Я у тебя под кожей

Холодный виски нещадно обжигает горло, когда Сильва в два резких глотка вливает в себя разом половину гранёного стакана. По пищеводу медленным водопадом разливается тепло, просачиваясь мельчайшими молекулами в ледяной утрамбованный кровоток, осаждается в желудке, бурлящей из-за собственной излишней горячности лавой понемногу приводит в себя. Но этого оказывается чертовски мало. Сол сцеживает из богатого стеклянного – коллекционная вещь, дорогой подарок – графина ещё под двести миллилитров крепкого напитка, жёстко обхватывает напряжёнными пальцами бокал. На мгновение сосредоточенно застывает, отчего-то пустым взглядом вперяясь в волнами расходящуюся в посудине янтарную жидкость. «Нет!» — прошивает сознание испуганный, но решительный девичьи голос. И чрезмерно сжатый в мужской руке стакан внезапно лопается, тонкий хрусталь разлетается на мелкие части, а его совсем не дешёвое, довольно старинное содержимое беглыми мурашками холодит кожу, стремительной, окрашенной свежей кровью рекой разливаясь по израненной теперь руке и дубовому столу, беспощадно заливая только недавно распечатанные отчёты и курсовые программы, подготовленные для будущих занятий. Острые заиневелые вспышки боли не отрезвляют мужчину. Произошедшая неловкая ситуация – ещё больше злит. Он мечется из стороны в сторону, в бешенстве неконтролируемом и остервенении злосчастном своём походя куда больше на озверевшего запертого в одиночной клетке мощного волка, кровожадного хищника, чем на разумного интеллигентного человека. Она потрясённо отшатывается от него, кутаясь с двойным усердием в свой тёплый костюм, трогательно складывает руки под грудью: закрывается и больше не смеет смотреть в глаза. Едва разлившаяся солнечным светом по зачахлым исступленным венам радость его от того, что он её, наконец, нашёл! покрывается индевелой гниющей корочкой; закручивается в тонкую усыпанную шипами мелкими и остро-болючими спираль, всё больше напоминая собой искусно замаскированную цепкую удавку; тяжелеет где-то в средине грудины, каждую секунду грозясь разлететься догорающим пеплом, застывает каменным нагромождением, точно так же, как застывает горячий металл в ледяной воде, в один раз превращаясь в несокрушимое оружие. Да только металл этот – перекалённый… А значит, хрупкий. Сильва заторможено встряхивает левую руку: те куски ломкого стекла, что побольше, отстают от вскрытого мяса, летят бесшумно вниз и разбиваются с громким опечаленным хрустом об стол или пол; порезы в обилии кровят, а всё ещё сохранившийся на руке алкоголь, хитрыми змеиными ручейками забираясь под разорванную местами кожу, неприятно шкворчит в самых сердцевинах ран, пробирая немеющей болью прямо до костей. Терпение специалиста, о котором он весь этот престранный паршивый вечер так долго просил у Святых, вконец истекает. Ярость пуще прежнего застилает подёрнутый совсем не мягкой алкогольной дымкой расплывчатый взгляд. И со стола директора одним размашистым рывком летят все так не вовремя попавшиеся под грозную тяжёлую руку рабочие принадлежности: канцелярская подставка с минимальным набором ручек и карандашей разлетаются по разным углам кабинета; настольная лампа со скрежетом прокатывается по полу, а и без того на последнем издохе работающая в ней лампочка, разбившись, окончательно перестаёт светить; колонки, подсоединённые к ноутбуку, с громким стуком разлетаются в стороны; сам компьютер, неудачно перевернувшись в воздухе, монитором приземляется на пол, и становится отчётливо слышен треск непрочного стекла и брязг рассыпавшихся из клавиатуры буковок; ворох бумаг, местами залитый дорогим алкоголем и теперь дурно пахнущий смешением спирта и недавно подсохнувших чернил, кружась почти изящным издевательским вальсом, оседает на покалеченной, в пух и прах развороченной технике. «Не прикасайся!» — звучит самый настоящий долбанный королевский приказ. В голосе девчонки отчётливо слышна была сталь: благородная кровь, так или иначе, даёт о себе знать; но в нём чувствовался и неприкрытый ничем отчаянный страх: неужели малышка настолько сильно испугалась того, что будет за его дрожащей, неуверенно протянутой к ней рукой? За блядским п р и к о с н о в е н и е м, которое должно было остановить эту несменную, адовым пеклом выжигающую к чертям душу, раздирающую на кровавые рваные гниющие части тело агонию? Неожиданный бросок вперёд – и массивный стол оказывается перевёрнут вверх дном, а после несдержанным пинком отправлен в короткое путешествие до середины комнаты. Сильва больше не сдерживается: опрокидывает едва початую бутылку с алкоголем в себя, хлебая жгучую жидкость прямо с горла. Почти давится пряным спиртом, когда из-за мёрзлости только недавно вытащенной из холодильника выпивки начинает саднить глотку. Он глухо прокашливается, со злобным, жутким смешком неосторожно роняя про себя, что даже самая порочная, гнусная, столь гадкая привилегия – напиться и забыться – не про него. Видимо, ровно так же, как и его собственный мейт, сегодяшним несчастливым вечером беспощадно и безжалостно отвергнувшая его. В один момент сокрушившая до селе непобедимого воина, разрушившая все его смелые надежды и раболепные чаяния, уничтожившая в грязное паскудное крошево те жалкие крохи живого, что он с таким усердием в себе ещё берёг. Дорогой хрусталь, не один век простоявший в музейных закромах богатой светской семьи, с оглушающим треском разбивается о ближайшую стену. Примерно половина коллекционного содержимого, не одно десятилетие ждавшая своего заветного часа в кругу утончённых аристократов и их малозначительных пустобренных разговоров о политике, безобразными подтёками расплывается по тёмным обоям. Наверное, это всё же какое-то мрачное изощрённое проклятие. А может, кара Небесная за все его прегрешения. Не может быть так, что после стольких долгих лет пустых и бессмысленных поисков он, наконец, обрёл, что искал. И в одночасье потерял, даже не посмев п р и к о с н у т ь с я. Сильва не понимал, зачем ему всё это. Для чего? Чтобы в очередной раз показать, что он – всего лишь недостойный? Чтобы он каждый дохлый, ненавистный день своей жизни продолжал видеть Её? Понимал, что вот ОНА – только руку протяни? Знал, что её собственная рука остаток вечности будет в чужой ладони, и сердце отдано другому? И кому?! Его же сыну! Сол рассмеялся. Искренне. Надрывно. С болью, что нервным тремором отозвалась в груди; огнём первобытным опалила все внутренности, превращая их в подкисшую, гнойной кровью заплывшую кашу; подняла откуда-то со дна подранной в клочья диафрагмы скулящий злобный вой, степенно переходящий в угнетённое задушенное хрипение, застревающее протухшим куском прямо в глотке так, что теперь ни вдохнуть, ни выдохнуть. Стелла призналась ему. П р и з н а л а с ь. Ему. Она – только она и никто никогда больше – его соулмейт. Его душа. Его половина. Его суть. А он – Её. Её он ждал десятилетиями. Её искал годами. Ради неё одной выживал в этом дрянном, изувеченном, гнилом мире, превозмогая смертельные раны; от скверного начала и до отстойного конца проходил через целые войны; будучи телесным измученным призраком, постепенно превращаясь в чудовище, теряя себя в лютых боях и пролитых реках крови, больше всего на свете страшился оставить Её одну. Потому что знал, что нужен. Потому что чувствовал, что без него она такая же, как и он сам всю свою поганую, ничтожную жизнь, – брошенная, одинокая, выпотрошенная. Потому что влачить своё существование так, как все эти годы тянул лямку он, будучи всего лишь половинным… … это не жизнь вовсе. Смерть. Смерть и её скупое наглое безразличие. В голове стоит неразборчивый гул. Виски сжимает от боли. И кажется, что всё его сильное грозное тело, будто разом ослабело, наконец, раздавленное тяжестью лежащего на плечах бремени. Прогнувшееся под неподъёмностью Бытия. Ставшее бесславной, неоправданной жертвой разрыва с той, что была дана ему Мирозданием. Но ведь она ему призналась. Дала ощутить эту мгновенную взметнувшуюся пламенным костром до самого ночного неба, искрящуюся ярче самых богатых самородных каменьев в произведениях ювелирного искусства, фонтанирующую разрушительным фейерверком эйфорию. Смотрела на него с таким безоговорочным доверием и пониманием. Он видел, он знал, он ч у в с т в о в а л, что она – готова… А после жестоко отвергла, решительно не позволив сократить ненавистное расстояние; отшатнулась в раболепном страхе, будто над ними стояла чья-то разрушительная смрадная тень; и обрела над собой силу достаточную – исключительную, королевскую, изощрённо жестокую, – чтобы приказом одним – твёрдым, грубым и подлым – прогнать от себя. Коварная маленькая стерва! Мужчина всё ещё заливисто, глухо смеётся. Проходит к книжным стеллажам, рядом с которыми спрятан маленький холодильник. Достаёт оттуда новую бутылку самой обычной водки. Садится у стены, размеренно откупоривая крышку. И продолжает хлестать с горла. Теперь он не понимает… Вообще ничего, на самом деле. Зачем тогда были все эти игры? Откровенные ночные разговоры, задушевные случайные беседы, катастрофическое сближение? К чему были эти взгляды, неловко-робкие, искристо смеющиеся, неотвратимо завораживающие? К чему давала обещания, в которых вечность и силы их были благоговейно признаны, простодушно поделены пополам, доверчиво вверены друг другу? Зачем дарила улыбки, заставляя, словно несмышлёного мальчишку, теряться и лелеять надежды? Зачем забиралась коварной ядовитой змеёй прямо под кожу, если всё равно не смогла бы принять? Зачем так беспринципно, цинично стала его личным Солнцем в этой тяжёлой, беспроглядной, смрадной Тьме, с которой он породнился ещё в глубоком детстве, наперёд зная, что Света ему не сыскать никогда? На кой чёрт доказала, что он всего лишь в очередной раз ошибся? Пробралась через незащищённые участки кожи, через доверчиво открытые тонкие поры в его тело, вместе с кровотоком, порывисто, бурно, нахрапом устремилась в самые недра грудной клетки… Прямиком к сердцу. Рядом с тем самым проклятым фениксом, чьи решительные изящные линии он за столько лет выучил до самого мелкого штришка. Способен повторить даже самый извилистый завиток по одной только памяти. Даже лишившись всех органов чувств. Эта райская птица – его вечное напоминание теперь, его вечное прегрешение. Срезать бы его прямо с кожей. Вырезать с мясом. Содрать с самых рёбер. Даже если потом придётся собирать себя как извращённый кровавый паззл прямо с изломанными, стёртыми в ядовитую крошку костями по частям. Чтобы больше не чувствовать. Не понимать. И не знать ничего, что связано с той, что по воле Вселенной была душой его… «Убирайся! Я не хочу тебя знать…» … а в итоге стала самой верной погибелью.

* * *

— Как он? — через силу пытаясь скрыть нервозную дрожь, в один миг охватившую всё её тело, сиплым выдохом спрашивает Фара, с трепещущим ожиданием заглядывая в самые зрачки старого друга. Бен, перебирая лениво обильное содержимое своего поношенного чемоданчика с различными лекарственными настойками, изготовленными на основе им же выращенных многочисленных целебных трав, только устало вздыхает. — Пьян в стельку, — коротко регламентирует он, для верности намешивая успокаивающий настой также себе и директрисе. — Ривен вовремя нашёл меня, задержись мы ещё хоть на пять минут… Оговаривать то сумасшествие, что едва не произошло прямо на его повидавших виды глазах, Харви не решается. Достаточно кинуть взгляд вперёд, на маленький кухонный столик в апартаментах директора специалистов, на котором помимо прочей привычной бессмысленной утвари лежит всё ещё изрядно залитый кровью довольно увесистый охотничий нож, доставшийся Солу в день смерти отца. В тот самый день, когда он его убил. Бен, слегка кривя душой, ощущает во всей этой престранной мракобесии удивительнейший драматический символизм. — Как много он..? — Немного, — успокаивает её профессор ботаники, протягивая чай с расслабляющими травами. — Через недельку всё заживёт, а с моими мазями, глядишь, и даже шрамов не останется. Пытается улыбнуться в своей обычной манере: тепло, радушно, с привычным твёрдоустаканившимся обещанием, что завтра всё будет лучше и проще. — Странно, что этот юношеский максимализм нагрянул к нему так поздно. — Отчаянно старается превратить едва не свершившееся дикое, лютое изуверство в шутку. — Заниматься самоистязанием на фоне взыгравших гормонов уже даже среди мальчишек не модно. Да только сам себе не верит. Они всё-таки говорят о Сильве. — Сол и не был никогда “мальчишкой”, — печально шепчет Фара, держась за грудь, где бьётся больное взволнованное сердце, присаживается за стол. Смотрит на охотничий нож ручной работы, антикварный, дорогой – фамильная ценность. Да только от одного вида его, перемазанного алой густой человеческой – Сола! – кровью, тошнит до самой горькой рвоты. — Убил отца в десять лет, в тринадцать – вступил в армию и пошёл на войну, а в семнадцать – стал отцом чужому ребёнку, королевскому отпрыску. Сол никогда не был просто “мальчишкой”. Всегда боец. Всегда воин. Всегда в сражении. Он не умеет, не знает, как жить по-другому. И вся эта ситуация, вся эта неразбериха, все эти чувства, человечность и боль… стали лишними. А значит, от них нужно было избавиться. Видеть, как изнутри беспощадно ломается их общий друг – один из сильнейших людей, каких только доводилось в жизни встречать, – что-то из ряда вон… Немыслимое. Нереальное. Попросту страшное. — Может, всё-таки расскажешь? — подаёт вдруг голос мужчина, с нескрываемым интересом заглядывая в глаза собеседнице. — Сол годами жил… относительно спокойно, отстраняясь от всей этой темы, — благоговейным касанием проводя по собственному предплечью, закидывает удочку для дальнейшего разговора он. — А то, что произошло сейчас… ты не можешь не знать, почему ему вдруг сорвало крышу. Даулинг едва содрогается, когда Бен выходит на тонкий лёд этого неуютного разговора. Смотрит с излишней старательностью вперёд себя, пытаясь безумный хаос собственных мыслей привести хоть в какое-то подобие порядка. Нагло порывшись в спасительном чемоданчике друга, достаёт бутылёк настойки валерианы. И капает ещё в чай. Харви на это только незадачливо хмыкает, пусть и не противится. Разговор, кажется, предстоит сложный. Это он понимает и по решительному взгляду подруги, когда та, ещё в пару минут всё пообдумав, вдруг еле слышимым шёпотом признаётся: — Сол и Её Высочество, Стелла… — запинается. Будто боится дальнейшее продолжение так твёрдо и упрямо начатой фразы произнести. — Кажется, они – соулмейты. Бен натурально давится своим чаем. В глухой, загробной тишине, прерываемой лишь потрескиванием одиноко горящего на шкафу светильника да задушенным кашлем профессора ботаники, проходит около пяти минут. — Нет, — тянет он недоверчиво, теперь, смотря на старую боевую подругу, как на самую настоящую выжившую из ума старуху. — Нет, — повторяет для пущей важности, будто от одних только слов его реальность способна перекроить себя полностью под удобный для всех них сценарий. — Это невозможно. — У Вселенной на это явно есть свои взгляды, — не без напускного веселья подытоживает Даулинг. Это, очевидно, какой-то совсем недобрый предвестник умалишённой истерии. Ещё с минуту молчит. А после, наконец, даёт разъяснение: — Ты сам сказал: Сол годами избегал всего, что связано с соулмейтами, возможно, и продолжал изредка поиски, но в основном он скорее… плыл по течению. А вспомни прошлый год: стоило Её Высочеству обосноваться в Алфее, как он потерял покой. И то, что происходит сейчас… — Дальнейшее разжёвывание фактов было бы излишним. — Тогда почему они нашли друг друга только сейчас? Фара хмурится, неуютно поводя правым плечом, будто пытаясь тщетно сбросить с себя сковавшее по рукам и ногам напряжение. — Стелла не желала его находить из-за собственной зависимости от матери, а Сол вряд ли верил спустя столько лет, что всё так просто. Хотя ни о каком “просто” в отношении этих двоих попросту нельзя говорить. Мистер Харви сидит в прострации ещё добрых пять минут. А после, сходив до злополучного кабинета, которому теперь точно не помешает хотя бы поверхностный ремонт, возвращается на маленькую кухоньку с бутылкой непочатого рома. — Как такое возможно? — без предисловий начинает допрос профессор, не тратя драгоценного времени на пустобренное мытьё кружек и наливая алкоголь прямо в стаканы из под чая. — Заклинательница Солнца всегда предназначалась Заклинателю Тьмы. Это нерушимый союз. Само равновесие, баланс, — горячо рассуждает он, без лишних совсем не жизнеутверждающих чоканий с оппоненткой опрокидывая в себя треть бокала. Если этот год и дальше продолжит быть настолько безумным, у их учебного состава явно появятся нехилые проблемы с алкоголизмом. — Но Заклинателя Тьмы нет ни в Первом, ни в Ином мирах: наши поиски со Стеллой не дали никакого результата, — рассказывает фея, впервые за этот сумасшедший вечер ощутив хоть какое-то подобие расслабленности. — Он ещё не рождён. Будто выносит приговор, определивший как нечто гиблое их странное непонятное будущее. — Или рождён достаточно давно, чтобы уметь скрывать своё существование, — вносит в её повествование сумбурную мысль Бен. — Или у него есть те, кто помогает ему в этом. Даулинг честно задумывается над в очередной раз очень точными, меткими, буквально попадающими в самую цель словами друга. — Такие знания достаточно древние и больше не изучаются в каких-либо учебных заведениях. Даже гримуаров с такими заклинаниями почти не осталось. А феи не способны жить веками, — медленно рассуждая, встревает она. — Наличие крыльев как естественного усилителя лишило их настолько обширного долголетия. — Заклинатели Тьмы и Солнца и не являются феями, — замечает Харви. — Их природа осталась неизменной из-за имения и без того чрезмерной силы, — отпивает ром и выносит очевидный вердикт: — Стелла – гриш. Фара согласно кивает: — А значит, и её противоположность – тоже. Она отставляет стакан с выпивкой в сторону, боясь под действием немалого количества седативных, да ещё и приправленных довольно высокоградусным спиртным потерять тонкую нить неожиданного озарения: — Заклинателю Тьмы могут быть сотни лет. Профессор ботаники хмыкает. Отпивает ещё с полстакана горячительной жидкости. И вдруг задаёт весьма щепетильный вопрос: — Но почему тогда он ещё не рядом со Стеллой? — Потому что она не его предназначение? — вопросом на вопрос отвечает фея разума, коротко откашливаясь и взглядом показывая направление к комнате директора специалистов, где тот сейчас крепко, под действием разных успокоительных, спал, как бы намекая о начале их с другом разговора. Бен Харви слегка замылившимся взглядом прослеживает указанный коллегой путь. И вдруг снова выдаёт, испуганно икнув: — А если Сол и есть Заклинатель Тьмы? Фара удручённо закатывает глаза. Очевидно, мешать алкоголь с успокоительными да ещё и на голодный желудок было не лучшей из их с Беном идей. — У Сола нет собственной магии, если ты помнишь. — Но он тоже гриш, — бойко опровергает её слова старый друг. — В какой-то степени. — Откидывается на спинку стула, раздосадовано вглядываясь в черноту едва рассеиваемой темени на потолке, протяжно и устало вздыхает, с прискорбием подытоживая: — Если Луна обо всём узнает, она его убьёт. Даулинг презрительно хмыкает, уж прекрасно зная наперёд, что если королева Луна действительно обо всём узнает, Сильву и Её Высочество ждёт кое-что похуже смерти… — Она обратит их в оружие.