Tears of love are frozen tears

Чимин гладит Сонхва по щеке, и тот вздыхает, тянется за его рукой, только каким-то чудом вспоминает, что нельзя касаться ее губами, даже если безумно этого хочется. "Я с тобой", - говорит Чимин, и как не обнимать его, не прижимать его к себе, когда он говорит такие слова? И дальше ведь только больнее, только непонятно, почему он говорит именно это, неужели он принял это странное, неужели его не пугают и не задевают желания Феликса? Как это работает? Это все слишком сложные вопросы, слишком. И их лучше не задавать вслух. "Как мне лечь, чтобы тебе было хорошо". Ужасная фраза. Зато ответ очень простой и очевидный - как можно ближе. - Как можно ближе, - шепчет Сонхва, еще не понимая, что нарушает свое обещание, что не ждет, решится ли Чимин к нему придвинуться, а просто прижимает его к себе - горячо, жадно, не давая никакой возможности отстраниться. Это сильнее его. Сильнее здравого смысла. И просто - сильнее всего. Только решиться на что-то большее все равно очень страшно, и еще непонятно, что хуже: обидеть Чимина тем, что он пообещал - и все равно к нему тянется, или тем, что он так ни на что и не может решиться. Это ведь тоже может быть обидно, даже если он не нужен в таком качестве, а еще... Все-таки все слишком сложно. И что будет хуже для него самого, за что он будет винить себя больше, он тоже не понимает. - Прости, - шепчет он, неуверенно касаясь волос Чимина губами, дыша сбивчиво и рвано. - Это так... Я не должен был, но... Не могу... Не могу объяснить. И самому себе объяснить тоже не может, и не только то, что он потом все-таки касается губами уже виска Чимина, его ресниц, скулы, щеки, уголка губ... И все-таки ждет, что Чимин вот сейчас его остановит. И отчаянно не хочет этого.

***

Какой-то частью сознания Чимин помнит, что обещал не плакать. Сегодня не плакать. Но его трясет, это почти истерика, только - пока - без слез. Уже не помогает почти ничего, никакие правильные мысли, которыми он спасался весь вечер. Он прижимается к Феликсу - и его трясет, он уже не думает о том, можно ли прижиматься всем телом, и когда тот начинает целовать его, не замечает, как впивается ногтями в плечи Сонхва, а потом... - Мне будет слишком больно, когда потом ты пожалеешь, - все-таки шепчет он, потому что молчать, как ему кажется, уже нельзя. Или просто бесполезно. Его губы касаются губ Сонхва, и хочется плюнуть на все и поцеловать его по-настоящему, но что-то все-таки держит. А еще он чувствует, что слезы все-таки текут - это хорошо, так может стать легче, но и плохо тоже. - Прости, я обещал тебе сегодня не плакать. Это само, я просто... Я сейчас успокоюсь, правда. Но успокоиться не получается, эти слезы тихие и почти не заметные, это не судорожные рыдания, но его все равно трясет. И рядом с Феликсом становится лучше и хуже одновременно. - Я весь вечер боялся, что, если ты узнаешь, ты уйдешь. Тоже меня возненавидишь. Решишь, что я что-то подстроил. Но это не так, не так! - Чимина все-таки прорывает, и он говорит быстро и сбивчиво, пытаясь поймать взгляд Сонхва. Теперь уже лучше сразу. Так будет честнее. - Знаешь, за что меня так не любят в городе? Да, я другой, не такой, как они, но если бы все дело было в других интересах, все было бы иначе. Но они узнали обо всем. Давно, мы еще только переехали. Тогда я был более доверчивым, я пытался с кем-то подружиться, рассказывал о своем прошлом якобы друзьям... Надо было все скрывать. Но я не мог! Они пытались подложить мне какую-то девчонку, но мне было слишком противно от этого. Это все разошлось, родители стали опасаться, что я испорчу их сыновей, одноклассники пытались издеваться. Было... разное, - было и такое, о чем точно не стоит говорить вслух, сам он не забывал только ради того, чтобы помнить, кто в Флигеншайсенне причинил ему больше зла. - А потом я узнал, что и из Сеула меня забрали, чтобы "вылечить". Идиоты, - Чимин всхлипнул и некоторое время молчал, пытаясь собраться с мыслями и решиться сказать то, что прятал весь вечер. - Было разное. Но никогда я не боялся сказать о том, какой я, из-за страха, что человек перестанет со мной общаться. С тобой - побоялся. Прости. Когда ты только пришел, я бы еще мог что-то сделать, но когда мы разговорились - уже никак. Но я должен был. Поддавшись порыву, Чимин снова погладил Сонхва по щеке, задевая большим пальцем губы, зарылся рукой в его волосы, помолчал - снова, а потом понял, что закончить все же придется. - Сначала я боялся, что ты увидишь, как мне понравился. А потом это стало почти неважно, потом я стал узнавать тебя-человека, а не просто тебя как очень красивого мужчину. И стало совсем страшно. Мы думали о том, как я приеду в Вену, как буду варить тебе кофе, и ради этого я готов был прятать себя столько, сколько нужно. Ты действительно стал таким близким и дорогим, что... - а потом он все же отстранился, насколько смог, и приготовился вставать, чтобы уйти и не мозолить глаза. - Ты не понимаешь, что с тобой. Я - понимаю. Но для тебя это может быть эксперимент или попытка понять себя, а я... А я не хочу, чтобы ты меня потом возненавидел. Только теперь уже все равно поздно, наверное.