Цветение

Хаширама хотел прилететь в Окаяму с утра пораньше, вырваться из шумного Токио в кукурузные поля и побегать по траве босиком. Тобирама же хотел, чтобы Хаширама от него отъебался. — Возьми Мадару и поезжай с ним куда тебе угодно, родной! Тобирама всем своим видом давал понять, что был настроен решительно и агрессивно: закатывал глаза и цокал так пренебрежительно, словно надеялся, что это могло сломать Хашираме рёбра. Но не ломало, лишь подталкивало атаковать новым зарядом высосанных из пальца аргументов, почему Тобирама, будучи умным и образованным мужчиной, должен был ходить в нижнем белье перед кучей таких же умных и образованных мужчин в нижнем белье? Звучит отвратительно, не правда ли? Особенно та часть, где он должен полагаться на баловня судьбы, который пошлёт с небес удачу. Удача Тобираме была не нужна. Вот если бы монахи пообещали, что после того, как он добудет бамбуковую палочку, в Хашираме вдруг проснётся чувство личного пространства и такта, если повезёт, то он бы бежал на праздник в числе первых. — Мадара не хочет… — Так и я не хочу. — Так Мадара мне и не брат. Вспоминал бы Хаширама об этом, когда тащил Мадару в ресторан, или в парк, или в любое другое место, где всё было прилично и публично, а как Тобираму, так на Хадака Мацури. День обнажённых мужчин, загнанных в тесный двор храма в сердце Окаямы, которые ловили бамбуковые палочки, брошенные с верхушки храма монахами. Звучало абсурдно, выглядело нелепо. А Тобирама очень сильно не любил нелепицу и абсурд, почти также сильно, как любил Хашираму. Побродить по кукурузному полю — да. Поплавать голыми в озере под слепящее февральское солнце — да. Всё-что-угодно — да, но не Хадака Мацури. — Вот смотри, поеду я в Окаяму один, буду ходить совершенно один среди мужчин на которых будут лишь фундоши, и как пойму, что ты не лучший из лучших. Тобирама истерично взвизгнул и уронил лицо на колени. Так и хотелось сказать мол, скатертью дорожкой, мой горячо любимый брат, на поиски того самого, кто будет составлять тебе компанию на Хадака Мацури. Но вместо этого лишь зевнул, откидываясь спиной в кресло, и пока Хаширама нудил, Тобирама ничем не хотел ему помочь. — Я тебя ошарашу, наверное, милый, но мы сейчас едем в Окаяму. У Тобирамы сердце упало и в ярости дернулся глаз, он издал пронзительное, высокое мычание, больше похожее на крик отчаяния, и притих, притворяясь мёртвым. Он пораскинул мозгами, вспоминая законы родной страны, и прикинул, на сколько Хашираму можно было бы запереть в клетке за насильное участие в празднике обнажённых мужчин, а потом представил, как говорит судье: «Да, да, я добровольно сел в машину брата. Да, он предлагал мне поехать на Хадака Мацури вместе с ним. Да, я не сказал ему категоричное «нет», но он меня точно правда украл и отвёз на день обнажённых мужчин, где мы веселились несколько дней подряд, но это тоже было актом насилия». И шипел сквозь зубы, осознавая, насколько это было нелепее и абсурднее идеи Хадака Мацури. — Я вспомнил… Тобирама нервно прервал его, поддавшись сиюминутному желанию выплеснуть раздражение: — Вспомнил, что под поезд нужно прыгать, а не входить в него, родной?! — Я намного чаще вхожу в тебя, чем в поезда, поезда это не моя история. А вспомнил я, как первый раз ездил на праздник вместе с отцом. Тобирама тяжело и раздражённо простонал голосом сутулой собаки, и безнадёжно растекся по сидению, осознавая весь крах и край ситуации, в которой он оказался: в запертом на все двери фольксвагене, с братом-садистом на соседнем кресле, несущемся по ровным дорогам Японии в один из кругов ада Данте. Вряд ли Тобирама теперь сможет доверять людям. Хоть небо и рассветало, Тобирама становился всё мрачнее и мрачнее, пока уныло не завопил. Этот вопль резонировал со счастливым смехом Хаширамы в ответ: это было как лёд и пламя, как ночь и день, как крик и безмолвие, как пицца с ананасами. Тобираме пришлось согласиться. Против воли, но согласиться. Ему на ум почему-то пришли слова отца: «не хватайся трусами за корягу». Всё верно, Бутсума, лучше позор одинокого голого мужчины, чем по крупице выеденный Хаширамой мозг, где Тобирама был плохим другом, братом так себе и молодым человеком с натяжкой ниже среднего. Хоть Тобирама краем мысли понимал, что драматизировал с редким умением, потому что Хаширама не любил мозги, ни в буквальном, ни в фигуральном смысле. Он любил карбонару и ходить по квартире голым с бокалом красного вина с видом Серсеи Ланнистер. Да и осуждать кого-то было не в стиле Хаширамы. — Окей, я соглашусь на всё, что ты захочешь, а ты выполнишь любое моё условие. Как тебе такие расклады? — В пределах разумного. У первого же торгового центра Окаямы он потребовал остановить машину, и потащил Хашираму к ближайшему салону красоты: — Сделайте ему каре! — Ягнёнка… — спешно добавил Хаширама с донельзя счастливым лицом, а девушка, что встречала их у входа, с недоверием покосилась на обоих. Хаширама с готовностью прошагал к свободному креслу, перед ним накинули фартук, а Тобирама вытер капельку холодного пота, когда брат показал парикмахеру рукой чуть ниже ушей, анус сжался до отсутствия прохода в одно мгновение. Сердце Тобирамы упало. — Отрежте ему сразу голову! Этому телу не нужно голова, чтобы функционировать! Хаширама его переиграл, поэтому улыбался. А че резали полчаса они уже были у отеля, где Хаширама забронировал им номер на сутки, с видом на лес и горы вдалеке. Тобирама остался доволен, хоть и подумывал бросить Хашираму в этом лесу, или в этих горах, и узнать, правда ли, что всё плохое всегда возвращалось. Но у Хаширамы был план и он его держался, а Тобирама спрашивал, зачем ему нужно был идти в зоопарк, чтобы посмотреть на животных, когда рядом с ним был вполне дееспособный Хаширама? Ответом был шлепок по бедру и взгляд, осадивший сразу. Тобирама смотрел в чёрные глаза коалы, как в бездонную пропасть, а она смотрела в ответ и лениво жевала капусту. Вот так и начинаются глобальные катастрофы, думал Тобирама, не с грома и молнии, а с Хадака Мацури, толпы полуголых мужчин и капусты в лапах прелестной коалы. Катастрофы не вселенских масштабов, и даже не мирских, а тех, которые начинались в Тобираме и заканчивались там же, а ведь он хотел простого обычного чтобы-от-него-отъебались и банку пива под последний сезон «Фарго», а ещё лучше — две банки пива. Брат ставил вопрос ребром: — Вообще-то, я бы не выжил без головы. Тобирама всерьёз не понимал, почему голова без тела — это плохо, а голова без мозгов — обыденно и нормально, Хаширама стоял рядом и совал пальцы в рот породистой лошади, будто хотел лишиться парочки, и заставлял Тобираму задаваться этим вопросом всё больше. — Я тоже так думаю. Тогда бы я не смог сесть тебе на лицо, родной. Тобирама хотел уже пойти на Хадака Мацури, послоняться по храму в фундоши, и забыть об этом дне, как о страшном сне, который был наяву. Хаширама тоже был не против пойти пораньше, а когда пришёл, возмутился, почему это фундоши и носки в храме стоили три тысячи иен, когда в ларьке напротив… Благо, Тобирама вовремя закрыл ему рот и, с натянутой улыбкой поклонившись монаху, проходившему рядом, заплатил сам, затем не без доли радости вошёл в полупустую раздевалку, и едва сдержался от забористого комментария о Хашираме в фундоши. В храме нельзя было выражаться так, как Тобирама обычно выражался, поэтому он предпочёл описать внешний вид Хаширамы словом «восхитительно», и это было чистейшей правдой. А когда наступила церемония, Тобирама терпел, ведомый лишь одной мыслью — выжить в разгар этого великого сражения. Он выдыхал и не вдыхал — мешали сдавленные со всех сторон рёбра, и Тобирама дергался, как рыба, выброшенная на берег: ничем не повинный, он наконец чувствовал всю крохотность своей жизни под давлением чужих ягодиц на бедро, чужой пятки на большой палец, и предпочёл бы умереть до двадцати. До двадцати случайных ударов в рёбра, и одного — в голову. Вот он как раз подкосил веру Тобирамы в себя, в семейные ценности и в возможность мира во всем Мире. А Хаширама, как алкоголик, перед которым выливали на пол стакан водки, с печалью провожал взглядом палочки, упавшие в чужие руки. Они шли ни с чем обратно в отель зализывать раны, Хаширама говорил о том, как было весело, а Тобирама исступленным, испуганным взглядом смотрел куда-то сквозь асфальт, дрожал, нервно и жадно вдыхая. Он получил свою долю удачи — пережил этот день. Если это была неудача, то что тогда? А когда упал на кровать под бок Хаширамы, подумал, что всё было не так уж и плохо. Всё всегда становилось не так уж и плохо, когда оставалось позади. Как бы он ещё выбрался куда-то, если не насильно и не в тайне? Хорошо хоть не связанным и не в багажнике машины, хотя бы за это он должен быть благодарен брату. Хаширама знал Тобираму лучше, чем Тобирама знал себя. От этой мысли было приятно. — Думаешь, в следующем году стоит приехать ещё раз? Возможно, мне повезёт. — Чтобы тебе повезло, нужно поймать палочки в день обнажённых мужчин, но палочки не поймать без удачи, которую как раз даруют палочки, которые нужно поймать. Мы зашли в логический тупик из которого не найти выхода. Тобирама перевернулся со спины на живот и подполз ближе к Хашираме, опустил подбородок ему на грудь, улыбнулся. — Я хотел сказать, что тебе очень идут фундоши и я очень рад, что у тебя есть голова, и это не только потому что я могу сесть тебе на лицо. И я должен сказать тебе кое-что очень важное прямо сейчас… Тобирама пристал, проморгался, а Хаширама затаил дыхание в предвкушении, и даже прикрыл глаза, надеялся на поцелуй, казалось. — У меня вылез прыщ на ляшке, так что сегодня я не раздеваюсь и не даю. Скатившись с Хаширамы, он уставился в потолок и притворился мёртвым, но брата это не остановило и, склонившись над Тобирамой, он выцеловывал его лицо, неотрывно и долго, ещё и ещё, пока рывком не опрокинул Тобираму на себя. — Мне нравится, когда ты сверху. Твоё тело выглядит таким… Манящим? Когда ты возбуждён и напряжен. Тобирама коротко улыбнулся сомнительному комплименту, мягко опустил руку возле головы брата и опустился сам. — На самом деле я хотел сказать, что очень сильно люблю тебя и рад, что ты притащил нас сюда.