Забыть - чтобы вспомнить

Батареям приходит пиздец где-то между Энском и каким-то Мухосранском на второй день пути. В целом — красота. «Степь да степь кругом, путь далек лежит…» Среди этой степи раздолбанная дорога, на дороге наша додыхающая развалюха, из-под капота которой валит пар, и Макс, с озадаченным видом в этот пар вглядывающийся. На горизонте маячат полуоблезлые березки да тополя, кругом только зеленеющая трава и низкое серое небо, а до ближайшего города пилить и пилить. Охуенно, что тут еще скажешь… Сигареты у нас закончились на восьмой день, после побега из Свердловска, и сказать, что без никотина Максим стал несколько дерганным — это ничего не сказать. Я обхожусь нормально, а вот он, нервный без того, кажется, скоро на людей кидаться начнет. Учитывая, что на множество километров вокруг ни души, кроме меня, несложно представить, на ком Наумов будет отрываться. Но, если на то пошло, отрываться будет не только он… Круговорот энергии в природе. Мне тоже несладко, что, правда, по другой причине. Воду после очищающих таблеток пить невозможно. То есть, возможно, конечно, без воды мы бы долго не протянули, но она никакая. Ею невозможно напиться. Максим пьет — и ему нормально. А меня почти подташнивает. Я уже и кипятить набранную из ручья пробовал, и кругами возле неочищенной ходил, за что получил в бубен и был отруган. Настроения и так никакого, пить хочется, Наумов злобный рядом матерится, да еще и пар из-под капота валит, а до ближайшего города, поселка или мотеля, в лучшем случае, полдня мудохать, наверное. Самое время встать посреди дороги, раскинуть руки и волком завыть. Полнолуние, что ли?.. Воздух становится прохладнее, скоро солнце сядет. Глубоко вдыхаю, прикрываю глаза и подставляю лицо прохладному осеннему ветру. Считаю до десяти и обратно, выдыхаю и поворачиваюсь к Максу, вознамерившись прощупать почву. — Что скажешь? — негромко осведомляюсь, опираясь на крышу. — Каков твой вердикт? — Пиздец, — емко отвечает Наумов. — Дальше топаем пехом. — Докуда? — решаю уточнить я, так, на всякий случай. — До заката, — пожимает плечами он. — И лучше поторопиться. Чем ближе мы к городам, тем их больше. Если не поспешим, точно сожрут. Только тяжко вздыхаю и, подхватив рюкзак, плетусь следом за бодро шагающим по дороге Наумовым. Машина остается позади, а впереди только степь, полоса желтеющих деревьев, сливающаяся с темным низким небом, дорога и простор. Какие-то птицы, парящие над головой, издают странные полузадушенные звуки, завывает ветер, таская по раздолбанному асфальту пыль, шелестит трава, пригибаясь к земле. Пустынно. На душе как-то муторно. Паскудно. Будто жрет что-то изнутри. Медленно, с удовольствием, отдирая кусок за куском. Эта мерзость совсем рядом. Я знаю, что она здесь, но разглядеть все не получается. Знаю так четко, как и то, что следующий рассвет уже не будет таким, как предыдущий. Знаю, хотя не могу объяснить. Жду чего-то неотвратимого, даже усмехнуться хочется. Горько. До полуразрушенного старого мотеля у обочины мы добираемся почти в сумерках. Солнца давно не видно, и только тучи яркими малиновыми полосками раскрашивают темное небо на горизонте. Лес по обе стороны от дороги дышит ночной осенней прохладой. Туман низко стелется по земле, окутывает стволы берез и заполняет собой выбоины в асфальте. Максим останавливается около линялого рекламного щита, прикрывает глаза, глубоко вдыхает и, присев на корточки, прикладывает ладонь к земле. Слушает. После выпрямляется, вглядывается в темноту — куда-то вдаль, в верхушки деревьев — и кивает на полуразрушенное здание. — Пойдем, — смешно морщит нос и качает головой. — От тебя снова кровью тащит. Дрянь дело, — почти шипит, почти злобно. — От меня ни на шаг, — заявляет безапелляционно, и достает оружие. Мерзкий характерный гул свидетельствует о проверке заряда батарей. — Макс?.. — осторожно начинаю я, прислушиваюсь, присматриваюсь, но не могу понять, что его так насторожило, вокруг будто и нет никого. — Наумов, ты по кому лупить собрался из двух стволов? — Князь, держись за спиной, — отзывается он, и в голосе слышна усмешка. — Я говорю закрыть глаза — ты их закрываешь. Вопросы? — Почему? — только и выдавливаю из себя. Вдохнуть нормально не получается — словно гранитная плита на грудь давит. — Потому что мне не нужен слепой спутник, — произносит Максим, делая первый шаг в направлении здания. Качаю головой и следую за Наумовым, стараясь ступать бесшумно, но ничего не получается, и только через пару шагов осознаю, что рукоятка ножа приятно холодит ладонь, но не понимаю, когда успел достать оружие. Порыв северного ветра ерошит волосы, пробирая до костей колким холодом, и приносит с собой отвратительный сладковатый и смутно знакомый запах. Макс глухо фыркает себе под нос, мотая головой. Морщится, наверное. — Чем повеяло?.. — почему-то шепотом осведомляюсь я, на что получаю только предложение захлопнуться. Жестом, разумеется. И тут до меня доходит: повеяло мертвечиной, вот что это за отвратительный сладковатый запах — запах разложения, гниющей плоти и запекшейся крови. К горлу незамедлительно подкатывает тошнота. В свисте холодного осеннего ветра и шорохе редкой листвы слышатся отзвуки чего-то постороннего. Где-то трещит ветка, кажется, воет какой-то зверь, когда Макс, пнув криво висящую на проржавевших петлях дверь, делает шаг во тьму вестибюля. Это происходит мгновенно и настолько неожиданно, что я даже не успеваю ничего понять. Наумов толкает меня в темный угол около пыльной администраторской стойки. Под подошвами ботинок трещат осколки стекла, песок и обломки трухлявой древесины — и не различить, под чьими. Я приземляюсь на пол, попутно хорошенько приложившись о стойку левым локтем. Откуда-то из тьмы раздается глухой утробный рык, даже больше смахивающий на многоголосый вой. Максим резко разворачивается на пятках, заслоняя меня спиной, и темень вестибюля раскрашивается яркими синими вспышками за секунду до того, как неведомое существо из мрака, ощерившись, летит на Наумова. Лучи, вспыхивая, разрывают темноту. Треск ломающегося дерева, скрежет когтей, голодный животный вой, визг, грохот и глухой мат сливаются воедино, образуя жуткую какофонию. Кажется, весь мотель стонет, как живой. Клыкастая дрянь замертво падает в пыль в нескольких метрах от меня, и, приглядевшись, я с ужасом отшатываюсь, впечатываясь лопатками в покрытую плесенью стену. На полу человек. Почти человек. Почти такой же, как мы. Женщина, одетая в изодранные вылинявшие лохмотья. Череп весь в залысинах, местами покрыт старыми заскорузлыми ранами, неопределимого цвета волосы сбились в клобук с запутавшейся листвой и обломками веток, кожа серо-синяя, вся в непонятных язвах и кровоподтеках. Кажется, передо мной лежит не только что убитый человек, а уже давно разлагающееся тело с выцветшими почти до белизны радужками, неестественно выдвинутой челюстью, двумя рядами бритвенно-острых зубов, выпирающими сквозь истончившуюся синюшную кожу ребрами, и пучками пальцев, стертыми до кости. Тошнотворный запах разложения настолько сильный, будто весь мотель пропитался им насквозь. Будто намертво въелся в полуразваленные стены, арматуру, старые двери, скрипучие паркетные доски и оконные рамы, скалящиеся осколками пыльных стекол. Из-за него не продохнуть. Он мешается с солоноватым запахом сворачивающейся крови, горелой плоти, пыли и пластика. И я просто теряюсь во всем этом, в первые секунды даже не представляя, что нужно делать. Картинки, одна за другой, всплывают в сознании: выжженный поселок, косички, платьице в горошек, пепелище и кровь. Тошнота накатывает волнами, потому машинально зажимаю рот ладонями, стараясь хоть как-то справиться с ней. Перед глазами туман, а может, дым — не знаю. Наумов лупит во тьму из двух стволов, так быстро и виртуозно, что я не успеваю следить за его движениями. Темень на эти действия отзывается хрипами, скрежетом, болезненным воем и утробным рычанием. Нечеловеческим. Глаза постепенно привыкают к темноте и ярким синим вспышкам, пускай пелена и никуда не девается. Шум словно стихает, уходя на второй план, хотя умом прекрасно понимаю, что на самом деле это не так. Эти твари, выползая из темноты, постепенно сужают кольцо вокруг нас. Все они как одна: грязные, оборванные, полуразложившиеся, клыкастые и очень голодные. И, на первый взгляд, давно мертвые. Так давно, что логика отчаянно вопит: «Они не могут оставаться на ногах!» А они все ползут, вопреки логике и здравому смыслу. Подбираются ближе, одна за другой, как изголодавшееся зверье на запах свежей, еще теплой крови. Максим все стреляет и отчаянно вертится. Какая-то часть сознания подсказывает, что батареи скоро прикажут долго жить, уж больно запах перегретого пластика отчетливый. Стреляет метко, исключительно в головы, хотя точно не целится — слишком быстро все для этого. Шатающиеся тела с болезненным воем падают, дергаются в предсмертных конвульсиях и застывают в пыли, пачкая паркетные доски темной густой кровью, а новые, выползая из темноты, тянутся к нам. Шатаясь и покачиваясь, ползут, идут просто по трупам, так что слышен треск ломающихся костей, мерзкое чавканье и хлюпанье густой крови. Целенаправленно сжимают кольцо, но не бросаются, что даже несколько странно. В какой-то момент приходит понимание, четкое и ясное, несмотря на всю абсурдность ситуации: нас просто сожрут. Живьем. Стоит только Наумову чуть ослабить бдительность, чуть снизить скорость реакции. А ведь Макс просто человек. Он тоже ошибается и тоже устает. Секундное промедление — и мы станем обедом для какой-то давно остывшей полуразложившейся мерзости неизвестного происхождения. Руки дрожат, сердце колотится где-то в горле, кровь стучит в висках, и уровень адреналина, наверное, зашкаливает. Паника подбирается настолько близко, что впору заорать, представив, как эта дрянь, урча и порыкивая от удовольствия, отдирает от наших тел еще теплые куски свежего парующего мяса. Нет… Нет-нет-нет! К черту, к дьяволу все это! Я не хочу умирать! Очнись, Шурка! Все обрывается в один миг. Сердцебиение замедляется, дыхание выравнивается, дрожь покидает тело, а сознание становится, как никогда, кристально-чистым. В голове раздается странный, до боли знакомый звук, напоминающий щелчок затвора, и начинается обратный отсчет. Пять — металл и пластик приятно, привычно ложатся в ладони, и успокаивающе холодят кожу. Четыре — глаза на миг закрываются, легкие наполняются спертым, отвратительно пахнущим воздухом, а губы растягиваются в кривой предвкушающей усмешке. Три — поднимаюсь, абсолютно не чувствуя ни ломоты в теле, ни боли в стертых ногах, и распрямляю плечи. Два — в несколько широких шагов оказываюсь рядом с Олегом — спина к спине, как раньше, как всегда — привычно, знакомо и до одурения хорошо. Вместо крови — адреналин по венам. Один — запуск диагностики, красная вспышка светодиода, пошел заряд батареи, деления на экране загораются одно за другим, все, до последнего — на миг прикрываю глаза, выдыхаю и слышу характерный щелчок, размыкая ресницы — огонь. Олег что-то орет охрипшим голосом, оголодавшая нежить воет и падает на паркет, как подкошенная. Живых нет — есть подвижные мишени. Я не знаю, сколько это продолжается, не знаю, откуда они берутся, но все ползут и ползут, и конца-краю этому не видно. Движения доходят до автоматизма, хотя не скажу, что отличаюсь большой любовью к лазерному оружию или высоким мастерством в обращении с ним. Перед глазами плотная красная пелена, стреляю, не глядя. Полудохлая мразь все ближе и ближе. Скрипит паркет, трещат балки, и стонет, кажется, само строение. Глухой стук, с которым на пол падает оружие у меня за спиной, и хриплое «Бля!» Олежки — для них как сигнал к действию. Они бросаются все разом. Сворой. Утробно рыча и шипя, оскалив острые пожелтевшие зубы. В сознании все смешивается. От усилившегося запаха мертвечины к горлу подступает тошнота, щиколотку и запястье обжигает волной боли, кто-то хрипло орет: «Глаза!» — Олег ли, Максим — не понять — и яркая вспышка света рвет в клочья темноту, после чего раздается многоголосый душераздирающий вой. Пелена спадает сама собой. Ощущение реальности накатывает волнами. Мотель больше не скрипит и не стонет, никто не скрежещет по стенам когтями, никто не подползает из темноты. Только запах разложения да гари кажется слишком сильным. Слишком, но не настолько, чтобы не разобрать за ним восхитительно мягкий, знакомый запах грозовой свежести, мешающийся с аппетитной, совершенно другой сладостью. Открываю глаза и окидываю пространство взглядом. Трупами устелен весь пол вокруг. Они лежат друг на дружке, распластанные на паркете и прислоненные к стенам. Теперь тела покрыты еще и обугленными запекшимися ранами, волдырями, смахивающими на ожоги. Наумов сидит на полу, прислонившись спиной к регистрационной стойке, зажимает рот ладонью и бездумно смотрит на меня серебристо-лунными, нечеловеческими глазами с узкими звериными зрачками. С ужасом и отчаянием смотрит. Я никогда раньше не замечал у него подобного взгляда. — Макс… — голос скрипучий и чужой, горло саднит, будто абразивного порошка нажрался. — Ты чего?.. — Ну нахуя ты высунулся?.. — ни грамма раздражения — только отчаяние, усталость и безысходность. — Я же сказал держаться за спиной. — Я и держался, — пожимаю плечами и пытаюсь встать с пола. Щиколотку словно раскаленными спицами пронизывает. Душу рвущийся наружу стон и рефлекторно тянусь к ней, на что запястье незамедлительно отзывается пульсирующей болью. Доходит только теперь, когда в полумраке удается разглядеть две темные вязкие лужи на паркете: меня покусали. Не просто покусали — до костей, наверное, достали. Как по хорошему шмату мяса не оторвали — остается загадкой. — У тебя двенадцать часов, — в голосе Наумова ни единой эмоции, только безграничная усталость. — После ты станешь таким же, как они. Вирус будет медленно распространяться по организму: сразу заражение крови, изменения в строении челюсти, некроз тканей, замедление сердцебиения и кровообращения, эмболия легких и, в итоге, смерть, — он говорит так спокойно, ровно, будто таблицу умножения рассказывает, а я чувствую, как дрожь волнами растекается по телу от каждого слова. — Сердцебиение возобновится через какое-то время, когда в тканях головного мозга начнутся необратимые изменения. Иными словами, это уже будешь не ты. Не человек в принципе. Потому… — тяжело вздыхает, на мгновение прикрывает глаза и облизывает пересохшие губы. — Потому я спрошу лишь раз: в сердце или в голову?