Breath of air

За окном бушевал дождь. Такой раздражающий, заставляющий возненавидеть всё вокруг. Он словно радиация, поражающая кожу, оставляющая на ней свои следы, которые точно можно было назвать ожогами. Она лежала на кровати, поджав ноги к груди. Руки крепко сжимали обложку какой-то потрепанной книги, а глаза неспешно проходились по строкам, каждое предложение перечитывая по несколько раз, чтобы вникнуть в смысл сего произведения. Наверное, это был роман. Какой-то до безумия глупый. Она, прочитав несколько страниц, с уверенностью могла сказать — под конец они либо умрут, либо расстанутся. Так не бывает. Он — уверенный, жестокий, нахальный белокурый дворянин. Казалось, в его венах течёт ледяная кровь. Он безжалостно относился ко всему, что его окружало, заставлял близких ему людей лить слезы, а позже сводил всё на «порывы злости». Никогда не делал шаги к примирению первым, не просил прощения, потому что принимал все на свой счёт. И она — спокойная, домашняя, такая уютная и нежная, что хотелось, тут же прижав к себе, зарыться в её непослушные каштановые волосы. И что их только может объединять? Ровным счётом ничего. Гермиона захлопнула этот бред и отложила в сторону. Надежды не оправдались. Даже эта до безумия тупая книжка не сможет отвлечь её от нагнетающих мыслей. Возможно, когда-нибудь она сядет прочитать её снова, когда поверит в их любовь. Но вряд ли такой момент когда-нибудь наступит. Ещё одна бессонная ночь и бредовая книга, которая отобрала у девушки два с половиной часа сна. Гермиона настолько выпала из реальности, что даже спускаясь по ступенькам в Большой зал, даже здороваясь с Гарри, и принимая его удивлённый взгляд, даже крепко сжимая в руке ложку — она все ещё оставалась где-то на кровати, в объятиях тёплого шерстяного одеяла. — Всё в порядке? — Рон махнул рукой прямо перед глазами подруги, от чего Гермиона несколько раз растерянно заморгала. И что отвечать? Придумывать сказки о том, как она учила уроки до ночи? Точно не рассказывать о кошмарах или ситуации, которая сложилась между ней и Малфоем. Ну заставили, так заставили. Они сделают один гребаный доклад в библиотеке и разойдутся спокойно, как было раньше. Как раньше уже не будет. Хотя бы потому, что раньше они не делали ничего вместе. Веки слипались, а девушка все ещё придумывала ответ, который мог бы удовлетворить её любопытного друга. — Да, а потом мы с Блейзом пошли провести Пэнс в комнату, потому что она рыдала так, будто в неё кинули круцио, — Нотт замялся. — Ужас, однако, — Астория попыталась изобразить эмоцию, отдалённо напоминающую сожаление. И вышло, на удивление, неплохо. — Надо будет проучить эту грязнокровку, она слишком много о себе возомнила. Пэнси вертела в руках небольшое кольцо, которое Драко оставил у неё, параллельно слушая рассказ Нотта. Это можно по правде считать худшим унижением: расплакаться на глазах у этой грязнокровки. Она никогда не плакала у кого-то на глазах. Хотя бы по той причине, что никто не доводил её до слёз. Всегда держала все эмоции в себе, снимала маску безразличия только наедине с самой собой. Чем она только думала, когда разрешила себе эту «минутную слабость»? Сама виновата. Теперь это ничтожество будет считать Паркинсон какой-то плаксой, которая не смогла и двух слов связать, после того как её обозвали «шлюхой». В мягкой форме, конечно, но расстояние не меняет силу удара. Забудется. Когда-то она забудет этот позор. Когда-то, когда отомстит этой сучке. И отомстит куда жёстче. Грейнджер будет рыдать в агонии, вымаливать у Пэнси прощения. А она не простит. Даже это она не простит. Потому что это Пэнси. А это грязнокровная тварь, у которой нет права на ошибку. О, как же она хотела бы посмотреть на муки этой идиотки. Как бы она хотела кинуть аваду ей прямо в голову. Чтобы последним, что видит эта тупица, был кончик палочки прямо у переносицы. И это было бы лучшим подарком на Рождество, например. Она бы отомстила ей за всё и просто так одновременно. Просто за то, что когда-то её тупоголовые родители решили заняться сексом без презерватива. Фу. Магловское отродье. Она не испытывала неприязнь к кому-то так сильно, как к Грейнджер. Возможно тогда сердце стучало бы куда медленнее, если бы Малфой заступился за неё. Если бы тогда Малфой проронил хоть слово в сторону грязнокровки. В сторону той, которую она готова разорвать ради него. А он что? Он даже не защитил её. Не закрыл мерзкий рот этой ободранки. Так, будто он сам считал точно так же. Будто соглашался с каждым словом, которые вырывалось изо рта этой тупицы. Нет. Если бы он так считал, то не проводил бы свободное время с Паркинсон. Точно нет. Он любит её. Любит. Просто посчитал нужным не встревать. И всё. Слезы сами наворачиваются на глаза. И девушка сама с трудом узнает в себе прежнюю Пэнс: уверенную, гордую, решительную, начальственную. Что с ней стало? Она переводит взгляд куда-то в сторону. Дождь ни на секунду не утихал. Он будто делился с окружающими своей грустью, впаривал его как просроченные огневиски. Вроде как ты осознаешь что они просроченные, но что-то берёт верх над здравым разумом, и ты сам не замечаешь, как валяешься у кровати с бутылкой в руке. Драко всё не появлялся. Он, кажется, решил пропустить завтрак и отоспаться. Но стоило лишь этим мыслям проникнуть в её сознание, как в дверном проёме засветились платиновые волосы. Этот цвет. Девушка помнила, как в свои четырнадцать впервые покрасила передние прядки в платиновый блонд. Она всегда хотела такой цвет волос. А у него был именно этот, с рождения. Вероятно, даже если к её горлу приставили бы кинжал, она ни на секунду не отвела бы взгляд от того блондинистого паренька, стоящего у входа. Казалось, что она не одна рассматривала его, размышляла, пока секунды перетекали в минуты, а в её сознании он стоял на том же месте. Словно время замедлилось специально для неё, чтобы брюнетка смогла разглядеть каждую деталь в его образе. В его взгляде. Его движениях. Сегодня на нем её любимая чёрная рубашка, застегнутая на все пуговицы, кроме последних двух. Он наверное специально так делал. Специально оставлял последние две пуговицы, чтобы слизеринка могла любоваться его ключицами. На плечи, скрывая его высокую вальяжную фигуру, накинуто тёмное длинное пальто. Руки в карманах, но при этом его поза не казалась расслабленной. Должно быть, запах его духов доносился прямо сюда. Или же, она так чётко их помнила, что сознание само дорисовало ни с чем несравнимую картину. Наконец его взгляд устремляется на неё, и в этот момент она почти забывает, где находится, готовая в любую минуту встать и побежать к нему. Но Драко не делает и шага в её сторону. И шага к ним. Он идёт прямо. Смотрит прямо. И сердце девушки пропускает удар. — Куда он идёт? — Блейз хмурится, будто пытаясь вычислить маршрут друга. Шаг за шагом, уверенно. Но вычислять нечего. Гермиона наконец поднимает голову, оборачивается, обводя зал совершенно отчужденным взглядом. Она почти готова встать со скамейки, когда тяжёлая рука легко возвращает её в исходное положение. Девушка вздрагивает, пока не оборачиваясь, замечает удивлённый взгляд Джинни, Рона, Гарри, какого-то Пуффендуйца, проходящего мимо. Должно быть, посмотрев она сейчас на кого угодно, лицо этого человека сложно было бы отличить от толпы точно таких же лиц. Лицо, отображающее удивление и шок. Кровь растекается по венам, заставляя сердце стучать быстрее, убегая от того, кто сейчас стоял сзади неё, сжимая руку на худом плече. Она находит в себе последние силы и со вздохом оборачивается, пока её взор не врезается в черную рубашку, закрывающую видимость. В нос ударят изысканные мужские духи, и она поднимает взгляд, чтобы посмотреть в глаза тому, кто сейчас на виду у всех дотрагивался её. Она точно не знала, как должны пахнуть дорогие английские духи, но казалось, эти духи таковыми являлись. Они будто сухое красное вино, будто бушующий океан, будто трава после дождя или холодное ноябрьское утро. Хочется вылить на себя флакон этих духов, чтобы ощущать этот запах постоянно, но вряд-ли это даст такой же эффект. Он, будто прочитав мысли, тут же убирает руку, все так же не отрывая взгляда от её карих глаз. И вокруг такая тишина. Все умолкают, смотря на них, или только в её сознании осталось так тихо и пусто. Словно вокруг не было ни одной живой души, словно они вдвоём сейчас стояли посреди огромного пустыря. И ей хотелось бы оказаться в пустыре, лишь бы не тут. Лишь бы не впитывать в себя изучающие взгляды людей вокруг. В этой ситуации стоило бы сказать хоть что-то, но губы остались неподвижны, словно их кто-то склеил. Он, видимо, решил воспользоваться ситуацией и тут же произнес: — Сегодня в библиотеке, в восемнадцать тридцать, не опоздай, у меня нет времени. И всё. Он тут же разворачивается и уходит куда-то в сторону своей чистокровной компании, не желая отчитываться перед окружающими. Испаряется так же внезапно, как появился. Вот же ублюдок. Девушка зажмурила глаза, не желая видеть кого-либо сейчас. Хотя даже сквозь закрытые веки, она точно могла видеть, как вилка застыла у рта Джинни, как газета смирно колыхалась в руках Поттера и как медленно моргал Уизли с яблоком в руке. Гермиона оборачивается в их сторону, наконец найдя в себе силы распахнуть глаза. Она ошиблась. Застыли абсолютно все, кто сумел лицезреть сложившуюся ситуацию. Никто и не мог ожидать интрижек между ней и Малфоем, а тут вот: бери и наблюдай. Она и сама бы не отказалась посмотреть со стороны. Покинуть тело в тот момент, когда он сжимал руку на её плече, и понаблюдать за своей реакцией. — Что это было? — срывается с уст рыжеволосой, и та, наконец, опускает вилку на тарелку. Гермиона мотает головой, размышляя, что можно придумать, но зачем что-то придумывать, если можно сказать правду? Вот чёрт, она слишком долго думает, что сказать, и они решат, что она хочет соврать. Но она не соврет, если скажет правду. Но ведь они и так подумают, что это ложь, так как прошло слишком много... — Хватит! — выкрикивает она, останавливая грязный поток мыслей. — Ничего. Она срывается с места, хватает книжки и, не оборачиваясь, уходит. Вероятно сделав только хуже. Сумка удачно приземляется на скамейку, и он садится возле. — Малфой, что это блять было? — Нотт передвигает свои вещи в сторону и садится прямо напротив друга. — Ты решил вынести себе смертный приговор? — Он кивает сторону Пэнси, которая шмыгает носом, сжимая что-то между пальцев. Драко переводит взгляд на слизеринку, которая упорно смотрит на деревянный стол, изучая его поверхность. Но ему так все равно на её эмоции, что даже как-то неудобно. В который раз намекнуть, что ему абсолютно п-о-х-у-й на неё, или сделать вид, что не заметил? Так много вариантов, что хочется выбрать двадцать второй. Он разворачивается, чтобы едко выпалить: — Отъебись, а? Пожалуй, это была последняя капля, перед тем как она разъяренно роняет его кольцо на стол и одновременно упирается в него своим растерянным и ошарашенным взглядом. — Ты так специально, да? Специально делаешь всё, чтобы мне было больно? — голос полный отчаяния, она говорит так отрешенно, что становится не по себе. Он знает её почти с рождения, наизусть знает её эмоции и действия, но такой он её не видел. Сейчас такая искренняя, что становится противно. — Понятия не имею, о чём ты. — После всего, что между нами было, ты вот так просто, у всех на глазах подходишь к этой грязнокровке? Как же она заебала закатывать свои истерики. Хуже ёбаной Грейнджер. — Я тебе чем-то обязан? Насколько я помню, мы даже не встречаемся. — Насколько ты помнишь? Насколько ты помнишь, Малфой? Вот так ты обобщаешь меня и всех своих шлюх? Он усмехается. — Вау, ты сама догадалась, или кто-то подсказал? Что ж, теперь ещё легче послать тебя нахуй со своей ревностью. Лицо красное от слёз, и она не сразу верит, что это сказал Он. Что это Его рот произнёс слово «нахуй» в одном контексте со словом «тебя». Нахуй тебя. — Малфой, мне кажется тебе... — Блейз взглянул на Пэнси, которая неспеша складывала книжки в сумку. — Не стоит, Блейз, я уже ухожу... — она последний раз посмотрела на белокурого парня, со словами которого её мир рухнул. — Нахуй.

***

Рука, держащая перо дописывает последнее предложение, всё так же каллиграфически выводя каждую букву, и учебник по ЗоТИ наконец закрывается. Девушка поднимает ноги с пола и прижимает их к груди. — Жалкий реферат. Это просто реферат. Успокоение. Вот чего ей не хватало. Но каждое слово, вырывающееся из её груди, только добавляло ран на воспаленное сердце. — Такие глупости. Нашла из-за чего волноваться. Ещё одна рана, поверх предыдущей. — Просто доклад. Обычный доклад с Малфоем. И ещё одна рана, которая оставит за собой огромный шрам в виде воспоминаний. За окном стремительно темнело, а дождь утихал. Теперь хотелось, чтобы он продолжал барабанить по её голове, лишь бы она не слышала этой гробовой, давящей, тягостной тишины. Гермиона наконец нашла в себе силы взглянуть на часы. Шесть часов вечера. Теперь она возненавидит эту цифру. Кто ему вообще разрешал ставить условия? У неё тоже нет времени. У неё тоже есть право выбора: идти или нет. Поэтому прямо сейчас она докажет ему, что не зависит от него, она не его собственность и порой у людей тоже надо спрашивать их точку зрения. Девушка резко встаёт со стула и падает на ближайшую кровать. Тут же срывается, осознавая что эта кровать точно не её, и находит в себе силы доползти до своей. Поспать. Просто поспать. Ресницы подрагивают, она тихо сопит, и ей, вероятнее всего, снится что-то очень спокойное и тихое. Малиновый губы приоткрыты, руки колыхаются где-то за пределами кровати. Такой спокойный, расслабляющий сон, которого она давно ожидала. Чьи-то голоса появляются прямо за её спиной и она оборачивается, ища того, кто сейчас кричит из пустоты. Но никого. Она одна на берегу бушующего океана. Стоит, пока ветер развевает её волнистые волосы. Опять какой-то странный звук, и лицо девушки принимает уже более сосредоточенный облик. Эти крики, наверное, приближаются с каждым мгновением. Конечно, ведь это можно считать за гранью реального: поспать спокойно. Без происшествий. Даже за несколько минут её спокойный сон превратился в очередной кошмар. Проходит несколько минут, чтобы точно можно было разобрать, что они из себя представляют: —...Грёбанная Грейнджер... — отрывками, —... Снейп узнает... И её сознание тут же возвращается в тело, прежде чем она может понять, что голоса доносятся из гостиной, а не сопровождают её сновидение. Она тут же распахивает глаза, скидывает ноги с кровати и бежит к двери, чтобы сбежать с лестницы вниз прямо к источнику звука. И вот, она посреди гостиной, в домашней пижаме, растерянно разглядывать всех, пока они разглядывают её в ответ. Рон напряжённо глотает воздух, поглядывая то на Малфоя, то на неё саму. — Зачем он, блять, явился в нашу гостинную? Уизли тычет пальцем прямо на стоящего у входа слизеринца. А она лишь изучает глазами паркет, покрывающий пол. Надо же, раньше девушка не замечала резные узоры в виде львов. Они такие небольшие, что на одной доске помещается около 30 штук. Лучше смотреть на паркет, чем на него. Страшно смотреть на него. На его лицо. На его эмоции. — Выйдем на минуту? На удивление тихий, низкий, полный спокойствия голос. Девушка кивает, и сама не замечает, как оказывается за дверьми их гостиной. — Ты охуела, идиотка? Или надеялась, что я сделаю доклад и за тебя? Мерлин, он вовсе не спокойный, как ей показалось сначала. Да и что ей могло показаться, если она всё время разглядывала грёбаный паркет. Знала бы - не шла бы с ним в такое уединенное место. В этом человеке живёт какой-то демон, и ожидать, когда он в очередной раз покажет свою сущность, она не хотела. — Чё уставилась, тупица? Собирай свои манатки и пиздуй в библиотеку. Глаза, словно айсберг, в которых можно было увидеть отражение самой себя: волосы торчат в разные стороны, неестественно бледное лицо, и ресницы, в некоторых местах сливающиеся друг с другом. Несмотря на всю серьёзность её взгляда, лицо выдавало внутреннее волнение. Она замерла в нелепой позе, футболка с v-образным вырезом с одной стороны полностью прикрывала плечо, доходя до шеи, а с другой — оголяла ключицу. Заметив это, девушка тут же вернула её в исходное положение. Он вскинул брови, показывая ей свое пренебрежительное отношение к ситуации, которая, кажется, теперь его вовсе не касалась. Будто не он несколько мгновений назад кричал на неё, пока глаза наполнялись кровью. — Малфой. Мир не крутится вокруг тебя! Я не обязана бежать в твои объятия, как только ты поманишь меня пальцем. «Семь раз отмерь, один раз отрежь.» Не наоборот. Она хорошо помнила эту пословицу. И она точно не звучала как: «Отрежь, а уже потом семь раз отмерь». Тогда почему Гермиона не вспомнила её, когда губы произносили слово «твои» и слово «объятия». Кровь прилила к щекам, и девушка в тот же миг стала полностью красной. Его присутствие срывает тормоза. Иначе невозможно описать то, что она говорит, когда он находится в нескольких сантиметрах. Так близко, что можно было снова услышать его запах. Но одновременно так далеко, что хотелось дать ему хлесткую пощёчину. Потому что он смотрит так, будто все ещё не верит в правоту её слов. Так, будто её взгляды на эту ситуацию абсолютно ничего не значат, и он все так же возвышает свое мнение над её. — Фу, блять. Если моя персона настолько заботит тебя, то хотя бы не выноси это за пределы своих трущоб. Достаточно того, что я уже испортил свою репутацию, когда подошёл к тебе у всех на глазах за завтраком. Признаю, это пожалуй худшая ошибка в моей жизни. Она скрестила руки на груди и слегка оперлась на левую ногу. — Видимо, в жизни ты мало чего повидал, раз считаешь это худшей ошибкой. Ответ долго не заставил себя ждать. Ещё бы, вряд ли блондин хоть когда-то уступал кому-то в спорах. Создавалось впечатление, будто он настолько опытен, что все ответы уже давно известны ему наперёд. Как же бесит эта его уверенность. — О, Грейнджер, то что я повидал в жизни ты даже во снах не видела. Но я не отрекаюсь от своих слов, и это остаётся наихудшей ошибкой. Желание тут же нахамить ему улетучилось, когда он развернулся в попытке уйти. Не вышло. Сделав несколько шагов вперед, он слегка наклонил голову вбок, чтобы произнести: — Даю тебе 15 минут. Умеренные, не быстрые шаги. Он шагал так, будто показывал, как уходит после победы в сражении. А у неё не было выбора. Не было выхода из этого дерьма. Подчиниться, сделать как он сказал. А сейчас надо вернуться в комнату, преодолев гостиную, кишащую её друзьями и не совсем друзьями. Людьми, заинтересованными ситуацией, которая произошла несколько минут назад. Друзьями этих людей. И нет времени ожидать пока все уйдут, она просто заходит внутрь и идёт прямо, не смотря по сторонам. Почти возле лестницы кто-то всё-таки впивается когтями в её кожу, словно ястреб, нашедший добычу. — Что за секреты? Ты собираешься объяснить? Рон постукивал пальцами по кожаному креслу, пока она стояла, уставившись куда то в стену перед собой. И будь она сейчас в хорошем настроении, ответила бы спокойно. Но сегодня в ней бушевала буря, точно как за окном. Будто свыше кто то решил всё за неё. Там точно кто-то пишет сценарий, которым она сейчас отчеканит Уизли, прежде чем скрыться. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, и она сама не замечает, как повторяет позу своего злейшего врага. Оборот на каблуках. — Не слишком ли много требований от меня? Меня кто-то спросил, хочу ли я рассказывать о том, что произошло? И будь на том месте, где сейчас сидит Рональд Уизли, бывший Рон, он бы лишь обиженно закивал. Но вместо Рона был Рональд — тот же человек, только совсем другой. Та же оболочка, только совсем другая сердцевина. Она сама часто думала: какое событие должно было так поменять его? Что должно было произойти, чтобы его характер превратился из милого мальчишки в серьёзного мужчину? С её верного, искреннего друга в точную копию человека, с которым она несколько минут назад вела беседу в коридоре. И сложно было различить их, если бы не рыжие волосы одного и платиновые второго. Вот пожалуй, отличие. Не осталось больше никаких других отличительных черт. — Ты строишь какие-то интрижки с этим ублюдком, избегаешь ответа, — молчание. — Ты так изменилась, Гермиона. Ну вот, теперь он точно вывел её. Последняя капля. Последняя капля дружбы, пожалуй. — И это ты мне говоришь? Говорит человек, который сейчас отчитывает меня за личную жизнь, которую я не собираюсь открывать всем сидящим тут? — она непроизвольно прошлась взглядом по гостиной, в которой находилось человек десять от силы. — Это говорит человек, который прошлым летом обговаривал со мной вкусы конфеток из поезда, а сейчас советует мне книжки по философии? Изменился ты, не я, — она тычет пальцем ему в грудь, пока он спокойно пытается найти в её глазах прежнюю Гермиону. И они оба верят себе, не желая поверить в слова друг друга. — Это от тебя ничего не осталось, Рон. И она разворачивается, чтобы через секунду скрыться в проходе к лестнице. Дверь громко закрывается, параллельно девушка накладывает муффлиато, чтобы погрузить комнату в тишину. Хочется кричать, чтобы освободить тело от тяжёлых цепей, которые впивались в кожу с каждым сказанным словом, с каждым предложением. С каждым движением и действием. Хотелось, чтобы кто-то кинул в тебя сектумсемпру, а потом устранил её контрзаклятием. И так стало бы легче. Хочется, чтобы кто-то чужой выжал из тебя все соки, чтобы не осталось сил корить близких. На роль такого человека идеально подходил Малфой. И в ней внезапно просыпается тот азарт, что просыпается в магглах, когда они сливают последние деньги на автоматы. Она хочет вывести его на злость. Хочет, чтобы он выжал из неё все соки, чтобы кончик его палочки был направлен на неё, пока бледные губы произносили круцио. Как же близко друг к другу те две Гермионы: одна — боящаяся посмотреть на него лишний раз, чтобы не вызвать новый порыв злости; и вторая — готовая сейчас нестись в библиотеку, чтобы он причинил ей боль. Такую нужную сейчас боль. Он сможет. Ему все равно. Ему понравится. И ей понравится. Она так и сделает. Шаг за шагом, пока глаза не наткнуться на дверь, ведущую в место её сладких, желанных пыток. Стеллаж за стеллажом, пока она не находит уединенное место, подальше от мадам Пинс, которая всегда привыкла видеть девушку в первых рядах. Как привыкла, так отвыкнет. Сейчас важно совсем другое. Сейчас важно дождаться его и не сгореть от нетерпения. И ей самой становилось страшно. Она так желает видеть Малфоя, чтобы он причинил ей боль? Обыкновенную боль, но в то же время огромный страх девушки? Да. Пускай сейчас это походит на какой-то странный фетиш, который появился у неё минут десять назад, но в настоящий момент Гермиона желала этого. Хоть до конца и не знала, что будет говорить. Как вывести его на эмоции? Что сказать? Надо зацепить его за живое. Ей-то это не составит труда. За что цеплять? Она абсолютно ничего о нем не знала, в то время как сама доступная, словно открытая книга. Несколько раз упрекает себя за то, что такая «голая» для всех, и стоит лишь сказать парочку слов, как она сама тут же выдаст все свои переживания. Гриффиндорка ходит у стеллажей, рассматривая книги, которые раньше манили её одним лишь корешком. А сейчас что? Сейчас ей абсолютно все равно. Они расплываются перед глазами, превращаясь в огромные пятна разных цветов. Вот та самая книжка, которую Гермиона читала, наверное, раз десять так, это уж точно. Приятная, матовая обложка, нежные страницы, которые приятно перелистывать. Пускай сюжет оставлял желать лучшего, но тактильное удовольствие, которое она получала можно поистине сравнить с горячим душем под конец дня. Люди, которые говорят что важен сюжет, а не обложка, кажется, вовсе не знают, насколько бывает прекрасной оболочка с дешёвым сюжетом. Вот оно. Ведь когда книга совсем ужасно выглядит, она не приносит удовольствия. Она не затягивает по-своему. Её не хочется брать в руки, дотрагиваться, ощущать. Время, наверное остановилось, потому что как только вдалеке виднеется чья-то фигура, её грудь сжимает, и она тут же возвращает на полку книгу изумрудного цвета. Неужели она пропустила этот момент? Момент, когда научилась различать его очертания сквозь темноту. Его движения, его походка, волосы, на которые падает лунный свет сквозь крохотное, треугольное окно. И теперь неважно, насколько он опоздал и сколько она его ждала. Ведь они в расчёте. Тишина, в которой находилась библиотека, казалось, была совсем иной, чем раньше. Эта тишина была приятной. И для него тоже. Он шёл прямо, наблюдая в конце библиотеки приглушенный жёлтый свет, отходящий, скорее всего, от маленькой настольной лампы. Во рту остался привкус дорогого, крепкого табака. И ему абсолютно все равно, насколько он опоздал. Ведь они в расчёте. Осталось несколько мгновений к тому времени, когда его рука остановится на мягком чёрном кресле, и он пододвинет его ближе к столу, чтобы закинуть на него ноги. — Начинай. И что-то внутри девушки докладывает последний кирпич к идеальному ходу событий, выстроенному в её голове раньше. Ведь теперь вовсе не надо делать вид, что он раздражает её просто так. Ведь только что он разозлил её. Пускай совсем немного, но разве нужно много спичек, чтобы бензин загорелся синим пламенем? — Что, прости? — тихо вырывается у неё из груди, будто опасаясь разбудить в нем зверя раньше времени. А не этого ли ты хотела, девочка? Не этого ли ты жаждила, когда бежала сюда сломя голову? Или увидев его, всё вдруг резко стало не таким важным? — Прощаю. Можешь начинать делать, что там нужно. Но он не зол. Он ведёт себя как обычно. Снисходительно, надменно, презрительно, так, будто это она ставила условия, будто она ворвалась в гостиную его факультета, будто из-за неё он поссорился с друзьями. — Малфой, если ты думаешь, что я сейчас буду делать его за нас двоих — то ты глубоко ошибаешься, — её глаза остановились на его руках. Такие же бледные, ледяные, в буквальном смысле аристократические. Наверное его длинные пальцы идеально подошли бы для игры на пианино. Мятные, с голубым оттенком вены отбрасывали тени, делая его руки ещё живее. Так можно было понять, что перед ней вовсе не картинка, а реальный человек. Поднялась взглядом выше на рубашку, которая немного просвечивала его грудь и торс. Она могла бы разглядывать его вечно, дай ей кто такую возможность. И сейчас девушка делала это непринуждённо. Без какой-либо сторонней мысли. Его интересно разглядывать. На него приятно смотреть. Хочется потрогать. Как книжку с охрененной обложкой и дебильным сюжетом. Сколько эпитетов ему можно приписать. Не все с хорошим смыслом, но все точно описывающие его. Он как безумный пролог в начале и унылый сюжет одновременно. Такой, что разочаровываешься с каждым предложением. Он будто хуманизация той книжечки с изумрудный перелётом. Хочется выкинуть из головы этот бред, с которым она сравнивает его. Но так сложно забыть то, что ты уже начала читать. Лучше оставить на потом, ведь вкусам свойственно меняться. Потратить последние деньги для того, чтобы купить эту блядскую книжку и выкинуть её в мусорку. Или сжечь. Но след останется. Это безумие, в котором она живёт, погружается в него. С каждым глотком аромата его духов, потому что они такие очаровывающие и безумно резкие одновременно. Такие красивые и такие ужасные. Такие дорогие и такие доступные. — Думаю, будешь, — он скидывает ноги со стола и слегка наклоняется вперёд, опираясь на локти. — Я думал ты пришла сюда, чтобы учиться, а не разглядывать меня. Она кивает и тут же оборачивается, лишь бы не отвечать. Почему она такая глупая? Тут же забыла о том, как хотела вывести его, и делает все, чтобы удовлетворить его желания и потребности. Зачем? Какой в этом смысл? Что она опять делает не так? Что так резко сломалось в её голове, когда он увидела его серебряные волосы? Какой механизм внезапно начал работать против часовой стрелки? Он наблюдает за ней, как она что-то сосредоточенно читает, хотя, он уверен, её мысли витают где-то за пределами Хогвартса. Каштановые волосы закрывают видимость, и она поправляет их. Смахивает прядку и тут же заправляет её за ухо, вероятно, в попытке занять свои руки хоть чем-то. — Вот это покорность, Грейнджер, — язвительно. — Если бы ты всегда так вела себя, я думаю, нам было бы легче поладить. Она тут же отводит взгляд от скучного текста куда-то в сторону. Ей послышалось? Вряд-ли у них получилось бы хоть что-то со словом «поладить» и всеми его синонимами. И она сейчас ответит ему, не выдумывая. Скажет правду, которая сразу же зародилась у неё в голове. — Пожалуй, это было бы худшим, что могло произойти со мной. Он усмехается. — Но даже сейчас ты пытаешься угодить мне, делая этот ебаный реферат за нас двоих? Хотя можешь спокойно уйти и пожаловаться Снейпу. Достаточно нескольких мгновений, чтобы она тут же ответила. Так гордо, как только могла: — Я — не ты. И никогда такой не буду. Живот сводит судорогой, будто при беременности. Но это лишь зародок ярости, который появился в ней и тут же растворился вместе с кровью. И так несколько раз подряд. — Понятное дело, куда лучше быть послушной девочкой. И перо, которым она только что старательно выводила букву «A», оставляет огромную кляксу. Шатенка в ту же секунду макает перо в кляксу и разводит её в разные стороны, будто так и надо было. Что она, чёрт возьми, делает? — Тем более эта ситуация весьма выгодная для меня. Не знаю насколько выгодно тебе... — молчание. — Впрочем, меня это мало интересует. Он крутит в руках какую-то книжку, разглядывая со всех сторон. Она же смотрит на пергамент с огромным пятном от чернила прямо посреди листа. Сейчас съязвит. Пусть только он ещё что скажет, и она ответит ему тем же. Потому что она пришла сюда не только за рефератом, который можно сдать через полторы недели. Но он молчит. Просто молчит, блять, когда ей так нужно разозлить его. Разозлить себя. Да кого угодно лишь бы эта злость вылилась или кто-то вылил свою злость на неё. Чтобы взамен этой Гермионе пришла спокойная девочка, мысли которой не сопровождались огромным количеством матов. — Заебало. И не только мысли. Она комкает пергамент, отбрасывает куда-то в сторону кресла напротив. — Ты меня заебал. Понятно? Она смотрит на него таким же хищным взглядом, каким он смотрел на неё, когда явился в их гостиную. И так непривычно легко, изливая этот яд на других. Матерясь на него, пока он совсем спокойный и не ожидает никаких нападений. — Ты настолько бесишь меня, что я хочу тебя ударить. Он наконец поднимает взгляд на неё и лукаво улыбается. — О, ты не представляешь, как я хочу сделать это же. — И вправду? Не думала, что твой отец допустил такую ошибку в воспитании. Девочек нельзя бить, да? Молния. За окном ударила молния, так, что в библиотеке внезапно стало слишком ярко. Начинался ливень. Но это уже так приелось, что не было желания бежать к окну и разглядывать огромные синие тучи, как девушка любила делать в детстве. Он смотрит на неё, а она на него. Ещё одна молния, но уже где-то ближе. Молния внутри здания. — Мне показалось, или ты открыла свой грязнокровный рот в сторону моей семьи? И оглушающий удар грома, тоже в библиотеке. — Разве тебе может показаться? Ты же такой наблюдательный, раз успел разглядеть мою грязную кровь. Малфой внезапно наклоняется, и она незаметно дёргается. — Слушай сюда, паршивая сука, ещё одно слово, и ты меня выведешь. Так уверенно и грозно, чтобы она знала свое место. Всего лишь грязнокровная шавка. Но он способен лучше. Он умеет язвить лучше, а то, что прозвучало сейчас, — жалкая пародия. Он не зол, он только делает вид. Она наклоняется ближе к нему, полностью копируя его движение, и теперь может спокойно разглядеть в серых глазах раздражительность. Остаётся мгновение до того, как с её вишнёвых губ неестественно тихо срывается: — Я это и намерена сделать. Девушка тянется к нему ещё ближе и тут же заряжает звонкую пощёчину. Так, что самой становится страшно. Неужели это сделала Гермиона? «Неужели это сделала я?» Что случится потом? Сколько продлится это «потом»? Сколько секунд пройдёт перед тем, как он грубо схватит её за волосы и поднимет с кресла? И нет времени, чтобы выкрикнуть что-то, потому что все, что происходит дальше, происходит слишком быстро. Рывок — и она стоит прижатая к стеллажу, и его лицо совсем близко к её. Хочется отвернуться. Поэтому она принудительно захлопнет веки, чтобы не смотреть и повернётся боком, лишь бы увеличить расстояние между ними двумя. Он отбрасывает её волосы и переносит руку на шею так, что сотни мурашек в ту же секунду пробегаются по телу. Его руки точно такие, какими она их себе представляла. Просто ледяные. Он не применяет никакую силу, только крепче впивается пальцами в её горло, питаясь страхом, словно вампир. Сжимает руку на шее, не давая ей ускользнуть, впрочем, она бы и так не убежала. Она бы не убежала. Не убежала от него, точнее, даже не попыталась бы убежать. Губы дрожали, пока она вжималась в ледяной стеллаж, а напротив стоял точно такой же ледяной Малфой. Эти две стены возле неё отличались лишь тем, что одна из них дышала. Он сейчас ударит её, ударит, тем самым отплатив ей. Он этого хочет. Это можно понять по неравномерному дыханию, которое неприятно щекотало шею, по напряжению, которое выстроились между ними. Ну же, куда подевалась твоя уверенность, девочка? Куда подевалась Гермиона, которая хотела получить круцио час или даже меньше назад? Видимо она растворилась, точно так же, как растворилось желание стоять здесь. В глазах копятся слёзы, пока за окном бушует ливень. Сейчас бы точно так же расплакаться, но она не будет плакать. Хочется рыдать даже не от физической боли, а от обиды, которая застряла поперек горла. — Как видишь, я тебя даже не бил, — он убирает руку, и шея становится слишком голой, слишком пустой. Она отказывается верить, что когда-то его рука не обхватывала её шею. Что было это «когда-то» и она не родилась только что. Что когда-то гладкий участок кожи над ключицами был светлым, без темно-алых следов. Шаг назад, и его духи испаряются. И она наконец может открыть глаза, чтобы несколько слезинок безжалостно скатились по лицу. — Я должна тебя поблагодарить? — Ты даже сейчас не поняла, что мне совсем не нужно бить тебя, чтобы причинить боль, — он тянется в карман за сигаретой и садится в кресло. Так, будто ничего не произошло. — Ты что-то говорила о моем воспитании. Так вот... — яркий огонек загорается в его руках, прежде чем едкий дым успевает заполнить помещение. Он вдыхает его и на выдохе протягивает: — Я даже не тронул бы такую суку, как ты, потому что это выше моих принципов. А дальше? А что дальше? Ведь она так хотела, чтобы кто-то знатно вылил свою злость на неё. И у него это получилось. Получилось прямо так, как было надо. Без синяков, побоев или шрамов. Но внутри пусто. Всё та же пустота, от которой она хотела избавиться, только с новой силой продолжала съедать. Все та же пустота, что сопровождала девушку от комнаты прямо к библиотеке. Ничего не изменилось с тех пор, как его рука обвила её горло. Ничего. Добавилось какое-то ужасное послевкусие. Словно то, что было раньше, никогда не вернуть. Это как блюдо, которое ты всей душой ненавидел, от которого тебя выворачивало, но внезапно оно становится таким привычным, что вся тошнота, подступившая к горлу испаряется. Неуверенно подходит к столу, и садится в кресло, точно так, как уже сидела раньше. Берёт в дрожащие руки перо и начинает всё заново. Тема, содержание, информация. Следующий лист пергамента, и она уже по пунктам расписывает трудности и проблемы, с которыми можно столкнуться при изготовлении данного зелья. Ещё один лист пергамента, чтобы потом скрепить их в одну стопку. Глаза закрываются от усталости, веки тяжелеют, и ей кажется, что она сейчас уснёт прямо здесь. — Не спи. Гермиона тут же распахивает глаза, которые за короткий срок успели отвыкнуть от тусклого света маленькой лампы. Она не уснёт, пока он рядом.