Танго на золотую

Без сигарет Вэй Усянь, утопающий в салатах, куриной грудке и начавшейся учебе, откровенно страдал, о чем не забывал стабильно сообщать Лань Чжаню на каждой тренировке каждые полчаса, будто по расписанию. Лань Чжань боролся с сильнейшим желанием вскрыть его и проверить на наличие будильника в прямой кишке, и останавливал его только уверенно надвигающийся турнир. Тем не менее, из роли очень придирчивого родителя он не выходил ни на секунду, тщательно обнюхивая брыкающегося Вэй Ина каждую встречу (проверяя на наличие вредящего юному организму курева).       Он был почти уверен, что Вэй Усянь, по умению вводить в заблуждение наивных надзирателей обходящий даже Сичэня (в силу опыта), их уговор все же не нарушал. Ну не может взрослый, хотя назвать Вэй Ина взрослым можно было с большой натяжкой, но все же студент, украдкой дымящий в подсобке, жаловаться ему на несчастную здоровую жизнь с таким непрекращающимся энтузиазмом. Да и нести жареной картошкой с дешевыми сигаретами от него перестало (это Лань Чжань выяснил во время очередного обнюхивания). Теперь несло дешевым дезодорантом, тушеными овощами и мятой.       Самый пик Вэй Усяньевских страданий пришелся на Медленный вальс, с которого Ванцзи решил начать долгий путь к Европейской программе. Вэй Ин, голодный и злой, месяц издевался над несчастным (и вальсом, и Лань Чжанем), вереща в отдающий гулким эхом потолок, что двадцати восьми тактов мало для просторов его таланта. Лань Чжань, спустя неделю, согласился даже на двадцать девять. Двадцати девяти тоже было мало. Потом Вэй Усянь перестал горевать по шоколадным коктейлям и бургерам, обходясь какими-то огромными порциями здоровой (вот именно, что здоровой, Лань Ванцзи бы даже сказал — здоровенной) еды, и Медленный вальс пошел на лад. Вэй Ин даже смирился с двадцатью восемью тактами и прекратил (то ли случайно, то ли нарочно) топтать Лань Чжаню ноги.       Когда Медленный вальс был освежен в памяти Вэй Усяня до состояния, в котором его могли бы разбудить посреди ночи, приставить к горлу ножовку и хриплым голосом объявить: «Танцуй!», а он бы станцевал, даже не просыпаясь (не то чтобы Лань Чжань проверял) — пришло время выбирать нового мученика. Они, потные и усталые после сотого прогона, обосновались в кофейне и принялись за еду, параллельно обсуждая успехи и задачи. Точнее, обсуждал Лань Ванцзи — обсуждал и пил смузи — а Вэй Ин просто ел. Лань Чжань ему даже немного завидовал. Точнее, его обмену веществ. В каких бы количествах он не поглощал еду, пусть и здоровую, с легкой руки Лань Ванцзи-то, — все равно оставался в хорошей форме.       Лань Чжань был в отличной форме, но только благодаря вечным тренировкам и подверганию критическому взгляду абсолютно всего, что удостаивалось чести оказаться внутри него (без всяких пошлых подтекстов). А еще он не ел после шести, не ел сладкое, не ел мучное, жирное и избегал больших порций. Чего нельзя было сказать о Вэй Усяне на стуле напротив, с блаженными вздохами уплетающего какую-то нечеловечески огромную тарелку с рагу и рисом. А у него даже смузи кончился.       — Предлагаю Квикстеп. — сказал Лань Чжань, убедившись, что распинаться о промежуточных успехах перед голодным Вэй Ином — идея пропащая. — Будем работать над ним.       Вэй Усянь усердно закивал, чуть не подавившись рисом. Лань Ванцзи невозмутимо встал, обошел стол, нажал ему куда-то между лопаток, и усердный кашель тут же прекратился. Тот благодарно кашлянул снова, видимо, проверки ради, и добавил:       — Я согласен! Я вообще во всем с тобой согласен, Лань Чжань.       — А как же скандалы, капризы и жалобы? — с недоверием уточнил Лань Ванцзи, даже проверяя наручные часы. Положенные полчаса прошли сорок минут назад. — Что, на сегодня все?       — Все. — уверенно подтвердил Вэй Усянь, сосредоточенно подбирая вилкой с тарелки остатки рагу. — Капризы и жалобы завтра. А сегодня я наелся уже, как-то не идет. Нет вдохновения.       — Очень рад. — искренне сказал Лань Ванцзи, болтая остатками смузи на дне стакана. — Значит, завтра Квикстеп.       — Угу. — подтвердил Вэй Ин с трубочкой во рту, высасывая морковный сок.

***

Квикстеп пошел на ура. Точнее, он-то, может, и пошел — только в путь, а вот про Вэй Усяня такого сказать было нельзя. Он еще до начала тренировки выглядел убитым, как оказалось, из-за старухи-преподавательницы в универе, угрожавшей выкинуть его оттуда при первой же возможности. И вообще с учебой у него не ладилось, о чем он прискорбно сообщил Лань Чжаню, выписывая замысловатый пируэт — очень лень. Лань Чжань вдохнул, выдохнул, досчитал, на всякий случай, до двенадцати, и принялся за вдохновляющую тираду о том, что лень может испортить жизнь похлеще сигарет, параллельно пытаясь выровнять Вэй Ину стойку.       — Да ну, от лени рак легких не заработаешь. — резонно заметил Вэй Усянь и снова корпусом сдвинул всю любовно создаваемую Лань Чжанем картину вбок. — И бесплодие тоже. — и хихикнул.       — Зато с ленью ты вообще ничего не заработаешь. — Лань Ванцзи поправил чужое колено. — И раз, два, раз-два-три, вправо, прыжок, не забывай держать спину. — и ритмично захлопал в ладоши, пародируя ритм. — Сбился.       — Да у меня голова кругом идет! — вспылил запыхавшийся Вэй Ин, в подтверждение споткнувшись о совершенно ровный пол. — И это… вестибулярный аппарат плохой, вот. Я в таком темпе только в детском садике вертелся, у меня неподготовленный организм.       — Ну раньше-то ты его как-то танцевал. — неподдающийся жалобам Лань Чжань только поднял брови. — Даже диплом имеется. И не один.       — Да это когда было. — тот только отмахнулся. — И то, далеко не под таким строгим взором!       — Значит сейчас и под таким станцуешь. — хладнокровно констатировал Ванцзи. — И руки — раз, стойка — два, движения не перепутай! — раз-два-три, пошел.       Пока Вэй Усянь, вовсю ругаясь, в одиночку наворачивал круги по пустынному залу, Лань Чжань всерьез задумался о его учебе. В конце концов, его вина — тренировки больно много времени отнимают у и так занятого Вэй Ина. Он спит вообще, интересно? Судя по вполне четким синякам под глазами — явно недостаточно. Тренировки нужно было сокращать либо по времени, либо по количеству в неделю, и, поразмыслив, Лань Ванцзи все же выбрал первое. Никто не мог ручаться, что в один прекрасный день Вэй Усянь не пойдет куда-нибудь пить, а вот лишний часик на поспать — это пожалуйста. Вот так с трех часов тренировки сократились до двух с четвертью, мешки под глазами Вэй Ина разгладились, вернулся жизнерадостный блестящий взор и даже с Квикстепом задалось: видимо, на вестибулярный аппарат недостаток сна тоже немного влияет.       Через несколько занятий Лань Чжань даже рискнул встать с вполне разгулявшимся Вэй Ином в пару. И даже выйти оттуда чуть более живым, чем ожидалось. Ему, конечно, на радостях оттоптали все ноги (привет, Медленный вальс, а жизнь циклична), но оказалось, что контролировать количество тактов гораздо проще, если танцуешь сам, а не гневно орешь откуда-то из-за угла. В общем, жизнь потихонечку налаживалась, бабка-преподаватель на Вэй Усяня больше не орала, пели птички (орали замерзшие голуби). Мирную картину омрачал, разве что, зачастивший тренер, хмурящий брови на каждый оступ. Ну да это, в общем-то, мелочи.       — У меня скоро день рождения! — радостно объявил как-то Вэй Усянь, оттанцевавший, наконец, Квикстеп в нужном ритме. — Придешь, Лань Чжань? — и сложил брови домиком.       — Когда? — сухо поинтересовался Лань Ванцзи, морально уже готовый к проигрышу: он мог противостоять чему угодно, но только не бровям домиком, очень уж сильно Вэй Ин походил на кота из небезызвестного мультфильма. А котов Лань Чжань любил. — Возможно, я буду занят. — добавил он это, разумеется, для приличия.       — Как это — занят? — обиделся Вэй Усянь, насупившись. — Тридцать первого октября, будь добр, освободи себе вечер, чтобы навестить друга! Неужели я настолько тебе противен? — и смотрит хитро-хитро, знает же, что Лань Чжаню воспитание теперь уж точно отказаться не позволит.       — Не противен. — тоном мученика сказал Ванцзи. — Но я же не пью.       — Ничего. — Вэй Ин только жизнерадостно хлопнул его по плечу. — У меня — запьешь!

***

      Лань Чжань задумчиво вертел в руках светлую, почти белую, отдающую слоновой костью, рубашку. Не то чтобы было важно, как он будет смотреться в компании друзей Вэй Ина, но все же… приличия? Наверное, приличия, по крайней мере, спустя полчаса кукования перед широким, занимающим половину гостиной гардеробом, ему казалось именно так. Выглаженная рубашка, спустя три минуты тщательной примерки, аккуратно вернулась обратно на вешалку, спрятавшись в рядах других, похожих, а Лань Чжань устало опустился на диван, спрятав лицо в ладонях. Сложно.       Он всегда, за исключением тренировок, предпочитал выглядеть неплохо. Вэй Ин же встречался с ним только в душном спортзале, и, наверное, поэтому Лань Чжаню хотелось выглядеть как можно лучше в неформальной обстановке. Чтобы Вэй Ин понял, что у него в шкафу пылятся не только десять пар спортивных штанов и бесчисленное множество футболок. По крайней мере, ему хотелось верить, что только поэтому.       Лань Ванцзи никогда в жизни не чувствовал такого раздражающего желания выглядеть перед кем-то не просто хорошо — идеально. Это было незнакомым, смущающим и пугающим. Ко всем людям, встречающимся на пути его, как профессионального танцора, он предпочитал относиться холодно, равнодушно. Он никогда, ни перед кем, даже перед семьей (тем более перед семьей) не делился собственными эмоциями. И то, что Вэй Усянь стал первым человеком, поймавшим его настроение перед выходом к тренеру — настораживало. Лань Чжань предпочитал считать его кем-то важным, но отдаленным. Просто партнером. Просто партнером, заставляющим годами молчавшие внутри чувства вырываться наружу, и это выводило всегда хладнокровного Лань Чжаня из себя.       Вэй Ин чересчур быстро из просто подающего надежды танцора перерос во что-то настолько важное, настолько неотъемлемо-близкое, такое, что Лань Ванцзи не мог описать даже себе самому. За это его хотелось ненавидеть, хотелось разорвать договор, взять все слова обратно и навсегда убрать из жизни, из устоявшейся холодной рутины, в которую он так нагло врывался каждый раз, переворачивая нерушимый мирок вверх дном. Но Лань Чжань сейчас, сидя полураздетым перед кипой рубашек, признавался сам себе, что даже под страхом немедленной смерти не сможет этого сделать. Потому что без него он не станцует. Потому что без него он снова будет равнодушным ко всему, потому что никого больше, кроме Вэй Усяня, кроме его глупых шуток и бесконечного нытья, кроме его шумных радостных вскриков, он не сможет полюбить.       Лань Чжань боялся этого. Того, что за несколько месяцев Вэй Ин стал для него ближе, чем неизменная много лет партнерша, чем тренер, чем кто угодно в этом раздражающе глупом мире. Того, что ни своего танца, ни своей жизни, ни чего угодно еще он больше не представляет без него. Того, что сейчас он не может выбрать из миллиона рубашек ту самую, что сможет ему понравиться. И больше всего предыдущего, вместе взятого и возведенного в степень — того, что Вэй Усяню будет все равно, в какой рубашке явится к нему Лань Ванцзи. Все равно, явится ли он вообще.       Вэй Ин был невозможно непонятным. И то чувство, поселившееся в Лань Чжане еще с первого их танго, окутавшее непривычной уверенностью, с каждой их встречей лишь росло, крепло и давало толстые корни сквозь прочную корку равнодушия. Лань Ванцзи мог злиться на что угодно: на себя, на собственную глупость, на слабость, позволившую Вэй Усяню стать ближе, на чемпионат, на мечту о медали, на танго, на брата и его сломанную руку, но злиться на Вэй Ина он не смог бы при всем разрывающем желании.       Вэй Ин медленно, но верно шатал его нерушимую картину мира, будто добавляя в ледяной морской пейзаж слепящие лучи утреннего солнца, раскрашивая волны во все оттенки ярких, ненавистных Лань Чжаню цветов, будто выворачивая наизнанку и картину, и его самого. Он всегда относился к Лань Чжаню несерьезно, он не придавал никакого значения своим шуткам, опасно граничащими с флиртом, он считал нормальным обвить Лань Чжаня сзади, прижимаясь горячей щекой к спине. Он общался так со всеми. И в этом была проблема: Вэй Усянь со всеми был таким: открытым и несерьезным, но только ему Лань Ванцзи позволял быть таким с собой.       Лань Чжань не носил темное. Никогда, даже на выступлениях. И сейчас, застегивая пуговицы полностью черной — от воротника до манжет — итальянской рубашки, подаренной мамой на прошлый день рождения, он не до конца понимал, почему сейчас, почему сегодня ему так идет черный цвет. Рубашка сидела идеально, идеально темная, сливающаяся с такими же темными брюками. Он будто собрался на похороны, распустив длинные, такие же иссиня-черные волосы, обычно, прядка к прядке, собранные в тугой хвост, и себе же казался не собой, будто открыв другую, никому до этого не знакомую сторону. У него было оправдание: с Вэй Усянем привычным собой, скрытым под маской белоснежного ледяного снега, быть не хотелось.