Tears of love are frozen tears

- Не знаю, но скоро узнаю, - смеется Феликс. - Вот приедешь, и мы пойдем в зоопарк и обязательно будем фотографироваться с жирафами. Может, нам даже разрешат их покормить и погладить. Было бы очень здорово, правда? Ни с кем другим он никогда не мог отдыхать так, быть таким, превратиться хотя бы на несколько минут в мальчишку, который умер в нем слишком рано, и призрак которого иногда хочет смеяться и играть. И любит котят, щенят и других милых пушистиков, которых он не заводит из-за своего странного и действительно дурацкого графика. - Я бы хотел, чтобы ты иногда хотел на мои концерты, но... Не ради музыки. Для меня. Чтобы... Не знаю, как объяснить лучше. Чтобы ты знал, что я могу быть еще и таким, и большинство людей только таким меня и знают. Это... Довольно большая разница. Таким, каким ты меня видишь сейчас, меня больше не видит никто. И я не хочу, чтобы кто-то еще видел, понимаешь? Не хочет, точно не хочет. Так открыться можно только перед одним человеком. Перед кем-то еще - это будет уже слишком. Он не выдержит. Да и не нужен ему больше никто. Чимин протягивает Сонхва стакан с виски, и тот сперва растерянно заглядывает в стакан, будто опять ищет там что-то, а потом смотрит на губы парня. Если бы он не отвел взгляд... Он никак не может понять, почему Чимин тогда перестал смотреть на него, а теперь вдруг так тепло и мягко улыбается. Как будто он отстранился, но не отстранился, ускользнул, но... Не совсем. И теперь уже вообще непонятно, что обо всем этом думать. - У этих песен слушателей точно достаточно, но я был бы рад, если бы ты полюбил другую мою музыку, - Феликс улыбается совсем беззащитно, и в его глазах читается невысказанная просьба полюбить и его тоже вместе с его никому ненужными вальсами и ноктюрнами. - Но было бы лучше всего, если бы мы просто могли говорить обо всем. Безотносительно музыки. Музыка - это важно, так важно, что без нее он просто не сможет жить, но все-таки он не весь состоит из нее. Он не хочет быть для Чимина только набором нот, нет, это было бы ужасно. - Это очень грустная песня, - вспоминает Сонхва. - Я хорошо ее знаю, разбирал специально... Оказалось, что она мне очень подходит. Она об ушедшей любви и неверности. О женщине, которая полюбила другого, но не решилась сказать об этом, и отношения медленно умирали. Когда я разучивал, я даже представить себе не мог, что именно так все и случится. Но теперь я точно знаю, как это бывает. Давай попробую спеть... Он глубоко вздыхает, пытаясь успокоить всколыхнувшуюся внутри боль, допивает свой виски залпом и закрывает глаза, настраиваясь на мелодию. Она все еще звучит в его памяти, и поймать ее несложно. Просто она всегда внутри. - Sù confessa amore mio io non sono più il solo l'unico hai nascosto nel cuore tuo una storia irrinunciabile, - ему приходится петь немного ниже, чем в оригинале, и его голос звучит намного мягче, чем голос Адриано Челентано. Это такая бархатная, обволакивающая и совершенно беспросветная тоска. И бесконечная к тому же. Феликс очень быстро растворяется в песне, не замечает, что все эмоции, которые он пытался спрятать, читаются на его лице, что его боль угадывается в каждом мельчайшем движении. Это все еще не пережито. Это все еще не закончилось. И теперь эта песня словно сдирает с него кожу, обнажая нервы, обнажая сердце и все то, что он в нем прячет. Если бы он плакал, смотрелось бы не так ужасно, но плакать он не может, и глаза к концу песни у него совершенно мертвые. И взгляд пустой, словно он уже не помнит, где находится.

***

Фотографироваться с жирафами и другими животными будет здорово, хотя, конечно, им вряд ли разрешат зайти прям в загон. Это даже как-то немножко страшно, но совсем чуть-чуть, потому что сделать это вместе будет здорово. Может быть... - Надо будет завести котенка, - щурится Чимин. - Будешь приходить ко мне в гости, чтобы играть с ним? Правда, вряд ли это будет скоро, вряд ли он сможет снять такое жилье, чтобы и в приличном доме, и разрешали животных, и еще чтобы не стыдно было приглашать гостей. Но помечтать-то можно? Сегодня это так хорошо получается! - Для тебя - это другое, - серьезно кивает Пак, и старается не сказать еще больше того, что говорить не надо. - Мне хочется узнать твою музыку, увидеть тебя на сцене, но не из-за того, что ты артист, не из-за того, что "вау, я разговариваю с таким известным человеком", а потому что это часть тебя, это твое творчество и оно для тебя важно. Не чтобы что-то сравнивать, просто чтобы знать тебя разным. Мне это важно. Ну да. Не сказать лишнего. Ты молодец, Чимин, можешь прямо сейчас сказать еще что-то такое-то честное и похерить все к чертям, испугав своими чувствами не готового к ним человека. - Я ее, - тебя, - уже люблю, хоть и не слышал, - он смеется. - Ты же помнишь, она должна играть в моей кофейне. Мы же сегодня мечтаем. Мечтаем, а еще - делаем друг другу очень больно, хоть и неосознанно. Потому что песня оказывается... ужасной. Хотя и очень нравится Чимину, хотя и звучит в исполнении Феликса так, что Пак незаметно вытирает слезы, но как же ему больно, как это видно! И Чимин отставляет почти не тронутый бокал и обнимает Сонхва, ему очень хочется поддержать его, показать, что он не один, что больше не будет один, он боится пустоты в его глазах и уже, кажется, просто ненавидит ту женщину, которая сделала Сонхва так больно. Слишком проникновенная песня, слишком красивый голос, слишком больная история. И Чимин не знает, можно ли чем-то помочь этой боли, как-то ее забрать, заглушить, ведь, говорят, это под силу только времени, которое все лечит. Если оно лечит, конечно. Особенно для такого человека, как Сонхва. Но если боль нельзя забрать, он может просто быть рядом, отвлекать, дарить новые эмоции, чтобы Феликс не проваливался в свое прошлое так сильно. Прошлое должно уйти. Особенно такое больное. - Спасибо, - тихо произносит Чимин, а потом садится так, чтобы совсем рядом, чтобы положить голову на плечо Сонхва и взять его за руку. А во второй руке - у обоих - виски. - Ты так красиво поешь, - он не хочет извиняться за выбор песни, за то, что заставил вспоминать - он не знал, его вины тут нет, да и очевидно, что Сонхва ничего не забывал. - От этого хочется плакать. И танцевать. Я люблю танцевать. Может быть, когда-нибудь он будет танцевать под музыку Сонхва? Это было бы слишком хорошо, чтобы думать об этом сейчас, когда он в прошлом, но Чимину слишком хочется вернуть Феликса из этой черной дыры, и он вздыхает, понимая, что есть способ, лучший способ - и все-таки он им не подходит. Может, просто надо найти кошку, посадить ее на руки Сонхва, чтобы он ее гладил и расслаблялся? Или пусть лучше гладит самого Чимина?