Забыть - чтобы вспомнить

— В сердце, — поразительно спокойно отзываюсь я и встаю с пола, наплевав на боль в прокушенной ноге. Поднимаю отброшенное оружие Максима, пищащее о минимальном заряде батареи, и медленно ковыляю к стойке, а в голове ни единой мысли, ни одной — звенящая пустота. Присаживаюсь на жалобно скрипящие паркетные доски, улыбаюсь, выдыхаю и вкладываю в холодную ладонь Наумова пистолет, накрывая дрожащие пальцы своими, заставляя сжать. — Только не промахнись, — морщась от боли в запястье, расстегиваю куртку, перехватываю холодное дуло и прижимаю слева к груди. — Вопрос в другом: сможешь ли? Наумов молчит, а я только улыбаюсь и не закрываю глаза. С гулом идет диагностика. Вдыхаю и выдыхаю, готовясь к неизбежной, пусть и мгновенной боли. Раздается щелчок — и ничего не происходит. Батарея приказала долго жить. — Пойдем, — Максим встает и протягивает мне руку. — Найдем комнату, пока разбежавшаяся нежить не оклемалась и не вернулась поживиться. — А как же… — развожу руками и фыркаю; хочется смеяться. — Широкий жест милосердия? — Заткнись, — тихо советует Наумов, недобро прищурившись. — Не судьба. Ты милосердия не заслужил. — Ты просто не можешь прострелить мне грудную клетку, — усмехаюсь и, ухватившись за протянутую ладонь, поднимаюсь с пола, но чуть не падаю, когда прокушенная нога отзывается вспышкой острой боли. — Бля! — реакция Макса просто поразительна. Он молниеносно обхватывает меня за поясницу и притягивает к себе, не позволяя грохнуться, на что потревоженная нога мгновенно отзывается жгучей тянущей болью. Теплом и чужим запахом окутывает, словно невидимой тонкой вуалью — так привычно, знакомо и естественно. Прикосновения почти обжигают даже через два слоя ткани, но высвобождаться из рук Наумова мне совершенно не хочется. Слишком привычная и успокаивающая близость, слишком теплое дыхание на губах, слишком хочется обхватить его за шею, притянуть ближе и поцеловать, благополучно игнорируя обещание повесить сушиться на березке, и останавливает только то, что не знаю, как распространяется вирус, из-за которого меньше, чем через двенадцать часов, я перестану быть человеком. — Ага, — Максим непозволительно близко, у него низкий, непривычно хриплый голос, и совершенно пьяный взгляд дымчатых глаз, теряющий точку фокусировки. — Угадал. И я не могу понять, что с ним, отчего его так ведет, но спросить не успеваю, потому что Макс подхватывает меня на руки и под глухой матерный вой пополам с возмущениями, тащит наверх по трухлявым скрипучим ступенькам, шагая просто по трупам. Под подошвами ботинок что-то хлюпает и чавкает, но смотреть туда не рискую. Сейчас бы самое время вырубиться, просто потерять сознание от болевого шока, и катись оно все к чертям, но нет. Несмотря на ноющую боль и ломоту во всем теле, на обморок и намека нет. Более-менее уцелевшая комната обнаруживается за третьей от лестницы, обшарпанной дверью с проржавевшими и покосившимися цифрами. Наумов открывает ее пинком, принюхивается и шагает внутрь, спокойно, будто точно знает, что ничто не выпрыгнет из темноты. Придерживает за плечи, одним движением сметает на пол все с прикроватной тумбочки и усаживает меня не нее. — Постарайся не дергаться, — все так же хрипло произносит он, выдергивая пояс из шлевок, не разрывая зрительного контакта, смотрит на меня, и я понимаю, что его глаза люминесцируют, серебрятся мягким лунным светом, совсем не по-человечески серебрятся. — Посиди, — просит, перетягивая мне ногу. — Я быстро, — срывает с волос косынку, которой до этого была завязана коса, и перевязывает мне запястье, тянет за пальцы и накрывает пятнистый лоскут моей же ладонью, заставляя прижать. — Жди, — разворачивается так стремительно, что я ни спросить, ни возмутиться не успеваю, и уходит во тьму да копоть коридора. Не знаю, где и сколько ходит Наумов, время, кажется, для меня просто замедляет течение. Сижу на этой тумбочке, только теперь понимая, что ноет все тело, просто ломит, суставы выкручивает так, что на стены лезть хочется. Кровь медленно струится между пальцами, стекает по руке и, капая на пыльный пол, образует комочки буроватой грязи. Косынка пропиталась насквозь, но зато прежнего жжения уже нет, ничего нет, словно там и не рана вовсе. Только теплая вязкая жидкость, струящаяся по пальцам и наполняющая помещение своим металлическим запахом, напоминает, что это не так. Стягиваю липкий лоскуток и отшвыриваю его на пол, с интересом глядя сквозь мрак на искусанное запястье. Кожа местами потемнела и опухла, следы от зубов видны невероятно отчетливо, а кровь все течет. Смотрю на это, но тошноты не чувствую — только головокружение и слабость. Глубоко вдыхаю и, не думая, подношу к губам прокушенное запястье. Это происходит на автопилоте, без единой задней мысли. Кровь — солоноватым металлом на языке. Наверное, стекает по подбородку, пропитывая ткань куртки и пачкая футболку, но какая уже разница?.. Максим, пыхтя и матерясь, затаскивает рюкзаки в комнату как раз в тот момент, когда я заканчиваю увлеченно слизывать багровые потеки с искусанной руки. Он только тихо хмыкает, наверняка, вопросительно изгибая бровь, и то ли роняет, то ли бросает свою поклажу на пол. — Вить?.. — тянет несколько удивленно, щуря серебристо-лунные глаза. — Что ты делаешь? — А?.. — облизнувшись, замираю, как нашкодивший кошак, жрущий сметану просто из кувшина в хозяйском погребе, и перевожу на Макса, вероятнее всего, несколько виноватый взгляд. — Бля… — глубокомысленно изрекает Наумов, изображая картинный фейспалм, подхватывает рюкзак и, проследовав мимо меня, направляется к здоровенной и кошмарно пыльной кровати. Сдирает покрывало и вытряхивает содержимое рюкзака на старые простыни. Находит и врубает фонарь, плотнее задергивает шторы, закрывает дверь, подпирая ее туалетным столиком, и уползает куда-то в темнеющий дверной проем, расположенный в левом углу комнаты. Молча сижу и слушаю, как фыркает кран, скорее всего, плюясь ржавой застоявшейся водой, как матерится Максим и гремит что-то металлическое, падая на грязный кафельный пол. Облизываюсь и только теперь понимаю, что все движения Наумова казались слишком медленными, что скорость его речи какая-то непривычная сейчас, что звук воспринимается сознанием не так, как раньше… Это что же получается?.. Я уже начинаю меняться? — Иди сюда, — говорит Наумов, выйдя из ванной и пристроив на полу около кровати какой-то жуткий таз с отвратительно воняющей водой. — Ну? — скрещивает руки на груди и вопросительно взирает на меня. Пожимаю плечами и встаю, забыв о ремне, нога тут же отзывается острой болью, я почти падаю, но Максим успевает ухватить меня за ткань куртки на лопатках, и утаскивает на кровать. Молча находит аптечку среди вещей, молча вытряхивает подушку из наволочки, разрывает ткань на лоскуты, так же молча садится просто на пол, в пыль, по-турецки скрещивает ноги и принимается стягивать с меня ботинки. Первый — легко и просто, но, стоит ему только коснуться второго — и я начинаю выть, стонать, кусать губы и скрежетать зубами. Боль просто адская, пульсирующая и тянущая одновременно. Ощущение такое, словно ногу в кипящую лаву опустили. Хочется зарычать и отскочить, свернуться калачиком, забившись в угол, и чтоб не трогали, просто не трогали… Я прекрасно понимаю тех тварей, которые скребли когтями по стенам. Сейчас сам готов им уподобиться. Жжет, так жжет, что с ума сойти можно. Перед глазами темные круги расплываются. Просто выпадаю из реальности, теряюсь, уходя в какое-то место, существующее вне времени и пространства. Кажется, ору, запрокидывая голову, скребу по чему-то короткими ногтями, ломая их до живого, матерюсь, зову кого-то — не знаю. Как и не знаю, сколько времени проходит, прежде чем обнаруживаю себя на перемазанных кровью простынях, намертво вцепившимся в плечи Наумова, восседающего поверх моих бедер и, похоже, сосредоточенно перевязывающего щиколотку. — Хватит брыкаться, — почти рычит он, а я хмурюсь, глядя на его лопатки, обтянутые пятнистой тканью куртки, да темную, тяжелую косу, спадающую на спину. — Я пытаюсь помочь, так что заткнись и терпи. — Зачем? — с глухим стоном вопрошаю сквозь стиснутые зубы. — Потому что мне так хочется, — ведет плечом Максим. Голос совершенно не выдает эмоций. — Я же все равно умру, — каждое слово дается с невероятным трудом и зубным скрежетом. Больно. Просто больно. Тугие бинты сдавливают, и хочется орать. — Если я не помогу, ты сдохнешь быстрее. — Ты же собирался пристрелить меня, так что остановило?! — нервы сдают почти сразу же, стоит только вслушаться в эту абсолютно спокойную интонацию. — Заткнись и попробуй расслабиться, — Наумов закрепляет бинты, и поворачивается, оказываясь ко мне лицом. — Легко сказать, — стону, чувствуя, как по вискам пот катится. — Тебя эти твари не кусали! — Заблуждаешься, — невесело усмехается Максим, тянется к моей скуле, легко, нежно ее очерчивает подушечками пальцев, скользит по сонной артерии, склоняется ниже, так что пряди темной челки щекочут, спадая мне на лицо, и почти соблазнительно шепчет: — Отдохни. Какая-то слабая мысль-догадка мелькает где-то на задворках. Темнота смыкается над головой, полностью поглощая меня, утягивая в свои пучины. Сознание возвращается чертовски медленно и неохотно. Сначала приходят чистые ощущения, пока без способности связно мыслить. Кровь, кажется, кипит в венах. Тугие повязки давят на щиколотку и запястье. Больно. Просто больно, и даже не получается разбить эту боль на составляющие. Пахнет какой-то пряной травянистой мазью, пылью, кровью, гарью, немного — больницей. А еще — чем-то сладким, грозой и перегретым пластиком. Все тело будто свинцом налито — глаз не открыть, не пошевелиться, не встать. Да и не хочется вставать. Лежу на чем-то теплом, пусть и не очень мягком, но вкусно пахнущем, этот запах только немного портит что-то постороннее: дым, пыль, кровь — не разобрать. В горле пересохло, во рту металлический солоноватый привкус, губ не разлепить, наверное, искусал, и они запеклись, покрывшись коркой. Но не все так плохо. Я еще жив, и пока человек, а больше ничего и не надо. И боль — только доказательство этому. Помимо нее есть все-таки и другие ощущения. Так восхитительно тепло и, вопреки здравому смыслу, спокойно. Странное, но приятное ощущение, что кто-то лениво перебирает мне волосы на макушке, не дает покоя. Закрадывается догадка, но она, абсолютно точно, совершенно абсурдная. Надо убедиться… Соскребаю в кулак остатки силы воли, мысленно уговариваю себя открыть глаза и стараюсь повернуться. Ногу словно раскаленной спицей прошивает от пятки до колена. Стон вырывается сам собой, даже не понимаю, как губы разлепить получилось, глубоко вдыхаю и распахиваю глаза, непроизвольно подаваясь вперед. — Тихо, — Максим перехватывает меня за плечи и возвращает в горизонтальное положение. — Не дергайся, придурок. Больно же. Я знаю, — только теперь осознаю, что упираюсь затылком в его колено, обтянутое пропахшей дымом, пятнистой тканью. У Наумова растрепанные волосы и полоска сажи на щеке, царапина на скуле и странная пустота в серебристых глазах, завораживающе мерцающих в синеватом свете. Руки и немного подтянутые рукава куртки перепачканы подсохшей кровью, пальцы подрагивают, и я чувствую это, когда он машинально заправляет мне за ухо одну из прядей неровно обкромсанных волос. — Макс, — зову совсем тихо, голос — как шорох сухой осенней листвы — почти неразличим. — Максим, — извернувшись, здоровой рукой перехватываю его за запястье, вынуждая прекратить эти механические, странно давящие на психику движения. — Перестань. — Лады, — кивает, но высвободив запястье, запускает пальцы в волосы на моей макушке, да так и замирает, как робот, у которого вышел срок эксплуатации. — Только не дергайся. — Часа два прошло, да? — сипло осведомляюсь, окинув комнату взглядом. Оказывается, мы оба на кровати. Макс упирается лопатками в холодную стену, сидит так, вытянув ноги и не сняв ботинки. Простыня в темных пятнах, кругом ошметки бинтов, на подушке справа пистолет и несколько запасных батарей. И среди этого всего я, поперек кровати, лежу затылком у Наумова на коленях. Никогда не думал, что сдохну так: в пыльной, старой, грязной комнате заброшенного мотеля, где-то посреди зоны отчуждения, кишащей злобными кровожадными тварями, не зная, ни где мои родители, ни где конкретно сам нахожусь, и не видя смысла говорить о чем-то своему же собственному брату. Почти не больно и даже немного смешно. Просто уже все равно. — С момента укуса — почти четыре, — у Наумова хриплый, низкий голос, но не такой, как там, в вестибюле. — Лучше закрой глаза и отдохни. — Зачем? — получается пожать плечами, почти не поморщившись. — Я все равно сдохну через восемь часов. А так, может, хоть перед тем узнаю что-то, м, братишка? — почти усмешка, почти лукавая. Но, наверное, не дотягиваю. — Заткнись, Вик, — устало просит Максим, прикрывая эти восхитительные, почти светящиеся глаза. — Просто заткнись. — Эй, — зову, дотягиваясь до его лица, стираю подушечкой большого пальца сажу со щеки, но ладонь со скулы убирать не спешу, — что тебя остановило? — Ты о чем? — Макс вздрагивает и с очень натуральным непониманием смотрит в глаза, машинально накрывая мою руку своей теплой ладонью, но не учитывает, что смертника не проведешь. Я знаю, что он понял. — Ты не можешь верить в судьбу, — криво усмехаюсь, чувствуя, как губы неприятно покалывает. — В нее верят только слабаки и мученики. Ты не такой. Потому я спрашиваю еще раз: что тебя остановило? Что такого ты увидел в моих глазах в тот момент? Скажи. Ты все равно ничего не теряешь, а мне жить осталось считанные часы. Не хочу подыхать, так и не зная ответов. — Значит, не подохнешь, — ведет плечом Наумов, аккуратно отстраняясь. — У меня нет ответов на все твои вопросы. Потому живи, пока не найдешь их сам. — Что за бред? — нервный смешок непроизвольно срывается с губ. — Ты же сам сказал… — Я не генетик и не вирусолог, — довольно раздраженно перебивает Максим. — Всего лишь лаборант, помнишь? Мало ли что я там сказал… — Но эта дрянь убивает меня, — говорить почти легко, — и я это прекрасно чувствую. Не хочешь ответить на мой предыдущий вопрос, тогда хотя бы скажи, от чего я сдохну. Я знаю, что ты знаешь. Не находишь, что тоже имею право знать, что жрет меня изнутри? От чего умру. — Ты не умрешь, — хмыкает Макс, покусав обветренные и потрескавшиеся губы. — Ты будешь жить. — Это ты прочитал в моих глазах там, внизу? — решаю уточнить, ну, так, просто, и понимаю, что хочется смеяться, но изо всех сил стараюсь удержать улыбку, растягивающую губы. — Посмейся, раз тебе смешно, — тяжело вздыхает Наумов, снова начиная медленно, отстраненно перебирать мои волосы. — Но это почти так и есть. Я не читал. Просто увидел. Эта дрянь так действует на людей, что радужка почти мгновенно меняет цвет, стоит заразе только попасть в кровь, а в процессе прогресса и вовсе выцветает, но это тебе знать ни к чему. Твои глаза такие же, как прежде. — Что это значит? — искренне недоумеваю я. — Много чего, — хмыкает Максим, криво ухмыляясь. — Но, самое важное и нужное: думаю, твой организм неподвержен вирусу, в крови есть антитела, которые сейчас с ним борются. Врать не стану, будет больно. Очень больно, и укусы долго заживают, после остаются памятные отметины. Но ты будешь жить — и это самое главное. А сейчас заткнись, успокойся и поспи. Помоги своему организму побороть эту дрянь. — От тебя пахнет кровью, — тихо произношу я, все-таки прикрывая глаза; вспоминается недавно мелькнувшая мысль догадка. — Не моей — твоей. Тебя тоже покусали? — Как давно ты различаешь нашу кровь по запаху? — буквально чувствую, как Наумов напрягается всем своим естеством, и только улыбаюсь, склонив голову к плечу. Надеюсь, он не заметит этой улыбки. — Давно, — даже если не заметит, по голосу все слышно. — И не только это. — И когда ты собирался мне сказать? — весь Макс — как натянутая струна. И чувствовать это почему-то до ненормального приятно. — Никогда, — пожимая плечами, слабо улыбаюсь. — Это просто еще одна из комплекта моих странностей. Думал, тебе знать необязательно. Но, заметь, на твой вопрос я уже ответил, а ты все еще не ответил на мой. Не переводи стрелки. Тебя покусали? — Херня, — отмахивается он. — Да или нет? — не сдаюсь я. — Да, — помолчав немного, устало отзывается Максим. — Но это уже не в первый раз. — И ты все еще жив?.. — я не в том положении и состоянии, чтобы язвить и ехидничать, прекрасно понимаю это, но так и прет — не удержаться. — Вот те на! Чудеса, да и только! — Сарказм неуместен, — болезненно морщится Наумов, приподнимает меня за плечи и, устроившись удобнее, возвращает на прежнее место. — Я думал, ты давно все понял сам. — Понял — что? — в голосе настолько искреннее недоумение, что я даже сам поражаюсь. — Вирус опасен только для людей, — будто это нормальное, привычное дело, отзывается Макс, и даже плечами пожимает. — Думал, ты уже понял, что я не человек. — Как — не человек? — не то чтобы я не догадывался, просто стоит уточнить. — Ты о чем? — Стараниями моей ебанутой на науке мамочки, — с отвращением морщится, отворачивается на секунду, и, даже кажется, борется с желанием сплюнуть на пыльный пол. — Не совсем человек, — все же хмыкает, совладав с собой, — моя ДНК несколько отличается от той, которую принято считать человеческой, но это не страшно. Как думаешь, может, потому что ты такой же, как и я? — ему же секунду назад было практически физически больно, и откуда теперь столько ехидства?.. — Вот только одному удивляюсь… — Макс улыбается криво, выдыхает, и какое-то время молча сидит, словно прикидывает что-то в голове. — Если бы ты действительно был из наших, я бы почуял, по запаху всегда слышно, а ты не пахнешь — странно, — глубокомысленно изрекает, задумчиво глядя во тьму и медленно перебирая мне волосы на макушке. — Я… — честно стараюсь подобрать слова, но на ум ничего дельного не идет, потому решаю говорить, как есть. — У меня не укладывается все это в голове. Как?.. Как Лада могла, она же мать?! — возмущения в голосе столько, что Наумов даже слабо, но очень тепло улыбается, фокусируя взгляд на моем лице. — Она не мать, — с горечью хмыкает и, прикрыв глаза, машинально поглаживает меня по голове. — Она — ученый. И никогда не воспринимала меня как ребенка. Всегда считала родного сына не более чем последствием неудачного эксперимента, — у него такое выражение лица, что хочется, наплевав на боль, просто податься вверх и обнять, прижать к себе, но, боюсь, Наумов воспримет все, как всегда, неправильно. — Думала, что где-то в расчетах ошиблась, всякий раз, когда я влипал в очередную историю. Так-то, — выдыхает и очень старается жизнерадостно улыбнуться, вот только у него паршиво получается, пусть голос и звучит почти бодро. — Не удивляйся. У нас всегда были такие отношения. Ты как-то побледнел, — удивленно и несколько обеспокоенно сообщает Макс, глядя на меня. — Воды не хочешь? — Нет, — качаю головой и решаю, что стоит убедить его, пока не придумал себе всякого бреда. — Максим, я — человек. — Ну конечно, — хрипло смеется он, по-детски запрокидывая голову. — Если бы ты был человеком, в организме уже начались бы необратимые изменения, которые способен заметить даже любой обыватель, не имеющий никакого медицинского образования, — говорит без единой нотки недавнего веселья. — Но изменений нет. Задумайся над этим, Витя. — Я не хочу, — честно признаюсь, отрицательно мотая головой и отводя взгляд. — Тогда заткнись и спи, — на выдохе советует Максим. — Помоги своему организму победить эту заразу. — Заткнусь, — обещаю в ответ, для верности даже кивнув пару раз. — Но сначала я хотел бы узнать, откуда она взялась. Я ведь знаю, что ты что-то знаешь. Расскажи мне правду, Макс. — А тебе она нужна, эта правда? — скептически изгибает бровь он. — Если спрашиваю, значит, нужна, — твердо отзываюсь я. — Ты расскажешь? — Ну, тогда придется начинать с самого начала, — Макс аккуратно выскальзывает из-под меня, находит подушку, взбивает ее, сует мне под голову и устраивается рядом — лицом к лицу, так близко, что чувствую его дыхание на своих губах. — Ты же ни черта не знаешь истории. — Неправда! — не могу не возмутиться я. — Историю на «Отлично» знаю! — Дурак ты, Князь, — мягко, снисходительно и даже как-то ненормально умиленно улыбается Максим, — и не лечишься, — глубоко вдыхает и резко серьезнеет в лице. — Все, что написано в ваших учебниках и хрониках, весь тот маразм, которым вас из года в год кормил ЦКБ, все, что вы думаете, будто знаете — хуйня чистой воды. Все ложь, до последнего слова и кадра. Комитет никогда не расскажет правды, потому что эта правда никому не нужна, ни единому человеку, — молчит пару секунд, слабо, болезненно улыбаясь и глядя в темноту. — Конечно, проще жить в безопасности и покое, при этом благополучно хавая ложь и тупея на глазах. А Комитету проще управлять тупым, всему верящим стадом. Но иногда так случается, что из этого стада выбивается кто-то, и этому кому-то приходится столкнуться лицом к лицу с последствиями жуткой, упорно скрываемой правды. И тогда он уже не считается бараном, одним из многих, поскольку начинает мыслить и становится личностью. Становится живой мишенью для ЦКБ, — криво усмехается Макс, и в голосе его звенит металл. — Одним из многозначных номеров в их списках. Государственным преступником, на которого начинается охота. Тебе нужна такая правда? — скептически хмыкает он. — Хочешь стать живой мишенью Комитета? — Я уже стал, когда согласился пойти с тобой, — отвечаю совершенно спокойно, ведя плечом и морщась от боли в потревоженной прокушенной руке. — И насмотрелся уже, так что имею право знать. — Ты еще ничего не видел, — глухо фыркает Наумов. — Но, если так хочешь, я расскажу тебе. Расскажу, постепенно, по мере того, как будешь познавать этот мир, который внутри купола малюют совсем иным. Спрашивай. Что тебя интересует? — Ты расскажешь об этих… — ненадолго заминаюсь, стараясь подобрать подходящее слово, — ну, плотоядных?.. Уверен, это не очередное звено в цепи эволюции. — Конечно, нет, — со странным звуком, отдаленно напоминающим смешок, отзывается Максим. — Это пример того, что может произойти из-за халатности, некомпетентности, безалаберности и излишней самоуверенности, когда «Лес рубят — щепки летят», — умолкает на какое-то время, будто с мыслями собирается. — Все это началось задолго до нашего рождения и незадолго до начала гражданской войны, которая после переросла в Третью Мировую, позже принявшую совершенно неожиданный оборот, — умолкает, покусывает губы и скашивает взгляд на темный обшарпанный потолок. — Тогда еще не было городов-государств, а мировое правительство состояло из вождей сильных, великих держав. Но, ты же прекрасно понимаешь, чтобы держава была сильной и великой, народ нужно держать в ежовых рукавицах. До этого почти сто лет удавалось поддерживать порядок и стабильность, но в тридцать шестом году пришили прежнего генсека, и к власти в нашей стране пришел новый. Он, как и его предшественники, считал, что народ нужно держать в железном кулаке, да, видно, переборщил и где-то просчитался. То ли опасался, что его постигнет такая же незавидная участь, то ли паранойя расцвела буйным цветом, стоило только до власти дорваться — я не знаю, но жить стало почти невозможно. Карательные меры усилили настолько, что это было непостижимо уму. Аресты по малейшему подозрению, расстрелы, ссылки, концлагеря, переполненные тюрьмы и совершенно новый подход к налогообложению — вот тебе реалии тех времен, — Макс говорит, а я не слушаю его — документальный фильм смотрю, будто был там и видел все это прежде, так близко, отчетливо, что впору удавиться от всплывающих в сознании картинок. — Как уже было подмечено не раз, спустя какое-то время, история неизбежно повторяется тем или иным образом. Положение государства было очень нестабильным, как внутреннее, так и внешнеполитическое, недовольство среди народных масс нарастало по мере ухудшения условий жизни. И тут не надо быть ни гением, ни пророком, чтобы сообразить, к чему все это могло привести. Ты удивишься, может, но на тот момент в ЦКБ еще были умные люди, которые, сопоставив факты и исходя из ряда причин, понимали: войны не миновать, а потому нужно быть готовыми. Руководствуясь этим, по приказу генсека, Комитет начал принимать меры. В процессе была собрана группа молодых и перспективных ученых из разных стран мира, с которыми был заключен контракт. Специально под их нужды переоборудовали несколько военных баз, в рекордные сроки построили лаборатории, предоставили новейшее оборудование, все необходимые образцы и полнейшую свободу действий в рамках согласованного и утвержденного проекта. Создали эдакое изолированное общество психованных гениев, которым, можно сказать, сами вложили в руки биологическое оружие. Играйте, детки, все для вас, — язвительности в голосе Наумова столько, что ею захлебнуться можно, — все во благо и направленно исключительно на достижение поставленной цели. И они, конечно же, играли, — тяжело выдыхает, резко успокаивается, и от тона его веет болезненным обжигающим холодом. — Химики, биологи, различные специалисты, разбитые на группы… Как дети в песочнице. И у каждой своя небольшая бомба с часовым механизмом. А двор, в котором они играли, — тюрьмы и концлагеря. Заключенные — как расходный материал — не люди, не личности, просто номера, вышедшие из основного реестра, — перед мысленным взором вышки, колючка и серые стены, свет прожекторов, а лай собак и гул сирен еле различимы за голосом Максима. — Они уже умерли для общества в день приведения приговора в исполнение, и ничего страшного, если в процессе исследований умрут еще раз, теперь — уже физически. Зато так они искупят кровью свою вину перед Родиной. И все бы ничего, и, возможно, результаты всех этих исследований никогда не стали бы достоянием общественности, и скандала удалось бы избежать, но однажды у одной из групп что-то пошло не так. Искусственно созданный вирус мутировал, и эксперимент вышел из-под контроля, пугая своими масштабами. Если бы информация как-то просочилась, это могло бы повлечь за собой недовольство мирового правительства и все новые народные восстания, притом одновременно. Следовательно, нужно было как-то скрыть произошедшее. Создание антивируса занимало слишком много времени, открытое применение оружия требовало какой-то правдоподобной легенды, и тогда в ЦКБ решили, что самый простой способ решения проблемы — послать спецгруппы, — мягкий, чуть хрипловатый голос Наумова успокаивает, заглушая разрывы мин, треск очередей, цветистый, отчаянный мат и гул вертушек, раздающийся у меня в голове. — Целые деревни, населенные пункты и огромные колонии были выжжены, расстреляны, одним словом — обезврежены, — перед глазами не пыльная комната — горящие поселки, обугленные дома и машины, пепелища, асфальт в крови, гильзы, осколки, развалины и тьма. — Но произвести полную зачистку не удалось. Просто не успели. Произошла утечка информации, ситуация приняла вполне ожидаемый оборот, начались военные действия и стало немного не до того. И то, что ты видел бегающим по стенам — всего лишь последствие неудачного эксперимента, халатности и безответственности, — Наумов прикрывает глаза, и несколько секунд молчит, облизнув пересохшие губы. — Твое любопытство утолено? — Почти, — киваю я, глядя в мерцающие серебристые глаза. — Откуда ты все это знаешь? — Это еще более длинная и запутанная история, связанная с моими друзьями, родственниками, вопиющей бесчеловечностью и другими экспериментами, профинансированными правительством, — тяжело вздыхает Макс. — Мерзкая, отвратительная история. Не поверишь, если не увидишь все сам, потому пока тебе не нужно ее знать.