Танго на золотую

Лань Чжань остановился у длинного ряда раковин, по пути случайно едва не снеся локтем одну из десятка удивительно новых сушилок, неудобно пристроенных совсем около входной двери. Туалет был объяснимо большой и необъяснимо пустой — кроме них воздух портил лишь неопрятно одетый мужчина, хотя и тот вышел, закончив шуметь сушилкой, почти сразу, как только Лань Чжань и Вэй Ин вошли, только бросил на них какой-то странный, почти злой взгляд. Лань Ванцзи, впрочем, не обратил на него ни малейшего внимания — не до того было.       Он поволок Вэй Ина к одной из раковин, ладонью чувствуя теплую влажность ткани чужого костюма — странно, но неприятно от этого не было. В животе тугим кольцом скручивалась паника — время было ограничено, и ограничено так сильно, что никто не мог гарантировать того, что он успеет сделать хотя бы что-нибудь. Пропустят выход — не видать им пьедестала. Месяцы работы будут пущены впустую. Подумать только, как много сейчас зависело от пары лишних минут.       Не отводя от дрожащего Вэй Ина пристального взгляда, он рукой нащупал ручку крана. Вода полилась шумным отрезвляющим потоком. Лань Чжань сунул палец прямо под струю — ледяная.       — Прости. — проговорил он тихим извиняющимся голосом, не уверенный, что его слышат. — Потерпи немного.       И одним уверенным движением нажал на чужую шею, заставляя Вэй Усяня наклониться к раковине, прямо под крошечный ледяной дождь, другую ладонь опустив на затылок, следя, чтобы тот не ударился об острый кран, неудобно торчащий чуть ниже, чем полагается. Вэй Ин вскрикнул, немедленно цепляясь руками за раковину в попытках выбраться из-под обжигающе-холодной струи, но Лань Чжань был сильнее, тем более, было поздно — уже намокли волосы, и по шее, по лицу стекали крошечные капли.       Прошло не меньше шести секунд, прежде чем Лань Ванцзи ослабил хватку, позволяя Вэй Усяню выдернуть наконец влажную голову из раковины.       — С ума сошел? — закричал тот, цепляясь пальцами за его воротник. — Мудак!       — Тихо. — Лань Чжань аккуратно обхватил его запястья, отводя от себя дрожащие — теперь от холода — пальцы. — Тихо. Успокойся, пожалуйста, не нужно…       — Что не нужно? — вода и вправду отрезвила Вэй Ина, и глаза его, чистые, теперь полыхали только болью и яростью. — Ты понятия не имеешь, каково мне сейчас. Можешь только впихнуть под ледяную воду и силком выпихнуть на танцпол, да? Да мне сейчас твоя гребаная золотая медаль сдалась так же, как рыбе воздух, ясно? Пусти!       Он со всей силы дернул собственные запястья на себя, но последнее, что Лань Чжань собирался делать — отпускать его куда-то в таком состоянии. Неизвестно, доедет ли он вообще туда, куда следует. И несмотря на то, как неожиданно больно, как глубоко резало каждое слово, наполненное ядовитой злостью, Лань Чжань мог поклясться сам себе — отпустит только ценой собственной руки — как минимум.       — Не пущу. — внезапно почти со злостью проговорил он, едва не насильно прижимая к себе горячее бьющееся тело. — Никуда не пущу. Кричи, бей, что хочешь делай — все равно. Я не дам тебе возможности гробить ни себя, ни других.       Вэй Усянь вздрогнул и вдруг прижался к нему так сильно, что Лань Чжань почувствовал, как сдавило грудную клетку. И снаружи, и изнутри, будто железными тисками. Чужие пальцы до острой, почти режущей боли впились в плечи и спину, и затылок был так близко, что запах — пота, шампуня и чего-то неуловимо красивого — въелся, вплавился в ноздри. Судороги постепенно сходили на нет, как и внезапный бурный всплеск ядовитой ярости.       Странное чувство вдруг расползлось по телу — теплое, колючее и странно опасное. Оно поднималось откуда-то из живота, из солнечного сплетения, и сковывало, склеивало конечности, не позволяя двигаться. Лань Ванцзи ощутил себя куклой: деревянной, восковой или фарфоровой — не то важно; чувство не собиралось никуда деваться. Оно будто бы полностью зависело не столько от самого Лань Чжаня, сколько от близости Вэй Ина, от тепла, горячности его тела, от запаха-почти-вкуса, от всего, связанного с Вэй Ином, дрожащим у него на груди.       Тот постепенно успокаивался. Ослабевала железная, почти нечеловеческая хватка, разжимались пальцы, и дрожь, крупная, бьющая и Лань Чжаня тоже, не спеша утихала. Не сразу — прошло секунд двадцать в полном молчании, перебиваемом только редким шумом воды, доносившимся из кабинок — но обоим, кажется, полегчало. Вэй Усянь медленно отстранился. Лицо его, красное, мокрое от пота и слез, медленно возвращалось к своему обычному цвету.       — Прости. — голос все еще не был спокойным, излишне скомканный, невнятный, но нотки слепой злости наконец исчезли. — Я виноват. Я так виноват. И я. — он поднял глаза и странно, почти истерично улыбнулся. — Кажется, я вновь собираюсь заплакать. И, кажется, вновь подвести тебя. И себя заодно. Всех вокруг — как всегда.       Лань Чжань смотрел на него и не видел. В голове было пусто, а тело, до сих пор сохранившее остатки тех опасно теплых, горячих прикосновений, окончательно одеревенело. В голове и на языке каруселью вертелись сотни, тысячи слов. И все они заключались в одном, коротком и глупом:       — Нет.       — Нет? — Вэй Ин снова стоял на грани истерики, перекрывая все остальные эмоции в голосе красочным весельем? — Что — нет? — он весело смотрел на Лань Ванцзи и, казалось, готов был расхохотаться.       — Ты не можешь меня подвести. — медленно, едва шевеля губами уточнил Лань Чжань, плохо понимая, какие из крутящихся на языке фраз выходят наружу. — Что бы ты ни делал.       — Почему это я не могу? — вновь истерически-весело поинтересовался Вэй Усянь, украдкой быстро вытирая уже почти высохшие глаза. — А если…       — Ты не можешь меня подвести, разочаровать, огорчить, обмануть ожидания и тому подобная чушь. — быстро, скороговоркой перебил его Лань Чжань, все еще не владеющий не только телом, но и большей частью мозга. — Потому что я люблю. Тебя.       — …если я убью человека, — машинально закончил Вэй Усянь, тут же замолкая. Смех из его голоса пропал вместе со странно потухшим остатком фразы. Мгновение он постоял в тишине, будто бы осознавая смысл только что сказанного ему, пытаясь понять, не ослышался ли, а потом поднял глаза на уже начинающего возвращаться к привычному состоянию Лань Ванцзи, и повторил так медленно, как это было возможно. — Что?       — Я тебя люблю. — равнодушно повторил Лань Чжань и снова застыл, приходя в себя окончательно.       На несколько мгновений воцарилась окончательная, почти совершенная тишина. Вэй Ин смотрел на него, не моргая, не обращая внимания на вновь ползущие вниз по щекам тонкие струйки. Вода не шумела, не капали краны, и в уборной было по-кладбищенски пусто. Для Лань Ванцзи все вокруг вздрогнуло, потемнело и схлопнулось, оставив за собой идеальную пустоту. И посреди этой пустоты на него смотрели два блестящих глаза, полные такого неподдельного изумления, что вдруг стало совершенно ясно — Вэй Усянь действительно все это время ничего не замечал. И ничего, абсолютно ничего никогда не имел в виду.       — Извини. — Лань Чжань решился нарушить тишину первым, за пару мгновений сумев внезапно смириться с тем, что огромной тяжестью все это время висело у него на плечах, не давая разогнуться. — Я выбрал плохое время, плохое место. Плохую ситуацию в целом. Мне… нужно было больше контроля. Я должен отказаться от своих слов, наверное.       — Что, просто возьмешь и откажешься? — впервые за все время в голосе Вэй Усяня не была различима ни одна эмоция. Казалось, тон был совершенно бел, без единого намека на краску. — Вот столько, верно, значит для тебя твоя любовь?       — Что ты имеешь в виду? — спокойно уточнил Лань Чжань, для себя решив, что с этого момента не даст своим чувствам выхода никогда, как бы сильно они в нем не нуждались. — Моя любовь значит для меня куда больше, чем ты можешь себе представить.       — Я сильно. — ровный голос собеседника внезапно дрогнул. — Я сильно в этом сомневаюсь.       — В чем?       «Странно, — вдруг подумалось Лань Ванцзи. — Наше время стремительно утекает, а мы стоим здесь и продолжаем бессмысленный спор.»       — В том, что я не могу себе этого представить. — Вэй Ин нагло перебил его мысли тихим, едва ли вполовину таким же сильным, как обычно, голосом. — Потому что я, пожалуй, единственный человек, которому ты не сможешь поныть о своей безответной любви. И знаешь, почему?       — Зна… — уверенно начал Лань Чжань, тут же осекаясь под чужим гневным взглядом. От него явно чего-то хотели, и потому, сам не понимая, почему позволяет вести себя на поводу, он поспешил исправиться. — Почему?       — Угадай.       — Я не знаю.       — А ты попробуй.       — Я не знаю, Вэй Ин. И я не хочу…       — Заткнись и включи голову.       — …не хочу играть в игры.       — Думай.       — Я думаю. Я не знаю.       — Значит, подумай еще немного.       — Послушай, если тебе есть что сказать — говори. Если нет — я скорее предпочту закрыть эту тему, чем позволю играть со своими…       — Потому что она не безответная, дурачина.

***

      Лань Чжань не раз бывал в театре. И в детстве, вместе с семьей, и позже, в отрочестве и юности — по собственному желанию. Став взрослее, он потерял даже ту толику свободного времени, которое мог бы посвятить искусству, но все же — реже, но время от времени — все же выбирался. Он любил театр. Любил смотреть на сцену, любил видеть живую игру, наслаждаться чувствами, передающимися ему, зрителю, усилиями актеров. Он хорошо помнил то ощущение: опустошение, жажду продолжения — когда в самом конце спектакля медленно опускался занавес.       И сейчас, как только Вэй Усянь закончил говорить, замолчал, устремив на него непривычно нечитаемый взгляд, он остро почувствовал именно это — опускающийся занавес театра. И еще одно, неведомое доселе ощущение — власти. Удивительно четко понимая, что внезапно, впервые за всю свою жизнь, занавес вовсе не знаменует конец спектакля. Потому что возможно, в каком-то смысле, упавший занавес сейчас означает лишь одно — его начало.

***

— Что, даже переспрашивать не будешь? — осторожно спросил Вэй Ин, и глаза его блеснули чем-то непонятным.       — Нет. — уверенно ответил Лань Чжань. — Нет времени.       И повторил едва слышно, будто бы для себя:       — У нас нет на это времени.       — Танго. — глаза Вэй Усяня расширились. — Танго! Черт возьми, Лань Чжань, нам нужно танцевать, а мы похожи на… где моя расческа? Где твоя расческа?!       — К чертовой матери расческу. — спокойно и с расстановкой произнес Лань Ванцзи, медленно переводя взгляд на аляповатые дешевые часы, криво налепленные на стену над дверью в уборную. В мозгу его оставшиеся несколько минут разделились на сотни секунд, на тысячи мгновений. — Сначала я хочу сделать кое-что.       — Ты сам сказал. — немедленно вспылил Вэй Ин, готовый сию секунду сорваться с места. — У нас нет вр…       Договорить он не успел — ему не дали.       Лань Чжань сделал шаг вперед — крошечный, но его хватило, чтобы оказаться лицом к лицу с Вэй Усянем. Так близко, что сбитое чужое дыхание теплыми волнами опалило его ключицу.       До этого момента, так уж получилось, он никогда никого не целовал. Представлял себе, как это делается: твои губы вперемешку с чужими, твое дыхание мешается с чужим, и, наверное, бабочки в животе… — но не пробовал.       В жизни все было и так, и совсем по-другому. Были и губы, и дыхание — горячее, сладкое; но главное — Вэй Ин. Все было его, и не было никаких бабочек, никаких вихрей внизу — только необъятное, всепоглощающее удовольствие, и момент, растянувшийся на сотню, на тысячу лет.       Ни одно из усилий, когда-либо приложенных им за всю жизнь, не стоило и толики того, что пришлось ему приложить, чтобы заставить себя отстраниться. Дышать получалось — с трудом, но получалось — и мягкое тепло медленно растекалось по всему телу.       Вэй Ин молчал, только смотрел на него с таким удивленным обожанием, что ноги вновь начинали деревенеть.       — Расческа. — сквозь странную патоку удовольствия напомнил Лань Чжань, отстраненно замечая, что улыбается. — К чертовой матери расческу. — теперь Вэй Усянь улыбался тоже.