Tears of love are frozen tears

- Мне всегда так нравились эти образы... Сладость с горьким послевкусием, которую ты больше не хочешь. Это так красиво. И кажется, что бывает только в песнях, но потом оказывается, что кто-то действительно видит тебя именно так. Кто-то, кто даже не знает об этой песне. А слова подходят, - может быть, это звучит нелепо и слишком надрывно, но Феликс не может не говорить об этом. Если оставить эти слова внутри, если сейчас запереть их, горечи станет столько, что он в ней захлебнется, а так нельзя - теперь нельзя, потому что он обещал ждать Чимина и играть для него вальсы. Если он будет настолько разбитым, его музыка не будет звучать, она опять сделается такой, что ему самому будет от нее противно, а это уже шаг к могиле, и это без всяких преувеличений. Он уже думал о смерти, когда долго не мог писать новую музыку. Он уже знает, что это возможно, что он на это способен, что он не из тех, кто будет говорить об этом, кто позволит себя остановить. Может, в готической тусовке и принято вздыхать о том, что умереть было бы лучше, только он ведь вздыхать не будет, если он решит, он умрет. Поэтому сейчас нужно говорить, даже если потом будет стыдно. Пусть лучше будет стыдно, чем Чимина никто не будет ждать. Чимина обязательно нужно дождаться, обязательно... - Когда приходит вечер, и воспоминание понемногу отступает, грусть в сердце открывает пустоту большую, чем море... - шепчет он, переводя итальянские слова на понятный обоим немецкий, на котором они звучат гораздо, несопоставимо безнадежнее. - Большую, чем море. Я всегда именно так и ощущал такие вещи. Это бездна, в которой тонешь бесконечно, опускаешься все глубже и глубже, не видя дна. Чимин обнимает его, и Сонхва кажется, что он может удержать его. Что это бесконечное падение в бездну все-таки может если не остановиться, то хотя бы замедлиться. Поверить в это страшно, но... Даже если он совершит сейчас ошибку, хуже ведь уже не будет. Даже наоборот, если вместо этого медленного погружения во тьму он сломается быстро, это будет намного легче. Но верить все-таки хочется. Вопреки всему хочется. - Не надо плакать, пожалуйста, - просит он. Ставит куда-то свой стакан - ему казалось, что он выпил все, но там что-то еще осталось, и хотя выпить нужно, обнять Чимина сейчас нужнее. - Я этого не вынесу. Не надо... Я не хочу, чтобы ты плакал даже из-за песни. Он сдавленно всхлипывает - сам он плакать не может, но в горле стоит ком, и от него больно дышать. - Я очень люблю танцевать. Когда я учился, часто устраивали балы, и я ни одного не пропустил, приходил танцевать любимые вальсы, мечтал, что когда-нибудь я буду играть, а люди будут танцевать и так же радоваться, как радовался я, но не сложилось, - да, это он, это человек, который смог уехать из Флигеншайссена и исполнить свою мечту - писать музыку. Мечты иногда сбываются вот так. Но у Чимина получится лучше, правда? Феликс прижимается горячим лбом к его шее, вздыхает, пытаясь протолкнуть застрявший в горле комок, чтобы голос не дрожал так беспомощно, но легче не становится. Ему все еще слишком больно. - Прости, я не всегда такой, я... - не всегда. Вот только вспомнить бы, когда ему в последний раз было легче... - Я все еще не знаю, как с этим справиться. Полгода прошло, а для меня все как в первый день. Я застрял. Я не могу выбраться. Но я не хочу быть таким с тобой, и я научусь, я обещаю, веришь? Я научусь. Только я не знаю, как быстро...

***

У Чимина образы другие, и перевод он еще не прожил, слова песни для него сейчас - слова Сонхва, и от этого они намного важнее. Все-таки музыка - это что-то особенное. И поэзия - особенное. Когда так складывают слова и ноты, что они становятся жизнью для такого количества людей... Это что-то слишком масштабное для него, он так не умеет, но Феликс - он другой, у него ведь тоже - поэзия и музыка. Но просить спеть что-то из его песен сейчас не хочется - кажется несвоевременным. Это нужно будет слушать иначе, слушать всю группу, слушать на концерте или хотя бы в записи... А может быть, его друзья отнесутся к нему нормально, и тогда можно будет послушать репетицию? Было бы здорово. Вот только слишком по-домашнему, а это опаснее всего. - В любой бездне есть дно, - хмурится Пак, которому очень не хочется, чтобы Феликс тонул в своей пустоте. - Только иногда до него лучше не доходить, а иногда наоборот - коснуться, набрать песка и камушков и подняться наверх с чем-то памятным. Подняться... обновленным? Не знаю, как это сказать, но это же... ну, у меня в сознании после твоих слов об образах моря... вода. А вода всегда меняет. И лечит, и без воды вообще никак, потому и так грустно без моря. Идти за руку и собирать ракушки. А потом нырять и доставать самые красивые с дна. Просто главное - вместе. - Не буду плакать, - улыбается он. - Хотя слезы ведь тоже - вода. Поэтому они нужны. Не знаю, обычно все говорят, что мужчина не должен плакать, за слезы презирают, но если слезы - способ отпустить и очиститься, почему нет? Просто плакать можно не всегда. И редко с кем. Хотя для Чимина это важно - знать, что есть человек, которому можно показать слезы и не бояться этого. Но примет ли его таким Сонхва? Сонхва, которого хочется спрятать от его боли и от всего мира. Стать ему опорой, и это такое странное чувство, ведь Чимин никогда не думал о ком-то так. Стать... надувным матрацем в его море. Чтобы можно было плавать самому, но не бояться уплыть далеко, потому что всегда можно отдохнуть. Да, он так же ненадежен, как матрац, его так же легко порвать или проткнуть, но все-таки на глубине с ним ведь лучше, чем без него. - Будь со мной собой, - просит Чимин, не замечая, что его пальцы легко гладят ладонь Феликса. - Просто собой, таким, как тебе и твоему внутреннему я нужно именно сейчас. Сильным или слабым, радостным или грустным, просто собой. Если ты будешь пытаться быть... как бы это сказать... только таким, как нужно, как сам хочешь себя видеть, я буду бояться самому быть искренним рядом. Буду бояться, что слишком глупый для тебя, а мне так хочется, чтобы я мог тебе как-то... помочь? Нет, я понимаю, что звучит плохо, что я могу, но я просто хочу, чтобы ты знал, что не один. Не хочу, чтобы ты падал в эту пустоту сам. Если сможешь - расскажи, что болит, как болит - и я выслушаю, если лучше просто промолчать - молчи, но не надо извиняться, хорошо? Извиняться за то, что ты умеешь чувствовать и любить, что не можешь быть роботом, это как-то... Ну, странно что ли. Или не за это. Блин, я совсем что-то не то и не так говорю, прости, - Чимин смущается и делает большой глоток, и только тут вспоминает о стоящей рядом закуске. Ну да. Не напиться, говорили они. Хотя... Наверное, Сонхва действительно было бы полезно. Но если тогда он обнимет еще крепче, будет очень тяжело его не поцеловать.