете. В его жизни тоже присутствовал первый парень на деревне как центральный персонаж, под каким углом ни взгляни. Была и дева-птица, у которой они оба косвенно или буквально отобрали крылья. Был образ себя — диковатого, чужеродного, непредсказуемого существа с репутацией того, кто ломает устои, расшатывает столпы, вредит, пакостит, портит привычный уклад одним своим существованием. Ему нравился этот Сашин трикстер — не злодей, но тот, кто смеет жить согласно своей природе, хоть и не вписывается в общину, а после платит за смелость и свободу трагедией. И все же хорошая новость состояла в том, что этот «леший» до пожара в конце — или поджога — не был один. С ним был целый мир, полный удивительных существ, кто выглядел, как он, жил, как он, любил и принимал его в его аутентичной форме. Пока один человек не вторгся в его царство, чтобы отнять птицу, хоть та и принадлежала изначально потустороннему лесу, а не людской деревне. А затем и дом, и жизнь. Его Юся был из тех, кто готов уничтожить, разрушить, сжечь дотла целый мир ради фальшиво-благородной, корыстной цели… Или просто от скуки. Сам Джаба — из тех, кто теперь на свой лад перекраивал татарский фольклор. Телефон все вибрировал в кармане валяющихся в коридоре штанов. Он так невозможно устал — от бесконечных звонков со случайных номеров, бесконечных мыслей и бесконечных, заранее обреченных попыток высадить хотя бы одно деревце.