Тринадцатый-Счастливый

Игорь в печали допивает чай, устроившись на четвертой ступеньке, смотрит на меня с тоской сквозь завесу папиросного сизого дыма, и только головой качает. — Эй, старик, спускайся к нам! — рявкаю я минуте на двадцатой такого чаепития, отбрасываю ключ и тыльной стороной ладони утираю пот со лба. — Хорош рассиживаться! Вылет скоро! — Кто сказал? — удивленно спрашивает Вермандо откуда-то из кабины, что-то со звоном роняет и шипит матом на родном языке. — Мир? — высовывается наполовину и, прижав уши, зализывает прибитый палец. Кровь, мешаясь с мазутом и топливом, стекает по руке грязно-красным ручейком. — Бессмысленная это затея, господа офицеры, — качает головой Игорь. — Коршун, отступись. Ну, хотя бы во имя здравого смысла, послушай меня. Нам бы еще хоть пару техников. Ну, хоть одного бы, — старик выдыхает, раздавливая папиросу. — Не поднимем мы твою Аврору. — Нашу, — облизнувшись, твердо произносит Лаки, шевельнув пушистыми ушами. — Простите, товарищ капитан, — хмурится Игорь. — Нашу Аврору, — Счастливчик печатает каждое слово. — И мы поднимем ее, Пархомов. — Вторую неделю маемся, господа офицеры, — тяжело вздыхает техник. — Может, того бы… — Не того, — мне от досады зубы сводит, и в голосе начинает звенеть металл. — Штурмана я уже потерял. Не собираюсь по собственной глупости терять истребитель. Лаки выпрыгивает из кабины и молча проходит мимо, легко толкнув меня плечом. — Васильевич, у тебя еще чай есть? — спрашивает он негромко. — Сообрази мне, как себе. — Будет сделано, Лаки, — улыбается старик, поднимаясь на ноги. Я дожидаюсь, когда дверь с шипением закроется за техником, и только после вопрошаю, прислоняясь спиной к корпусу: — Что происходит, Лаки? — А что происходит, товарищ майор? — изгибает он рыжую бровь, рассеченную шрамом, скрещивает руки на груди, и будто специально копирует мою позу. — А это ты мне скажи, — криво усмехаюсь я. — Отвечай на четко поставленный вопрос, Вермандо. — В данный момент происходит перекур, — нагло ухмыляясь, пожимает плечами он. — В принципе, происходит ремонт, если в масштабах ангара. А вообще, происходит война — но это если в масштабах галактики. Что именно Вас интересует, товарищ майор? Я выдыхаю, мысленно считаю до трех, и чувствую, как губы сами собой растягиваются в мерзейшей ухмылке. — Ты дерзить мне вздумал, Лаки? — Никак нет, товарищ майор! — и вроде не язвит он, и не ехидничает, и… Да черт знает, что творится в башке у этого мальчишки! — Лады, разберемся, капитан? — выдохнув, предлагаю я. Детский сад, блядь, честное слово… Кто? Ну, кто это послал служить?! — Разберемся, — покладисто соглашается «Это». — Давно уж пора разобраться, — и говорит Лаки с таким видом, будто я кровное оскорбление его роду нанес, а заодно и ему лично. — Чем я обидел тебя? — решаю спросить напрямую. — Что я сделал не так опять? Ты можешь говорить по-человечески вообще? — Могу, — морщит нос он, присаживаясь на ступеньку. — И не только по-человечески. Я шестнадцать языков знаю, товарищ майор. Вот только говорить не хочу. По-моему, ты один отлично справляешься за весь экипаж Авроры. — Лаки, — стискиваю зубы, очень стараясь не рычать; пальцы чешутся. — Что? — он запрокидывает голову, и в его взгляде столько дерзости, что невозможно не восхититься. — Ты хочешь сказать что-то еще? — Я хочу, чтобы сказал ты, — секунды за три успокоившись, говорю, заставив себя разжать кулаки. — Я вас, ифарийцев, не понимаю, и не пойму, что сделал не так, пока ты не скажешь. — А тут не в ифарийцах дело, — ведет плечом он. — Ты не только их не понимаешь. Ты и людей не понимаешь толком, Коршун. А знаешь почему? — хмыкает, склоняя голову к левому плечу. — Потому что ты до охуения бестактен, и перманентно кладешь на все человеческие чувства. — А можно так, чтобы я понял? — чешу в затылке, выжидательно глядя на него. — Да пожалуйста! — Лаки подскакивает, широко раскидывая руки. — Я твой штурман! И мне по хую, что произошло со всеми предыдущими! Сейчас я с тобой в одной команде! Не Курт, не кто там был еще до него! Сейчас твой напарник я! А до тебя все никак не доходит такая простая истина, — он успокаивается разом, выдыхает, и, кажется, не собирается больше орать. — И это я еще бестактный? — хмыкаю, пристально гладя на него, молчу недолго, и Вермандо смущается. — А сам? А орать на старшего по званию? — Я не на старшего орал, — морщит нос он, отводит взгляд, а после и вовсе отворачивается. — Тут же не в непонимании дело, Коршун, тут дело в нежелании понимать, — раздосадовано выдыхает, качает головой и переводит на меня грустный взгляд огромных лисьих глаз. — Вот я тебя понять могу, в принципе, и каждый раз, да почти каждую минуту напоминаю себе, что я понимаю тебя. Что стараюсь понять. Что тебе надо время, чтобы привыкнуть и перестроиться, что не знаешь ты меня ни грамма, что я, по сути, никто тебе пока, и ты в бою меня ни разу не видел. А ты что? А ты ничего. Ты просто отказываешься видеть меня своим напарником. Знаешь почему? Потому что я тебе не нужен. Тебе нужен Курт. Вот только Курта не вернешь, Мир. Курт умер. И я буду повторять это, пока до тебя не дойдет. Пока ты не поймешь, что его больше нет, и не отпустишь, и не научишься жить дальше — вот так, без него. Я буду повторять, пока эта болезненная гримаса не исчезнет с твоей рожи, ну, или пока ты, озверев, не отправишь меня в медотсек. Хоть так, хоть эдак, но тебе полегчает, значит, меня устроит любой расклад. Мне не нужен мертвый пилот, Мирослав. А ты мертвый. Ты погиб вместе с Авророй и Куртом. И у меня нет других путей. Я или реанимирую тебя, заставив вспомнить, что ты еще жив, или сдохну сам, но рапорт писать не буду. Я никогда не сдаюсь, Мир, и никогда не отступаю. Никогда. Запомни это, — Лаки умолкает на пару секунд, прикрывает глаза и морщится, мотнув головой в сторону двери. — Сходи пригласи Игоря. Он за дверью ждет, пока мы прооремся здесь. — Ты, — хмыкаю я, поднимаясь по ступенькам. — Что? — вроде не понимает Вермандо. — Он ждет, пока проорешься ты, — спокойно объясняю, не гладя на него. — Устроил тут сцену, понимаешь ли… Лаки молчит в ответ, только острым черным когтем царапает что-то на отполированном металле ступеньки. Молчит он и позже, допивая ту вязкую мерзкую жидкость, которую ему приносит Игорь, и потом, когда экипаж Афины, задолбавшись смотреть, как мы мудохаемся, приходит на помощь, Лаки тоже молчит. Нет, он разговаривает с Игорем, смеется с Робином и спорит с Крупье, но со мной не говорит, и это… Нет, не это меня бесит. Бесит то, что я не могу определить, на себя он злится, или все-таки на меня обижается. Да, Вермандо прав, не только ифарийцев я не понимаю. Человеческие чувства и эмоции — это что-то труднодоступное для меня. После ужина мы с мужиками еще успеваем выставить экраны, но на то, чтобы отладить их, времени, конечно, не хватает. Лаки остается сидеть с Игорем, и в каюту приползает только после отбоя. Возится в санотсеке, шебаршит чем-то, чертыхается, и в итоге роняет полку. Металлический звон в тишине лупит по нервам, и я выскакиваю на звук быстрее, чем понимаю, зачем это делаю. Доходит только после, когда замираю на пороге, а Лаки, присев над осколками, прижимает пушистые уши, глядя на меня снизу вверх. — Что с руками? — спрашиваю, присаживаясь на корточки и перехватывая его за запястье. — Ничего, — Лисенок болезненно морщится и шипит, сжимая кулаки. — Лаки, — мне достаточно на него посмотреть, чтобы он понял все без слов и разжал пальцы. — Это еще что за херня? — его ладони — две сплошные открытые раны. — Я у тебя спрашиваю, капитан, что это за херня?! — Это экраны выделываются, — виновато отзывается он. — Ну, зато работают же, — и улыбается так, что у меня от этой улыбки холодок по спине пробегает. — Ты чем думал, сученок?! — меня такой волной ярости окатывает, что едва сдерживаюсь, дабы не выписать ему хорошую оплеуху. — Ты совсем ебанулся, хвостатый кретин?! Ты хоть понимаешь, что в эти руки вкладываю я сам, и экипаж Афины? Мы в эти руки свои жизни вкладываем, а ты!.. — До вылета заживет, — перебивает он, высвобождаясь из моей хватки. — И не ори так. Уровень спит. — Марш в медотсек! — сквозь зубы выплевываю я. — Живо! — Не, — качает головой Лаки. — Там три сотни лишних вопросов зададут, и в итоге Картер обязательно найдет, к чему придраться. О его любви к тебе я уже наслышан… — У нас любовь взаимная, — брезгливо морщусь я, — и мне поебать, что он предпримет. Гораздо хуже будет, если ожоги не заживут. А они не заживут так просто. — Утром посмотришь, — усмехается Счастливчик. — Все будет почти нормально, Мир. — Надо хотя бы обезболить, — решаю предпринять последнюю попытку, прекрасно зная, что она ни к чему не приведет. — Само пройдет, — отмахивается Вермандо, шевельнув лисьими ушами. — И не надо нервничать так. Я не подведу ни тебя, ни Афину. Пойми, я просто хочу быстрее закончить с ремонтом Авроры. Если чего-то очень сильно хочешь, приходится чем-то жертвовать, чтобы этого добиться — и это правильно, так должно быть. — Четырьмя жизнями и двумя истребителями? — я закипаю мгновенно. Бесит меня этот пацан. Что он видел в своей жизни? Что он, сука, видел? Он видел, как истребители целыми звеньями превращаются в облака металлолома? Как пилотов вместе с кораблями жрет антиматерия? Что он понимает?.. Он не знает, как это — осознавать, что от того, с кем ты секунду назад разговаривал, того, кого ты прикрывать должен был, того, кого тебе доверили, не осталось даже обрывков скафандра. Он не понимает ни черта, и говорит мне что-то о жертвах? Он — мне??? Щенок! — К утру все затянется, Коршун, — «Щенок» окровавленной ладонью сжимает мое запястье, и даже не морщится, словно вовсе боли не чувствует, только в глаза смотрит так, что я взгляд отвести не могу. — Иди отдыхать. Все будет хорошо, — и голос у него мягкий, очень тихий. — Верь мне. Я приберусь тут и приду. — Ты больной, Вермандо, — тяжело выдыхаю я, высвобождая запястье и поднимаясь на ноги. — Конечно, — улыбается он. — Нормальный ифариец по собственной воле не пошел бы служить. Отбой, Мир. Заснув, совершенно ничего не слышу. Ни как Лаки приходит, ни как возится, стараясь устроиться удобнее. Я на борту Авроры, и Курт что-то дурным голосом орет в эфир, но слов не разобрать, и система дуреет, и датчики разрываются. А я сделать ничего не могу, у меня вот-вот двигатели откажут, и топлива едва на скачок хватит. И Курт выдыхает тяжело, а после говорит что-то, спокойно так, с улыбкой, наверное, но уловить получается только интонацию. Подкидывает меня резко, как по тревоге. Минут пять требуется на то, чтобы отдышаться и определиться с местоположением, после я немного успокаиваюсь, сползаю на пол и сажусь, скрещивая ноги. Спокойная, умиротворенная мордашка Лисенка оказывается в полуметре от меня. Смотрю на спящего штурмана и горько усмехаюсь. Нет больше Курта, нет безбашенного экипажа Авроры. Нет штурмана, на которого можно было молиться. Осталась пара строк в личном деле и пара наград, которые не отправили сестре. Все. Теперь у меня есть только этот ушастый мальчишка, который занял место Курта, но никогда не сможет заменить моего штурмана. Осталась память, и с ней придется как-то жить дальше. — Ты чего не спишь? — Лаки медленно открывает затянутые дымкой глаза и забавно морщит нос, стараясь разглядеть красные цифры на экране над дверью. — Сорок минут до подъема, — трет мордаху ладонью, и я перехватываю его руку быстрее, чем успеваю понять, что делаю. — Курт приснился, — он не спрашивает — утверждает, и запястье из моей хватки высвободить не пытается. — Мир, — в голосе звенит еле уловимое беспокойство, а я рассматриваю нежную, гладкую кожу, скользя подушечкой большого пальца по зажившей ладони. — Коршун, ты чего? — Ничего, — отзываюсь, мотнув головой и, поднявшись на ноги, направляюсь в сторону санотсека. — Выспался. Когда выхожу из ионизирующей кабинки, так и не успев привести мысли в порядок, Лаки стоит перед зеркалом и с интересом рассматривает потемневший католический крест, ощупывая цепочку подушечками пальцев. — Что это такое, Мир? — спрашивает, глядя на меня через зеркало. — Где ты это взял? — внутри все холодеет за секунду, будто жидким азотом накачали. — На верхней полке, — пожимает плечами он. — Так что это? — Оберег, — говорю севшим голосом. — Курту от покойного отца достался. Его талисман. Он его не снимал. Ни разу до… — А потом снял, — глухо произносит Вермандо, поворачиваясь ко мне и вкладывая крест в ладонь. — Забери. Это твое. Там решишь: или родственникам вернешь, или себе оставишь. — Не хочешь забрать его? — интересуюсь, почти физически чувствуя, как металл жжет кожу. — На удачу. — Мне не нужна удача, — усмехается Лаки. — Я сам ее приношу. Похлопав меня по плечу, он уходит в кабинку, а я так и стою еще какое-то время, бездумно глядя в пустоту и сжимая в ладони чужой крестик. Приносит мой штурман удачу, или нет — я не знаю, но ему, не без помощи Робина, правда, удается как-то отладить систему, а мы с Крупье и Игорем почти умудряемся отрегулировать экраны. Выделываются они, конечно, охуенно, но, по крайней мере, система начинает реагировать на команды. Работы, само собой, остается еще масса, но мы хотя бы сдвигаемся с мертвой точки. Впереди еще диагностика и прогонка, но самое сложное мы преодолеваем быстрее, чем я рассчитывал. И, надо признать, значительно легче. Дело не только в том, что нам помогают Крупье с Робином. Нет. Лаки тоже оказывается не настолько безнадежным. Он понимает, что делает, и очень неплохо разбирается в программировании. Лучше, чем я, но хуже, чем Курт. Я понятия не имею, как Лаки в бою, но здесь он показывает себя с выгодной стороны. Аврора, из груды металла, постепенно снова превращается в истребитель. Оживает. И это вызывает упоительный, почти детский восторг. Где-то внутри начинает слабо шевелиться что-то полудохлое, почти задушенное мной, но, видно, все-таки недобитое. Что-то, смутно напоминающее надежду. Если Счастливчик способен вернуть Аврору к жизни, возможно, у него так же получится и со мной.