Donutman: Орлы старшей школы

Джункю

Нам всего 7. Родители впервые устроили перемирие после долгих лет вражды, поэтому детям, то есть нам, велено играться в детской, а взрослым дать насладиться летней прохладой за бокалом грузинского вина. По словам дедушки папа любил именно грузинские вина, потому как итальянские или французские казались ему слишком сладки на вкус. Мы с Джихуном влетаем в огромную библиотеку с книжными стеллажами до небес. Вот, мы кидаемся на королевских размеров диван болотного цвета, а тут уже по детской шалости устроили шуточную борьбу подушками. На наш смех в зал входит мама с необычной стрижкой под мальчика, благодаря которой она выглядит выше и моложе. — Тут нельзя играть, идите в детскую, — предупреждает она с мягкой улыбкой на лице, и нам приходится, опустив голову и свесив руки вдоль тела, возвращаться в мою комнату. Она на втором этаже, откуда открывается славный вид на закат и небольшую поляну перед домом. Здесь останавливаются машины и загоняются в гараж. И также здесь моё воображение возвращает меня в реальность, где я с Джихуном никогда не был знаком и общался только по делу. — Сучонок маленький! Сучонок! Сучонок! Сучонок! — вновь и вновь повторял господин Пак в крайнем возбуждении, следуя темпу ударов. У меня не было ни сил, ни возможности помочь Джихуну, потому что один только вид крови вгонял меня в ужас. Я хотел позвонить Доёну и попросить помощи. Он бы смог. Пришёл бы и дал пиздюлей господину Паку, а вот я не могу. Мне ссыкотно за себя и за Джихуна. Он не заслуживал такого обращения, каким плохим или же бессовестным. Перед вами, как никак, Пак Джихун. Король охотников. Настоящий хантер, нападающий на всех своих врагов, чтобы сгрызть глотку и поставить на место. Почему сейчас тогда ты так слаб? Через долгие пять минут Джихуна волочит на спине водитель и вносит в спальню. Он не заметил меня, скрывшегося за шторами, да и не успел бы, так как быстро сошёл вниз, боясь попасть под горячую руку отца Джихуна, озлобленно запрещающего «помогать этому неблагодарному сучонку». Как только шаги мужчины исчезли, и нас охватила тревожная тишина, я вышел из своей берлоги и на цыпочках подошёл к Джихуну, свернувшегося в клубок. — Всё в порядке, — обессиленно пробормотал Пак, заметив меня. Он не был удивлён, словно и без того знал, что я тут, пряча под маской боль. — Ты не в порядке, — изрёк я, отказываясь верить в эту наглую ложь. Все меня постоянно спрашивают, всё ли со мной в порядке, но Джихуна спрашивать не надо. Он солжёт, чтобы показаться сильнее там, где этого даже не требуется, поэтому, вверившись своему чутью, я стал шарить по тумбочкам, пока не наткнулся на самодельную аптечку, в которой не было ничего из обязательных лекарств, но было всё, что связано с обработкой ран. — Поднимись чуток, чтобы я снял рубашку, — попросил я, ласково касаясь пальцами запястий Хуна, на что получил отказ. Ему, видимо, не хотелось мне открываться, так как слабо начал запрещать освобождать его грудь с давно уже не белоснежных материй рубахи. — Пожалуйста, позволь мне помочь, — начал умолять я, и только тогда Пак прекратил свои незначительные попытки защитить свой образ сильного и властного Короля. Чтобы не дать мелким ранам засохнуть и остаться шрамами на коже, я полил на них перекись водорода, медленно раздумывая, что стоит мне делать дальше. Хотелось показать себя с лучшей стороны, а не так, как бывало с Харуто, когда он сам просился ко мне и показывал, как стоит обрабатывать открытые раны. Их у Джихуна оказалось предостаточно, как и тёмных, багровых синяков, оставленные узким концом ботинка господина Пака. В голову закралась мысль, что он случайно задел какой-то внутренний орган Джихуна, и сейчас в любую секунду может начаться внутреннее кровотечение, которую я озвучил, но Пак в ответ глухо усмехнулся: — Это же тебе не сериал. Не умру я. В этом я сомневался, так как вдобавок к ссадинам у Хуна поднялась температура, а это было верным признаком того, что что-то не в порядке. — Всё норм. Дай просто аспирина…две, — я не ослушался и подал ему аспирин с водой. Закончив с обработкой, намотал вокруг груди Хуна бинт и позволил лечь обратно на подушку, еле силясь не заплакать прямо перед ним. Бронзовое тело, принадлежавшее мне в ночь на 15-оп апреля, сегодня выглядело просто ужасно, лишь рельефом пресса напоминая о прошлых достижениях его обладателя. Шрам красит мужчина, но 19-ти летнему Джихуну они делали больно. Я не мог уйти и оставить Пака в таком положении, поэтому отпросился у Харуто, неуклюже солгав про проект, пока сам оставался у изголовья Джихуна, следя за тем, чтобы у него снизилась температура и вокруг не образовалось гнили и гноя. Как ни странно, за дверью все шаги и шорохи внезапно стихли, словно все разом забыли о существовании Джихуна, побитом и наполовину убитым. Я специально не включил свет, шаря по комнате с ручным фонариком. — За что он с тобой так? — не сдержался я, в третий раз укладывая Хуна спать. — Это плата за то, что есть у меня, — слабо пробормотал Хун, еле разлепив глаза, и попытался придать себе строгий вид, предупреждая: — Только ты не жалей меня. — Глупец! Как я могу тебя не жалеть? — Он же не каждый день меня бьёт, — слабо попытался оправдать отца Пак, но выходило это не очень. — Он вообще не должен тебя бить. Особенно так. У тебя могут быть серьёзные проблемы. По щекам предательски покатились слёзы, обнажая мою душу перед Хуном. Я так не уверен в себе и ужасно приучен к таким людям, как Джихун, что порой сам не знаю, что и когда им показывать. В прошлый раз он в лицо кинул мне тот факт, что я влюблён в него, а сегодня я ещё раз показываю своим беспокойством и слезами любовь, испытываемую к нему, но и сидеть сложа руки, когда на Джихуне не оставили живого места, я не мог. Мне хотелось унять его боль и превратить всё это в кошмарный сон прямо как в тот день, когда передо мной медленно погибала Пак Юна, но с уже в миллион раз обострёнными чувствами. Я никогда не думал, что любовь к Джихуну может стать чем-то платоническим, ведь она должна была исчезнуть после окончания школы, но теперь и я, и Хун удостоверились, что ранее ошибались. Я не только влюблён, но и люблю этого человека неизвестно за что со всеми его ошибками и минусами. Сильный, независимый и душный Пак мне приятнее родного брата или сестры, раз я смог предать их. Меня не спасали даже эти слабые попытки оправдаться тем, что помогаю Хуну. Что делать в таких ситуациях меня родители не учили. Ты влюбляешься в того, кого ты смешишь, несмотря на то, что он заставляет тебя плакать. Теперь я знал концовку маминой пословицы. Лишь бы с Хуном ничего не случалось, а с остальным я сам справлюсь. Возможно, уеду куда-то далеко, чтобы не мешать Джихуну и Юджин и появлюсь только тогда, когда сам Пак уже избавиться от вымышленных оков семейных уз и не будет считать меня частью своей семьи, а сейчас хоть бы не дать Хуну умереть. — Я бы хотел, чтобы наша встреча прошла в университете. Ты бы не видел эту сторону моей жизни и не жалел, — признался Пак, утирая скатившуюся слезу с моей щеки. — И не узнал бы, что Юджин твоя невеста? — попытался я выдавить из себя усмешку, но чувствовал себя ещё более жалким. — Зато я бы смог полюбить тебя. — С чего взял, что я хочу твою любовь? — Конечно, ты заслуживаешь лучшей любви. Ты лучше моих бывших. В голове пронеслись кадры с Хёнсоком и отдых в Египте с Юджин. Нихуя я не лучше их. Они бы знали, что сейчас сделать, а я нет и действую, доверившись своим ветренным чувствам. Кто я рядом с ними? Грязная блошка, не заслуживающая даже их мизинца. — Неправда. Я бы даже в SAT сдать не смог, и Йель остался бы пределом моих мечтаний. — Почему ты так плохо себя знаешь? — Как будто ты знаешь меня, — с иронией парировал я, посчитав, что Джихун либо притворяется, либо ему взаправду лучше. — Но я знаю, как хорошо ты пишешь рецензии. Ты бы стал великим издателем, если бы захотел. — Ага, жили бы мы в южной части Франции, возможно, в Провансе. Я бы проверял рукописи и издавал юных талантливых писателей, а ты бы каждые выходные приезжал ко мне с глупой отговоркой про командировку, потому что у тебя есть жена. — Почему всё так утрированно несчастно? — он аккуратно коснулся пальцами моих костяшек, будто спрашивая разрешение на касания. Я промолчал, что он и воспринял за согласие. Не знаю, что на меня нашло, но мне нравилась глупо болтать ни о чем с Джихуном, пока никто не застукал нас или горничная не вспомнила о моём существовании. — Потому что это жизнь. — Почему бы тогда тебе не написать книгу? На французском. Первую французскую книгу с хорошей концовкой? Уверен, что тебя бы все боготворили. — Скорее запомнили бы меня потому, что вскоре после неуспешного выхода романа для юных девочек, я бы повесился в своём пляжном домике, ведь не смог простить себе встречу с твоей законной женой. — И я бы застрелился, как только услышал эту новость. — А через много-много лет, когда гомосексуализм полностью станет нормой, твоя дочь напишет книгу о нас с подписью «исключительно правдивая история моего отца-гея». Джихун ласково усмехнулся и тут же скорчился от боли, неуклюже попытавшись скрыть её от меня. — Где болит? — взволнованно уточнил я, заново проверяя все бинты и пластыри, на которых могла просочиться кровь. Не заметив отёков или кровоизлияний, взглянул на руку Джихуна, уже по-хамски устроившаяся на моей груди. — Вот тут, — он указал на сердце. — Потому что знаешь, что любить парня бессмысленно? В конце концов, тебя ждёт СПИД или рак простаты. — Не неси ерунды, — он нахмурился, подгоняемый в любом случае в гроб, ведь геев не ждёт «happily ever after», к которой мы привыкли из сказок. — А ещё химиотерапия и лекарства. Сейчас даже людям с ВИЧ-положительным результатом можно заниматься сексом. — Но зачем так рисковать? Найди себе девушку. Делов-то! — Ты всё ещё о Юджин? — Да, — раздраженно прошипел я, так как боядся перейти на крики и ругань, как бывало с нами раньше в школьном дворе или в машине. Мы бы зря обидели друг друга, а я так и остался бы переживать, как бы Джихун не умер, пока запрет на помощь ему не сняли. — Я сирота, а, кроме Джинни, у меня никого нет. Когда я с тобой, я чувствую себя предателем. — Но я не люблю её, и она меня не любит. У нас с ней всё фиктивно. Я удивился, но не выдал себя, а может и выдал. Я не особо хорош в том, чтобы прятать свои эмоции, особенно трудно это было сейчас. А зачем тогда мы рассорили Пака с Хёнсоком? Зачем был весь этот спор и гонка за президентство? — Не правда. Моя сестра бы так никогда не поступила. Она хотя бы рассказала о таком, — отмахнулся я от правды Джихуна, как от назойливой мухи знойным летним вечером. — Да потому что это опасно. Никто не должен знать об этом. Ни ты, ни другой кто-то. — Но даже если так, она всё ещё твоя невеста. Вы с ней поженитесь, и рано или поздно один из вас влюбится в другого. Как будто это раньше мешало мне жить, с горечью подумал я. Сколько раз я обманывал себя учебой или ещё чем-то, чтобы не думать о Юджин при встрече с Джихуном, но ведь я чувствовал присутствие будущей законной жены Пака. Будущей миссис Пак. Если мы продолжим в том же духе, и я ослушаюсь наставлений Руто и Доёна, то даже тогда не сделаюсь мужем Джихуна. Эту роль «семьи» будет играть Юджин, а ненавидеть сестру я не могу. — Тогда давай я не женюсь на ней? — И чтобы твой папа убил тебя? — А ты не думаешь, что достоин того, чтобы за твою любовь боролись другие люди? — Но я не лучший трофей для твоего забега, Джихун. — А мне и не нужен лучше. Мне вообще не нужен трофей, так как мне нужен ты. Я в отчаянии вздохнул, прежде надув щеки и набрав воздух в рот. Не об этом должны говорить люди, когда речь идёт о будущем. О чудесном и светлом будущем Пак Джихуна, которая отличается от мрака, который ждёт меня. Сколько раз намекал и в лицо говорил мне Сынхун о том, что я стану никем. И хоть я не верю в это, не хотелось бы утянуть Джихуна за собой на самое дно. — Да я безликий! Почему не понимаешь?! — Нет же, — запротестовал Пак в таком же недоумении, каким находился я. — Ты интереснее, умнее и добрее всех, кого я знал. Зачем обесценивать себя? Ты лучший, — продолжал ласково шептать Джихун с ладонью на моей красной щеке, еле силясь подняться на локти. Я не нарывался на комплименты, но, видимо, Пак был твёрдо уверен, что мне нужны эти слова, после которых мне станет плохо. Я ещё больше в него влюблюсь и меня уже нельзя будет нигде найти. Я просто потеряюсь и буду вестись на каждый обман Джихуна. Даже сейчас я не уверен, что он не лжёт мне, не жалеет меня. — Ты лучший, понимаешь? — Но ты так думаешь, потому что чуть не переспал со мной. — Вот это вот явная ложь. Я счастлив, что мы с тобой не переспали. Даже тогда, под градусом, ты беспокоился о своей сестре, вместо того, чтобы отдаться сиюминутному наслаждению. Ты не предал её. Кто вообще тебя так недолюбил, что сейчас тебе так сложно мне поверить? — пылко и горячо признавался Хун, не жалея ни себя, ни движущихся ран, которых я десятью минутами ранее так тщательно заматывал. Из-под бесконечно длинных белоснежных материалов бинта, на меня глазели четыре четко вычерченные кубики с тёмной полоской из волос, уходящий под брюки. Это ты, захотел признаться я, но не мог переступить через себя, краснее при одной лишь мысли о том дне в Египте. — Да, бля, никто меня даже возбудить так не сможет, — Джихун не сдержался, и неожиданно накрыв мою руку своей ладонью, опустил её к возбуждённому половому органу, спрятанный под лоскутами черных брюк. Увлеченные друг другом мы не сразу услышали робкие шаги горничной, а когда и заметили, то оказались слишком поздно, и она нас застала в таком странном положении. Мне уже было негде прятаться, а с другой стороны она ведь и без того знала о моём присутствии. — Господин Пак желает видеть господина Кима, — известила она нас, пугливо озираясь вокруг, чтобы забыть увиденное. Джихун резко выпрямился на спинке кровати и крепче сжал мою руку, навязывая ложное чувство страха. Его отец меня ни в коем случае не тронет. даже если бы вместо служанки нас застал именно он. — Не ходи, — попросил Пак, с трудом поднимаясь за мной. Зачем Джихун следовал за мной, я не понимал, потому что защитить бы меня он не смог. Я сейчас скажу очевидную трусость и пошлость, но по правде нас никто защитить не сможет. Наверное, мы в самом деле живём в какой-то вымышленной постановке и придумываем себе трагедии, чтобы не дать заскучать зрителям. Разве не хватило мне смерти Пак Юны, что же я творю сейчас? Двери, ведущие в тёмный кабинет, неспешно распахнулись предо мной, и на сцене медленно, даже немного играючи, как мне показалось, под мифические софиты вышли они. Почему именно они?