Я у тебя под кожей

Будильник показывает ровно пять тридцать восемь утра. За окном занимается рассвет, и слабые солнечные лучи тонкими шаловливыми зайчиками проникают в полутёмную мальчишечью комнату, неторопливо, лениво-степенно заполняя её своим назойливым светом, осторожно перепрыгивают со стоящего рядом с окном стола на дальний ветхий книжный шкаф, со шкафа – шагая косыми лучами по мелким неспокойным пылинкам, висящим в воздухе, – на изножье старой скрипучей кровати. Стелла безэмоционально прослеживает их нехитрый петляющий путь, сильнее кутаясь в пуховое одеяло, и ближе прижимается спина спиной к Скаю, от которого исходит приятное, греющее душу родное тепло. Она снова и снова, из раза в раз закрывает глаза, надеясь, что неспокойный сон вот-вот одолеет её хрупкое сознание волнующей полудрёмой, сладким забытьем, чтобы ещё раз очутиться за неосязаемой кромкой реальности, отрешиться от настоящего момента и даже не стараться вникнуть в пустую суть происходящих жизненно важных мелочей. Заснуть не получается. На чёрном табло электронных часов, стоящих на правой половине, принадлежащей принцу, широкого неприбранного стола, красные большие цифры снова моргают – проходит ещё одна бессмысленная минута её куда-то стремительно спешащего времени. Блондинка на это лишь неприязненно цокает языком и, коротко взбивая под правым плечом тяжёлую подушку, тухлым взглядом отслеживает мелькание секундных стрелок. Одна. Вторая. Третья… И снова пятьдесят девятая. Ещё одна минута. Такая же бесплодная и абсурдная, как и сотни тысяч минут её далеко не долгой жизни до этого. В конце концов, простое пяление в одну точку становится слишком утомительным, и девушка меняет положение: переворачивается на левый бок, упираясь взглядом в голую спину лежащего рядом с ней молодого человека. Принц Эраклиона, не далее как вчера вечером измученный до подкашивающихся коленей жестокими боями со своим наставником, дрыхнет без задних ног, не чувствуя ни собственного стонущего от боли тела, ни утренних коварных нарушителей спокойствия, ни размеренного дыхания подруги, и, по обыкновению, блаженно пускает слюни на измятую подушку (забавная детская привычка), довольный в счастливом неведении, что стрелки будильника неумолимо шагают вперёд, беспощадно приближаясь ко времени подъёма. Стелла слабо улыбается, глядя на взбитый ёршик светлых волос и прослеживая по степенно поднимающимся и опускающимся рёбрам равномерное дыхание парня. Но стоит неловкому взгляду метнуться чуть левее: по тонкой, еле видимой нити позвоночника, вдоль белой кожи, запятнанной маленьким созвездием родинок, и выпирающей лопатке, в углублении которой образуется едва заметная ямка, – и девичья улыбка скоротечно меркнет, подобно электрической лампочке на потолке, когда та не получает необходимого ей питания. На плече Ская вьётся дракон. Бескрылый, но могущественный огненный змей. Крупная золотая татуировка дугой извивается на левой мужской лопатке, отливая в некоторых местах чуть красноватым цветом, будто само горячее яркое пламя, танцующее свой неповторимый опасный танец в руках предназначенной Его Высочеству феи. Стелла невесомо, самыми кончиками изнеженных пальцев очерчивает злобную морду чужого зверя, не ощущая от этого мимолётного прикосновения ничего. Полное ничто. Пустота и равнодушие. Метка принца так же, как и тысячи раз до этого, остаётся на его ровной коже совершенно бездвижимой, безучастной, и Стелла в который раз давит в своей груди разочарованный стон банального отчаяния и тупой, рвущей на части боли, с отдающей на самом кончике языка гнойной горечью понимая, что проиграла всё и вся в этой жизни по всем фронтам. Она бы многое отдала за одно только то, чтобы метка соулмейтов на спине голубоглазого ответила на её страждущий зов даже самым незначительным движением. Кротким поползновением. Благосклонным кивком мудрого зверя, милостиво обещающим покой и однозначность её потухшей, как слабая восковая свечка, жизни в объятиях старого детского друга, будущего короля, который бы точно смог даровать защиту. Но дракон не принимает её – не она его хозяйка. И сколько бы принцесса не пыталась фальшиво притворяться, старательно разыгрывая роль влюблённой в принца скромницы; сколько бы ни подстраивалась под него, порой забывая о собственной гордости; сколько бы ни перекраивала себя, замазывая многочисленными тональными кремами впалые чёрные круги под глазами; сколько бы ни сдирала с себя кожу, давя сквозь белоснежные зубы ослепительную улыбку, каждый раз искренне страшась того, что та скоро треснет искорёженными, прогнившими до своей самой последней протухшей ниточки швами; сколько бы ни выворачивала наизнанку суставы ради него, – она всё равно… … всё равно была ему до осточертения чужой. В отличие от маленькой простолюдинки-выскочки, что попала в этот Мир, благодаря своей несдержанной силе и всегда и везде сующей свой далеко не кроткий нос директрисе Даулинг. И эта глупая растяпа, потерявшая её (Стеллы) родовое кольцо, – предназначена самой Судьбой будущему правителю одного из величайших государств Иного мира? Какой курьёз! Кольцо Солярии, расположение профессоров, сердце лучшего друга, что дальше? Может, и её корону эта дерзкая пигалица заберёт? Сколько же ещё она у неё отнимет прежде, чем довести до сумасшествия? Ну, или до гробовой доски – блондинка пока так и не решила, что было бы предпочтительнее. Её Высочество, резко дёрнувшись, сбрасывает с себя одеяло, блаженно чувствуя, как под ткань тонкой футболки и чёрных штанов заползает освежающий холод, разгоняя зной её внезапно вспыхнувшей кожи. Стелла обращает лицо к окну. Лучи света, проникающие через пластиковые ламели, становятся гуще и плотнее, уже не просто вороша в воздухе буйно парящую пыль, но и заполняя собой всю комнату, выводя её из призрачного полумрака. Разгоравшийся жар заревого солнца закипает в девичьей крови, Стелла тревожно садится на своей половине кровати, правой рукой растирая своё левое плечо, дабы унять горячий пыл разрастающейся под кожей силы. Явственная злоба на никчёмную первокурсницу нарушает всегда строго вышколенное утончённое спокойствие, отчего и сила её, хаотичными сгустками множась на подушечках пальцев, желает, наконец, вырваться наружу и дать себе свободу. Сокрушительную. Всеобъемлющую. Зрелищную. Но неправильную и уничтожительную. Стелла до дрожи, невидимой, но ощутимо присутствующей, боится потери контроля. Медленный вдох – до полного заполнения спёртым воздухом лёгких, и резкий выдох, пока на ладони, болезненно сжатой в кулак, не появляются отпечатки-полумесяцы острых ногтей. Последний взгляд на ненавистную метку – и слабое мановение ладонью, чтобы скрыться под пологом невидимости.

* * *

Стелла едва успевает закрыть за собой дверь, и повернуться лицом к выходу из коридора спальных комнат специалистов, делая плавные, лёгкие шаги вперёд, как вдруг перед ней возникает, совершенно не заботясь о том, чтобы как-то заранее известить о своём присутствии, директор корпуса элитных воинов. Сол Сильва бодрой строевой походкой, совершенно беззвучной (что он, хищник какой что ли, подкрадываться так незаметно?), пересекает коридор, прижимая к правому уху телефон. — Мы поймали только одного Сожжённого, — доносится до принцессы часть разговора, и даже если года изучения светского этикета шепчут ей, что так нагло и беспринципно подслушивать чужие разговоры – мерзко и уж точно не достойно Госпожи Луны и Солнца, то желание не быть пойманной врасплох прямо возле комнаты не-понятно-в-каком-именно-для-неё-статусе, но всё же взрослого парня, куда больше, чем привитые с глубокого детства манеры. Понятное дело, что Сол и так осознаёт, что наследники двух верховных королевств, встречающиеся ещё где-то с четырнадцати лет, давно уже не невинные детки, но и видеть эту едкую смесь насмешливой иронии напополам с ядовитым презрением и, кажется? (и откуда она там только берётся?) толикой невнятного разочарования в его глубоких штормовых глазах блондинке кажется верхом душевного… неудобства. — … кто знает, сколько ещё их водится в лесах Солярии, — продолжает воин, и Стелла делает кроткий, совершенно бесшумный шаг к стене, вплотную прижимаясь спиной к холодному камню, дабы освободить преподавателю как можно больше пространства на, казалось бы, пустой дороге. — А если эти твари ушли за границы государства? Насколько беззащитны окажутся остальные королевства, пока эта чума набирает силы? Нам явно стоит известить весь Иной мир о возвращении Сожжённых. Специалист, увлечённый монологом своего невидимого собеседника по ту сторону провода, вдруг резко останавливается аккурат возле Её Высочества. Стелла, более чем застигнутая врасплох, столь неожиданным действием, рвано выпускает воздух из лёгких, со смесью паники и открытой тревожности оглядываясь вокруг. Делать какие-либо неуверенные поползновения в сторону выхода из коридора прямо сейчас – себе дороже. Ривен как-то по пьяни делился со всеми благодарными и не очень слушателями, что директор сумел учуять у него в кровати, под матрасом, в крохотной ложбинке между дощечек, которую просто так и не найдёшь, и не заметишь (а ведь он часы потратил, чтобы её вырезать), целый малюсенький пакетик с довольно однозначным порошком. Едва различимый шёпот, грубо проклинающий директора и доносившийся из самого дальнего угла комнаты, он, кстати, тоже разобрал буквально дословно. Сол Сильва, в конце концов, не просто так стал лучшим воином Солярии. Потому Госпожа Луны и Солнца (хотя сейчас, растрёпанная, воровато сбегающая из комнаты парня, девушка вряд ли сильно походила на свою беспрекословно идеальную версию) осталась бездвижимо прижиматься к стене, теша внутри себя блеклую надежду, что специалист, так и не заметив её полуобморочного прерывистого дыхания, скоро снова продолжит свой путь. — И чем же он руководствуется, отдавая такие распоряжения? — переводя бессмысленный взгляд с дальних окон в конце коридора в пол перед собой и обводя взглядом каменные кладки кирпичей по бокам, продолжает разговор мужчина. — Так всем заправляет Королева? Теперь в его беспокойных глазах, взгляд которых был направлен на дверь в комнату воспитанника, выражал вполне естественный вопрос: «Чем же руководствуется Её Величество, отдавая такие приказы?» Очевидно, мать запретила военноначальникам разглашать информацию о возвращении Сожжённых в леса Солярии. Тем более, предупреждать об этом остальные королевства. Что, конечно, крайне не удивительно, ибо потеря авторитета Солнечного государства перед другими странами – единственное, что она никогда не переживёт. И чему никогда не позволит случиться. — Что не так со всей этой мракобесной семейкой? — то ли своему оппоненту, то ли пустоте перед собой задаёт этот вопрос брюнет, ленивым взглядом прохаживаясь по каменной кладке стены чуть левее запертой двери в комнату Ская, и фея света, скрытая собственной магией под пеленой невидимости, с замирающим сердцем замечает, как его глаза слишком тягостно-медленно останавливаются прямо на ней. Блондинка не дышит. Буквально. Девичья грудная клетка замирает на полувдохе, и загнанный, паникующий взгляд голубых глаз, будто она раненный олень, застигнутый врасплох пламенем ярких фар на дороге, обращён прямо против штормовой бездны специалиста. Он её не видит. Не видит. Не может… Мантра, которую мысленно она повторяет из раза в раз, боясь сама не зная чего. … он не может её видеть. Подумаешь, застали выходящей с утра пораньше из комнаты небывшего парня. Как будто в Алфее нет ещё около сотни студентов, которые сейчас находятся в одной постели со своими половинками. За это можно сделать максимум выговор. Однако Стеллу пугает не сама возможность того, что её уличат в утреннем побеге от мальчика… а в том, что этим самым бесхитростным уличителем будет он. Почему?.. Вопрос, на который она сама не знает ответа. Но и унять зашедшееся в бешеном галопе сердце – сверх её возможностей. Принцессе кажется, что то, как стремительно кровеносный орган выплёвывает отфильтрованную кровь прямо в аорту и артерии, громогласным воем разлетается по пустынному коридору, обращая его звонкую тишину в незначительное, оседающее иссохшимся старинным песком крошево. Сол не слышит мерного говора на том конце трубки. Его стальной взгляд внезапно приобретает чёткую осмысленность, и чёрные зрачки сосредоточенно сужаются, впиваясь в пустоту перед собой собственническим захватом, как если бы он действительно был яростным хищником, учуявшим долгожданную добычу. Быть растерзанной диким зверем Её Высочеству не улыбается. Она едва приоткрывает рот, мучительно медленно выгоняя застоявшийся воздух из лёгких, и быстро соображает, как лучше выбраться из всей этой непонятной ситуации. Сол, никогда не отличавшийся хотя бы толикой милосердного всепрощения, не даёт ей думать слишком долго, – его незанятая левая рука внезапно взмывает вверх: на уровень его грудной клетки и её лица, и тянется вперёд, проверяя прозрачную пустоту перед собой. «Попалась», — думают оба, пока сердце в широкой мужской груди замирает в томительном предвкушении, противно поскрёбывающим тонюсенькими коготочками прямо по рёбрам, оставляя на костях беспорядочные царапины, как это делают райские птицы, запертые в золотую клетку; девичьи голубые глаза напротив в страхе зажмуриваются до пляшущих на обратной стороне век радужных бликов. Волк на женском бедре нетерпеливо, порывисто оскаливается, острыми когтями распарывая белоснежную чистую кожу под своими могучими лапами. С губ Стеллы срывается удивлённый выдох, слишком громкий для хрустальной тишины коридора, но слишком слабый для внезапно раздавшегося хорового гудежа непрерывно мигающих в хаотичном сумбуре потолочных ламп, возвышающихся над воином и феей. В конце коридора, разряжаясь снопом ярких огненных искр, взрывается электрощиток. Сильва отшатывается от неё в мгновение ока. Недоумённо смотрит перед собой на разгорающееся световое шоу и составляет первичный план, как это исправить. Его слух и, что главное, сознание действительности возвращается к что-то мычащему собеседнику на том конце телефона. — Я встречу королевских солдат у Алфеи, и мы перевезём Сожжённого в столицу. Дальнейшее обсудим уже при встрече, — даёт он короткое распоряжение и бросает трубку, жёстко направляясь к неизвестно почему выведенной из строя машине. Принцесса свободно выдыхает, чуть отрываясь от промозглой стены за спиной и, кидая вслед профессору ядовито-озлобленный взгляд (задери его Сожжённый!), спешит под всё тот же звучный гудёж покинуть злополучный коридор.

* * *

Боль настигает её внезапно. Обрушивается, словно снежная лавина на голову. Прошивает разрядом молниеносного тока, будто очередная посланная от солнечного сплетения иллюзия боли от рук родной матери. А после коварными змейками мороза, вгрызаясь в загривок тянущей болью, обвивая хрупкие кости скелета тонкой режущей наживую колючей проволокой, ползёт по всему её нежному телу, сосредотачиваясь и углубляясь, обжигая огненной пульсацией чувствительные короткие волоски. Это происходит прямо посреди школьного двора, когда она с двумя знакомыми-подружками, Кэт и Алисой, направляется с обеда на занятия в оранжереи профессора Харви. Стелла часто и надсадно дышит, под гнётом неусыпного сознания стремясь как можно скорее взять себя в руки. Но её едва заметно колотит дрожь от терпкого непонимания и душащего нутро страха, которые побуждают просыпаться силу, готовую встать на защиту своей заклинательницы. Тошнотворные чувства эти, застигнувшие врасплох, поставившие в неловкое положение, загнавшие её, словно стая кровожадных зубоскалящих гиен, в угол, пробуждают расточительные, скользкие, гнусные раздражительность и злобу, что слепыми вихрами клокочут в ней уже долгое время, медленно и уверенно накапливаясь, множась где-то внутри дрожащего тонкого тела. — Стелла, всё в порядке? — перед ней стоит обеспокоенная Кэт и, пытаясь заглянуть в голубые напуганные глаза, кладёт ладонь поверх оголённого предплечья принцессы, тут же судорожно её отдёргивая. — Святые, ты вся горишь! Осознание её буквально бьющих наотмашь слов – спусковой крючок к действию. Оставив гордость, Её Высочество срывается с места. Подружки озабоченно кричат что-то вслед, но она их не слышит. В голове набатом стучит лишь одна мысль, одна задача, одна установка: добраться до общежитий, до собственной комнаты. Стелле везёт, когда она обнаруживает, что в апартаментах нет назойливых соседок. Дорогая дизайнерская сумочка, полная учебников и тетрадок, летит с её плеча прямо на пол, пока фея затравленным бегом преодолевает недолгий путь из общей комнаты до своей двери. Блондинка бросается к трельяжу, словно утопающий хватается за спасительный круг, раскурочивает все стоящие на нём предметы от тоников для умывания лица до пудреницы с тенями, совершенно не заботясь о том, какой беспорядок после себя оставляет столь дикое, кощунственное, варварское поведение. Рывками выдвигает верхние шкафчики, вороша их обильное содержимое: разнокалиберные крема и мази, гели для душа, средства личной гигиены, шампуни. Того, что так отчаянно ищет, не находит. Дрожащей в видимом треморе рукой спускается на нижние ярусы полок и с ужасом наблюдает, как на тыльной стороне находящейся прямо напротив лица ладони набухают, наливаясь расплавленным обжигающим золотом, светящиеся вены. Госпожа Луны и Солнца так и застывает. Из груди вырываются тяжёлые рваные вздохи, пришибленный взгляд неосознанно оглаживает длинные хитросплетения витиеватых искрящихся линий, – её белая чистая кожа начинает лучисто мерцать. Её Свет, питаемый яростным страхом и желчной злобой, теперь точно не принадлежащих самой фее, пытается найти себе выход. Протаранить путь к независимости. Сломать контроль. Освободиться. Явить себя, всегда принижаемого и отчуждённого, взрывом сверхновой. Ему нужно вперёд, на волю, в этот Мир, чтобы уберечь и защитить. Только кого?.. Неужели, того, кто получил эти сокрушительные раны, а боль передал ей? В ушах Стеллы звенит утренний гудёж ламп. Брезгливый, подозрительный взгляд шторма затягивает тягучим болотом на дно, пока израненный, ослабленный волк на её бедре слабо оставляет своими когтями эфемерные шрамы на идеальной молочной коже. Её Высочество завороженно смотрит на этот слепящий ненавистный белый свет, чувствует, как сила горячего солнца, на далёкие тысячи километров раскинувшего свои живительно-губящие лучи за окном, течёт, разливается живительной патокой в её венах вместе с кровотоком, даруя неизведанную первозданную мощь; и в толще этого света видит дёргано взметнувшийся водопад каштановых волос и медовые глаза, которые заволакивает, буквально огнём выжигает, белая пелена. Рикки. Стелла вытряхивает всё содержимое многочисленных шкафчиков на пол. Среди осквернённой таким вшивым отношением к себе косметики, кое-где треснувшей и рассыпавшейся, ярких хрупких украшений: жемчужных ожерелий, габаритных колец и тяжёлых серёг, – метясь из стороны в сторону, переворачивая все вещи наизнанку, находит обыкновенную серебряную цепь, лишённую всяких помпезных излишеств, местами где-то даже почерневшую. И трясущимися руками, обернув тонкое серебро вокруг левого запястья два раза, застёгивает замок. Цепь, являясь ещё одной очень древней семейной реликвией, блокирует самовольно восставшую магию, остервенело душа ту в самом своём зачатке. Свет, неосознанно призванный до селе молчащим нутром, мертвецки затухает. Стелла больше не чувствует силы. Вообще больше ничего не чувствует.