Я у тебя под кожей

Стелла утирает со лба крохотные солёные капельки пота, пальцами незащищёнными зарываясь в холодную мякоть рассыпчатой почвы, поводит устало плечом, тщетно пытаясь сбросить навалившееся на спину тягостное напряжение. Уж к чему к чему, а к такой грязной работе руками она не то, чтобы сильно привыкла. Пусть уроки ботаники и включали в себя нередкое обязательное копание в голой земле вперемежку с червями и другими многочисленными паразитами, для которых это привычный ареал обитания. Фу… Рвано выдыхает, по крупицам собирая собственное каким-то вшивым чудом ещё не иссякшее мужество. У неё, в конце концов, остаётся всё меньше времени. Не больше пяти часов. И Её Величество окажется на территории Алфеи. В непосредственной близости к ней. Эта безрадостная мысль отдаёт мгновенной болью в самом центре согнутого в три погибели над землёй позвоночника, прошибает всё тело холодом, сравнимым разве что с ледниками Поляриса, заставляет непроизвольно сжимать челюсть до приглушённого скрежета зубов, потому что теперь все её мысли полнятся тягостным ожиданием, бесполезным поиском решения, как пережить эту чёртову встречу. Как, будьте к ней милостивы Святые, выжить? Приходится пересилить себя: копать дальше. Чтобы было быстрее, принцесса двумя руками хватается за ржавую рукоятку старой лопатки. Удивительно, что в оранжереях Алфеи не нашлось ни единой полноразмерной лопаты, только это миниатюрное безобразие размером чуть больше её ладони. Впрочем, это ведь уже хоть что-то, верно? Блондинке давно выбирать “что получше” уже не приходится. А частая показная брезгливость её – такая же лживая, как до кровяных гнойников протухшая царская натура. Сырая земля в самой глубине ещё тёплая: не успела остыть, да и погода в середине октября услужливо радует Иной мир необыкновенной жарой. Стелла примеряется. Вырытая яма не то, чтобы сильно большая, но, кажется, вполне вместительная. Впрочем, это только кажется. Когда Её Высочество пытается уместить в небольшой овальной лунке прямоугольный пакет с совсем уж немаленькой стопочкой документов, её идея терпит полный крах. Удержать за зубами разочарованного цоканья она не в силах: значит, копать надо дальше. — Что ты, чёрт возьми, здесь делаешь?! — Чужой голос резким басом врывается в сознание, заставляя едва ли не подпрыгнуть от неожиданности на месте. Слишком глубоко девчонка ушла в собственные безрадостные думы. Картинно медленно поворачивается к нарушителю и без того шаткого спокойствия лицом, пусть и совершенно точно знает, что именно за человек умеет подкрадываться со спины так ловко и бесшумно, ступая по земле, словно прирождённый искусный хищник. И правда. Стоит перед ней, глазами глубоко-серыми изучая вроде бы тихую обстановку вокруг. Мускулистое тело взведённой пружиной, готовой каждую секунду сорваться с места, напряжено до предела. Шаги по направлению к ней – размашистые, точные, опасные. — Мистер Сильва… — Сиплый выдох, почти срывающийся на задушенный рокот. Стелла про себя презрительно хмурится, колоритно возмущается, едва удерживая сидящее в самых печёнках едкое недовольство: это такая неудачная изощрённая шутка от Вселенной? Попасться именно сейчас и именно ему? За границами Алфеи, за границами магического барьера, в глубоком дремучем лесу, занимаясь совсем не царскими делами? Каковы вообще были шансы на это? Видимо, все. И, видимо, только для них. — Что Вы здесь делаете? — Тупой, конечно, вопрос, но поддержать беседу как-то же надо… Сол, останавливаясь в старательно отсчитанном метре от феи, устало закатывает глаза, прикладывая правую руку ко лбу, очевидно, такими простецкими движениями отчаянно взывая к собственному спокойствию. Но куда уж там? Стелла беспрепятственно, остро, мучительно каждой клеткой тела прочувствывает чужую злость, когда волшебный волк на её бедре рьянее прежнего скалит свои смертоносные клыки. Заблаговременно предупреждает. С ним лучше даже пытаться не стоит играть. — Пришёл за нарушившей правила ученицей, решившей неожиданно податься в землекопы. Или ты так усердно готовишься к урокам ботаники? — Слышится хлёсткий, полный яда ответ. Принцесса с коротким хмыканьем отворачивается от нежданного оппонента. Целое цунами разнородных эмоций бурлит кипящей, безжалостно сжигающей расшатанные нервы, ветвистые, хитро закрученные сети нейронов, магмой у неё прямо под кожей, и вблизи собственного соулмейта становится только ярче, существенней, неотвратимей. Откреститься от них, как обычно, в своей излюбленной паршивой манере уже не выходит. От собственных смешанных, запутанных чувств ей тяжело; от явственно прощупываемых горьких, смурных, разъедающих прямо наживую переживаний Сола давит по внутренностям так, что даже дышать – больно. — Вставай. Мы уходим. — Отдаётся чёткий приказ. По всей видимости, не в пример его разбитому душевному состоянию. Ей бы тоже так хотелось: уметь утопить проклятую слабую человечность на таком глубоком беспроглядном дне, что больше – не сыскать; запечатать под столькими стальными замками, чтобы элементарно не мочь подобрать для них верных ключей; похоронить в самой густой болотной трясине, чтобы больше никогда и ни за что. А, на самом деле… Глаза уже просто-напросто болят от выплакиваемых каждый вечер никак не останавливаемых ручьёв щиплющих кислой солью слёз. Голос Сола решительный. Волевой. Неоспоримый. На его обыкновенный наставнический тон не похоже. Такой ослушаешься – и не сносить тебе головы. Стелла хмурится: даже со своими студентами директор так не обращается. И это при условии, что каждый из них для него не больше предоставленной в безраздельные владения на целых три года собственности. — Я что-то не понятно сказал? Не видя никаких решительных действий на отданную команду, обманчиво вопросительно интересуется специалист. Стелла натянуто сглатывает, бесполезно ища хотя бы по самому минимуму благоприятные пути выхода из этой скверной ситуации. Сол Сильва – опасный противник, искусный воин, умелый убийца. Госпожа Луны и Солнца не раз твердила себе об этом ещё совсем недавно, когда страх перед ним заставлял поджилки трястись, а дыхание перехватывало, будто она была самым злобным его врагом в жизни и всё ждала неминуемой скорой расправы; когда не было между ними близости, осознанности и понимания. Когда не было связи. Когда не знала ещё, что с рождения – именно он её предназначение. Теперь же… Теперь же страх почему-то уходит. Осознание прописной истины настигает её неожиданно: она – единственная, кому он не причинит боли. Несмотря ни на что. И плевать, насколько толстую стену она между ними возводит. Не использовать это для собственной выгоды кажется сейчас дуростью. — Я не могу, — признаётся. — Я должна закончить. Сол на высказанный упрямый протест хмурится. Неприязненно хмыкает. Медленно обходит Её Высочество со спины, с уже большим интересом разглядывая и странные труды её внезапных землеройных наклонностей, и рядом лежащий плотный чёрный пакет, который она, очевидно, всеми силами старалась здесь захоронить. Руки сами тянутся к ненароком притягивающей внимание таре. Выяснить всё, что происходит здесь и сейчас, становится целью номер два, уступая разве что немедленному желанию отвести девчонку подальше от леса, за барьер, ближе к колледжу, к безопасности. Под его чутким, пристальным надзором. Даже если не рядом с ним. — Не надо, — просит она едва хрипло, когда он, присаживаясь перед ней на корточки, уже почти забирает пакет. Нетерпеливо ухватывается за чёрный полиэтилен чуть выше места, где лежит мужская ладонь. Неуверенно смотрит на виднеющийся чёрный просвет их почти соприкосновения. Выдыхает испуганно, шумно. Её коробит от эфемерной удивительно желанной, но жестоко запрещённой теплоты чужих пальцев, когда свои – она медленно поджимает в дрожащий кулак. Солу достаточно одного сурового взгляда, чтобы прибить её отчаянную решительность и дерзкую спесивость на месте. Чтоб лишний раз не выделывалась. Ножом, взятым с форменной плечевой перевязи, вскрывает старательно обмотанную скотчем упаковку. Достаёт многочисленные бумаги, исписанные размашистым тонким почерком феи. Стелла отводит взгляд, будучи смотреть не в силах, как специалист её многодневный труд внимательно изучает. Вытирает беспокойно всё ещё испачканные в земле руки о запылившиеся штанины не самых нарядных джинсов. Изучает ржавые разводы на ладонях, оставшиеся после усердной работы с садовой лопаткой. Перед встречей с матерью определённо следует как можно тщательней вымыться. Возможно, содрать жёсткой вехоткой с себя кожу, чтобы свежесть хвойного леса и горькость земли из неё точно выветрились. И выстирать вещи. И убрать сверху донизу комнату, потому что после утреннего известия от матери, что она намеревается посетить колледж, и её сверхбыстрых сборов, там остался ужаснейший бардак. Ей определённо стоит и дальше играть для матери беспрекословную, глупую, слабую дуру. — Ты с ума сошла? — без предисловий ставит перед ней вопрос Сильва, заставляя обратить на себя внимание. Смотрит пристально. Въедливо. Жадно. А ещё очень злобно, очевидно, недовольный тем, в какие опасные воды по наивности своей забрела безмозглая девчонка. Стелле неловко. И, на самом деле, очень стрёмно. Никто ничего не должен был знать. — Это моё дело, — произносит она упрямо, с капризным шиканием ощущая, как в подсобку разъярённому взгляду воина волк на её бедре яростно прикусывает тонкую белую кожу. Боль и ощущения, конечно, исключительно ментальные. Но неприятно всё это настолько же, как если бы всё было взаправду. — Ты вообще осознаёшь, что ты наделала? — твердит всё тем же ледяным голосом Сильва, нетерпеливо пролистывая оставшиеся страницы. Государственные долги стражников, взяточничество чиновников, политические изворотливые преступные схемы (не до конца разобранные, но от того не менее понятные), мелкие и большие прегрешения, самые разные и самые настоящие законодательные нарушения некоторой части дворцовой элиты Солярии. Приближённых к королевской семье. А главное: сокрытие всех этих явно подрывающих репутацию и уважение в высших и народных кругах фактов посредством участия королевы. В некоторых делах грозящие нехилым сроком, если не сразу плахой. Самый настоящий компромат. Не до конца собранные, во многом неполные, пресные, но слишком очевидные улики. — Это измена, Стелла, — качая головой, подытоживает Сол, теперь понимая, какого хрена последнюю неделю девчонка так активно (что ей никогда было совершенно не свойственно) тёрлась среди довольно больших толп специалистов и фей. Буквально красной тряпкой маячила перед глазами, выводя из себя, раздражая всё больше. Бередя свежие, как назло, обильно кровоточащие раны. Напоминая жестокосердно и беспощадно о желанном, заветном несбыточном. Наживая не хилых проблем на свою бедовую королевскую задницу, выведывая все секреты и старательно умалчиваемые истории верховных семей у их, очевидно, не шибко далёких отпрысков. — Я в курсе. Потому и прячу их здесь, — оправдывается блондинка, указывая на свои незаконченные труды. — Это надо уничтожить сейчас же, а не прятать под кустами в лесу, — сурово выдвигает наиправильнейший план действий директор, с излишней экспрессией откидывая на землю бумаги, да принимаясь расхлопывать руками по всем карманам в поисках всегда имеющейся на всякий случай при нём зажигалки. Или хотя бы спичек. Её Высочество, совершенно не вдохновлённая идеей профессора, бросается тут же собирать все свои “мемуары”. — Ни за что! — твёрдо чеканит она, страшась даже подумать об утере накопленного материала. Ей ради него пришлось со столькими людьми поперезнакомиться! К стольким в душу залезть, стольким оказать своё внимание. Наобещать целую кучу свиданий, в конце концов! Повезло ещё, что большинство из них были только рады распушить свои ободранные павлиньи хвосты перед ней, наивно думая, что если на каждое её слово будут с деланным восхищением заглядывать ей в рот, то и в будущем она найдёт, чем их отблагодарить. — Не мне тебе рассказывать о планах моей матери по захвату всего Мира, — едко бросает принцесса, выуживая из кармана осенней куртки скотч (как чувствовала, что понадобится) и заново склеивая пакет. — Я хоть как-то стараюсь этому помешать. — Это, — Сол грозно тыкает пальцем в кипу бумаг. — Приведёт тебя только к гневу королевы, когда она обо всём узнает. А если узнает остальной королевский двор, я боюсь представить, что с тобой будет! — порывисто сообщает он, наконец, доставая из внутреннего кармана перевязи многострадальную зажигалку и жестом требуя вернуть ему документы. — Давай их сюда. Стелла качает отрицательно головой, пряча пакет у груди. Она настроена решительно. — Быстрее, мы уже дольше положенного находимся за барьером: Сожжённые наверняка нас почувствовали; надо убираться отсюда. Они с минуту сидят в тишине, каждый противясь идти на уступки, детально рассчитывая свои будущие возможные шаги и их последствия. — Стелла! — не выдерживая, всё-таки рявкает озлобленно Сол. Девушка снова неприязненно морщится, ощущая нетерпеливость волчьих когтей, оставляющих на и без того избитой фарфоровой коже ещё более глубокие кровавые царапины ближе к внутренней части бедра. — Прекрати быть таким злым! — наглядно потирая эфемерно раненное место, взрывается ответно ему блондинка. Сильва ошарашенно охает, почти теряя равновесие, когда огненные крылья феникса под его одеждой ошпаривают грудину одним своим раздражённым, ожесточённым взмахом. Тревожат ножевые раны – его минутную тщедушную слабость, заставляя уже почти зажившую плотную кожу снова истекать кровью, нагло просачивающейся сквозь свежие перевязанные бинты и несколько слоёв верхних тряпок. Удивлённо смотрит на явно не меньше его напуганную девчонку, скоропостижно забираясь правой ладонью под форменный свитер, дабы угомонить и приласкать рассвирепевшую чудо-птицу. На несколько минут прикрывает глаза, заставляя прийти себя в чувства, обрести утраченный контроль, подчинить себе своего внутреннего лютого зверя. Переступает через себя. — Прости… — выдыхает он поражённо. Стелла знает, что извиняется он не за эту примитивную вспышку гнева. Не за злость на её неугомонное неподчинение. А за то, что копил эту свирепую, слепую ярость в себе слишком долго. За то, что позволял эгоистичной обиде, концентрированным ядом выжигающей внутренности, обращая их в гнилое кровавое месиво, накапливаться в самом сердце. За то, что разочарование его было таким паршивым, жгуче-едким, искусно умерщвляющим, что от давно вросшей с корнями в него непоколебимости почти ничего не осталось. С того самого момента, как она прогнала его из общежития. Сразу после того, как сама же ему и открылась. Госпожа Луны и Солнца, чувствуя, как неконтролируемые эмоции вихрами бушуют где-то посреди грудной клетки, силой своей необузданной, дикой неистовости едва не опрокидывая на лопатки, подрывается вверх, отходя от злополучной ямы на пару шагов, снова вставая к специалисту спиной. Боится смотреть на него и слепо гадать, что у него там под тёплыми кофтами, настолько болезненно среагировавшее на её малодушное ожесточение. Она знает, как ему было плохо. На собственной шкуре, вмиг покрывшейся уродливыми разбитыми трещинами, ощутила, насколько уничтожительной бывает тоска, когда теряешь всё, о чём так наивно и светло мечтал… … слишком долго. Тщедушное одиночество накрыло и её с головой, почти заставив захлебнуться в своей хлёсткой, рвущей наживую заледенелости, когда дверь за ним от силы несдержанного удара едва не сорвалась с петель. Кто же виноват, что эта показная отдалённость, это старательно сыгранное непринятие, это отвержение не столько его, сколько себя самой, является единственным способом держать его как можно дальше от неминуемой беды, гиеной жадной и голодной упрямо следующей за ней по пятам беспрестанно. От себя. От своих чувств. Своих мыслей. Своих проблем. Опасностей, что скрываются за доверчиво открытой спиной. И от плахи, на которую она уже сложила голову. — Прости меня… — вторит ему едва слышно. За то, что ждал так долго, что собственная и без того сраная жизнь стала одним сплошным гадким разочарованием. За то, что уже почти перестал верить и позволил себе думать, будто навечно одиночеством проклят, заразой смертельной да никак не убивающей прокажён. За то, что нашёл так поздно и совсем не ту, кого на самом деле достоин. Только не говорит этого вслух. И Сол понимает это извинение всего лишь как жалкое оправдание тому, что она не может заставить себя принять его. Заторможено вытерев руки от крови, закрывает ладонями лицо, пальцами разминая перенапрягшиеся веки. Устало вздыхает. Сдаётся. Впервые капитулирует охотно, без боя. Не вызывая противника на дальнейшее мучительное сражение. Здесь уже просто незачем бороться. И берёт в руки ту самую лопатку, продолжая то, на чём принцесса остановилась. Оставить её он, к сожалению, не в силах. — Клади сюда, — бросает сухо брюнет, когда лунка становится достаточно широкой. Стелла без лишних эксцессов подчиняется. Компрометирующая опасная документация хоронится под немаленьким слоем земли до тех пор, пока королева не покинет земель Алфеи. Сильва старательно притаптывает почву, ненароком подмечая все необычно выделяющиеся приметы местности, дабы точно знать, куда возвращаться. Её Высочество выжигает своей силой света на одном из ближайших деревьев маленькую опознавательную закорючку. — На этом всё? — спрашивает мужчина скорее для того, чтобы просто наполнить наэлектризованный бурлящим в них напряжением воздух словами, разбавить его неподъёмную тяжесть, разрядить кислую густоту. — Тогда уходим, пока ещё… «… целы», — хочет закончить он, да знакомый плотоядный рокот прокатывается вдоль маленькой лесной полянки пятитонным бульдозером. Госпожа Луны и Солнца огладывается на своего спутника неуверенно. Боится поверить в то, что слышит. Треск повторяется. За ним идёт глухой скрежет. Чавкающие щелчки. — Это..? — окликает его она еле слышно, но Сильва строго приказывает молчать, приставив указательный палец к губам. Они слишком задержались в лесу. Сожжённые их почувствовали. Медленно поднимается на ноги, прислушиваясь ко всем спектрам шума, что различим в чаще леса. Уверенным предупредительным движением достаёт из-за спины меч. — Уходим, — шелестит одними губами, кивком головы показывая направление к барьеру. Теперь уже Стелла беспрекословно подчиняется. Подбирает с земли лопатку, без спроса взятую в теплицах Харви, и под чужим руководством неспешно, чтобы не создавать компрометирующего шума, идёт первой вперёд, пока воин прикрывает её со спины. Чудовищные твари настигают их уже через две минуты этого славного бегства. Сожжённый выпрыгивает на них, словно из ниоткуда, как долбанный чёрт из табакерки, преграждая дорогу. Рычит, стрекочет, ревёт то ли от злости, застывшей навечно в обугленных сломанных костях его, то ли от жажды, всё ещё болезненно циркулирующей по разорванным начисто внутренностям, резким махом занося над феей свою страшную смертоносную лапу. Сильва толчком болезненным прячет принцессу за своей спиной. Ударом неуловимым и точным сносит чудовищу голову. Череп монстра, еле обтянутый копчёной рваной кожей, катится по жёлтой пожухлой листве. Оставляет на чернеющей под ним дорожке густую, жирную субстанцию, невероятно похожую на вытекающие из треснутых тут и там костей животного мозги. Стелла через силу заставляет подошедшую к горлу противную горькую рвоту остаться в ней, насильно проглатывает, едва заново не давясь внезапно поднявшимся из не вовремя взбунтовавшегося желудка пищевым комком. С её стороны на них мчится очередная зверюга. А директор специалистов всё ещё занят разборками с так и не укокошенным, несмотря на непрезентабельное отсутствие головы, уродом. Хочешь – не хочешь, приходится глубоко вздохнуть, хоть в нос и забивается пуще прежнего едкая вонь разлагающегося горелого тела, насильно взять себя в руки. Вспомнить все ранее пройденные тренировки. И спустить с рук неожиданно опасную магию. — Молодец, — коротко хвалит воин, когда настоящий Сожжённый, раненый её светом в самое нутро, жалобно, дико, по-звериному ревя, дёрнувшись, падает на землю, бьясь в предсмертных конвульсиях. От сотрясающей его крупной дрожжи изламывает себе руки и рёбра, пока лапами всё старается вынуть из собственной раскуроченной грудины пожирающую его изнутри первородную силу. От пламенем неукротимым расходящейся по телу нестерпимой боли откусывает себе язык. Давится им. Сол не позволяет принцессе смотреть на этот ужас и дальше. Заставляет идти быстрее вперёд. Но не успевают они пройти и трёх шагов в направлении спасительной черты барьера, как из-за деревьев вылетает, изломанно шатаясь, опасно хрипя, ещё несколько тварей. Целой стаей. На них двоих. — Сол… — растеряно выдыхает Её Высочество, с ужасом слушая натурально пугающий, подавляющий загробный стрекот чудовищ. Они слишком явно осматриваются. Примеряются. Готовятся к атаке. Сильва опытным глазом оглядывает открывшуюся перед ними территорию, застывших в ожидании врагов. Пятеро сверхсильных, сверхбыстрых, почти не убиваемых монстров на одного раненого солдата и явно паникующую фею. Да у них никаких шансов. Кроме разве что… Догадка ошпаривает кипятком бурлящим внезапно. — Сол! — снова зовёт его блондинка в ожидании хоть какого-то уместного плана спасения. И ловит на себе слишком пристальный, испытывающий взгляд воина. Будто он на что-то решается. Причём, с исчерпывающим трудом. Уточнить, о чём именно так основательно задумался специалист, уже не хватает времени: один из Сожжённых позади него срывается с места. Госпожа Луны и Солнца успевает только едва-едва вздохнуть, чтобы раскрыть рот и сообщить оппоненту об опасности, как вдруг мужчина, одним ловким прыжком оказываясь прямо перед ней, неожиданно хватает её за руку. Загнанный от испытываемого дикого страха, спёртый от собственной пагубной старости, шумный даже на фоне оглушающе орущих в жестокой умалишённой злости своей монстров, воздух резко покидает девичьи лёгкие. Она настороженно, тихо застывает, ни капли не веря в то, что чувствует. Тепло, мягкость и удивление. Прикосновение: кожа к коже. Чужие шершавые пальцы, невесомо огладив, скользят в её ладонь. Сплетаются с её пальцами. Закрываются в своеобразный замок. И тело всё разом прошивает разрядом, будто с Небес на них обрушилась самая настоящая молния в несколько миллионов вольт. Прошибает насквозь, кипятя кровь до состояния густеющего пара, до самых костей, по хитросплетениям тонюсеньких нервов, отдаваясь сладкой истомой в каждом позвонке. Волк на женском бедре, чувствуя уникальную силу своего хозяина, его мощную ауру, его неоспоримое твёрдое присутствие, наконец, расслабляется. Подчиняясь безмолвному приказу, блаженно стихает. Прячет выставленные для грозного устрашения врагов опасные клыки, убирает когти, больше не смея ранить раздражающую своим ослиным упрямством девчонку. Купается в солнечной сладкой неге сбывшегося желания. Словно ручной верный пес, позволяет себя приласкать! Феникс на мужской груди вздрагивает. Осмотрительно насторожено прислушивается к ощущениям, примеряется к происходящему, привыкает к новым эмоциям и рождающейся из них силе. Как вдруг: взбивает сокрушительно крыльями, будто сбрасывая с себя едкое оцепенение. И клетка его железная, прочная, казавшаяся до того нерушимой, вдруг беспомощно плавится, когда магия исключительная, невозможная, почти забытая разгорается первобытным жаром сверхновой в этом маленьком тельце! Время замирает. Исчезает. Лопается! Да так, что его оголтелый, несмолкаемый, болезненный треск рвёт ушные перепонки к чертям, лишая ясной способности слышать. Стелле, кажется, она и думать, на самом деле, больше вообще не способна. Под кожей растекается чистая магия. Что-то древнее, что-то громкое, что-то сверх! И ужасное. Ужасное, потому что ЭТО совершенно кристально не понятно ни одной трезвой мысли в её голове (а есть ли они вообще?); потому что сила, которую она ощущает, кажется теперь не невыносимой ношей, а тем, что она с готовностью и лёгкостью прекрасной сказочной нимфы пронесёт на себе через целую жизнь, через самую вечность; потому что эта восхищающая мощь – данная ей самой Вселенной нерушимая броня. Для того, чтобы описать все свои чувства, не хватит простых человеческих слов. Настолько оно завораживающе. Настолько поглощающе. Настолько опасно. Единение. Единение со своей половиной. Прикосновение к телу, что носит в себе часть чужой и собственной души. Первородная магия. Нерушимый союз. Бесконечное стремление друг к другу. Непоколебимая уверенность будто рождается в самой крови, разносясь по телу от самого сердца, вдруг переставшего гнать этот жуткий паникующий ритм борьбы за жажду жизни. Испытываемый ещё секундой ранее пустобренный страх уходит. Ему больше не место в теле, мыслях и действиях тех, что нашли свою суть. Познали истинность Мироздания. И в глубине грудной клетки становится так приятно изнеженно и щемяще уютно. Как если бы её Солнце, так старательно скрываемое и отверженное, вдруг разгорелось с невиданной ранее мощью и затопило своей неотвратимой великой силой всё вокруг. Стелла удивлённо смотрит на мужчину напротив. Пересекается с ним открытыми взглядами. Глаза в глаза. Серая радужка наполнена искристым восторгом, заветным желанием, всеобъемлющей чистотой. И душа его, с костями изломанными в щепки, с кожей, разодранной в клочья, залитая собственной кровью, запятнанная в губительной Черноте. Да, жестокая. Да, озлобленная. Да, мрачная. И от того ещё более преданная. Верная. Непоколебимая. Её. Такова Её душа. «Иди ко мне», — шепчет голос низкий и хриплый у неё в голове. — «Не бойся. Я рядом». Даёт мягкое, клятвенное обещание он. И каждая мизерная клеточка, каждая вновь образующаяся от непрерывных столкновений молекула, каждый разрастающийся всё больше атом отзываются на этот зов. Сила, будто с громким разбоем проломив до этого старательно удерживаемую девушкой клетку, наводнением неспешным, но неотвратимым, ужасающим расходится по всему телу. Золотом дорогим, драгоценным растекается, как бы шутливо, в хитросплетениях вен. Заставляет бледную фарфоровую кожу лучисто мерцать. А после, будто медленно перетекая из неё в рядом стоящего мужчину, подчинившись чужой – ЕГО – воле, вырывается наружу, толчками неудержимыми в самую грудину заставляя её покачнуться. И яркий свет обнимает их в свой защитный кокон. Пологом первородной магии, куполом солнца, нерушимым щитом накрывает, закрывая от любой опасности. Расцвечивается в скупой, но явственной темноте дневного леса удивительнейшими переливами сочного жёлтого, богатого золотого, пламенного оранжевого. Искрит. Сияет. Взрывается. Жестоко. Опасно. Удивительно – прекрасно! Сожжённые останавливаются, не смея даже пытаться перейти за черту барьера. Ходят настороженно по кругу, стрекоча и ревя от безысходности. Принцесса с почтительным благоговением оглядывает ошеломительные плоды своей магии. Заворожённая. Сол смотрит на неё, не в силах оторвать взгляда. Откровенно любуется. Звёздная россыпь блестит алмазными крошками в девичьих глазах, когда те, будто не веря в происходящее, осматривают защищающий их купол. Блеском летящих комет оседают на волосах преломляющиеся хитрые зайчики света. И вся она, будто сверху донизу осыпанная блёстками, сияет ярче солнца, которым повелевает. Ослепительная. Стелла смущается собственной наглости, когда в океан этот неистово бушующий, искренний в своих намерениях, откровенный в своём признании так беззастенчиво смотрит. Слишком много всего в этом взгляде. Слишком много… … слишком. От его зачарованного взора пытается спрятать глаза. Смотрит на нежно сцепленные их руки, мягко переплетённые пальцы. Замечает, как вены её золотые наполняют такой же расплавленной, светящейся лавой тонкие извилистые кровеносные сосуды стоящего рядом мужчины. И осознание вдруг настигает её, в очередной раз коварно лишая здравой способности дышать и мыслить. Перед ней не только её соулмейт. Не только предназначенный ей мужчина. Не только душа её. Перед ней – живой Усилитель.

* * *

— Отправляя тебя снова сюда, я искренне надеялась хоть на какое-то продвижение твоих способностей и мастерства овладения магией, но, что я вижу? Твой предел – удержание слабой, едва не гаснущей радуги? — Королева спускает с ухмыляющихся гадкой улыбкой губ ядовитый смешок. — Я научила тебя этому ещё в десять лет. Это не тот уровень, которым в твои годы должна обладать наследница королевского трона Солярии. Это не твой уровень, — проницательным взглядом смотря в самые чёрные зрачки голубых глаз дочери, с явным намёком цедит она. Стелла смиренно опускает взгляд, не смея показать вспыхнувшего золотым обручем по самой кромке радужки раздражения. Терпеливо поясняет, всеми силами стараясь обелить ненароком разочаровавшую жёсткую правительницу неугодную преподавательницу. — Мисс Даулинг считает, что перед тем, как вернуться к полному объёму занятий, я должна пройти курс терапии после того, что сделала… с Рикки, — неловко запинается, но упрямо заканчивает предложение. Принцесса зябко ёжится при упоминании запрещённого в её речи имени. В ушах всё ещё зычным гудежом стоит когда-то поднятая бессмысленная ругань. Перед глазами цветастыми резкими отсветами, натурально выжигая роговицу, пляшут блики ночных фонарей и весенняя капель полной луны, разбавленные лучами дневного светила, призванного в этой глубокой, упоительной, одинокой темноте. Руки помнят холод чужой кожи и остроту ногтей, когда тогда ещё, как она думала, подруга в ожесточении пыталась вырваться из её и без того не сильного захвата и сбежать. Рикки слишком сильно испугалась того, что в руках Её Высочества горело, пылая первородным жаром, самое настоящее солнце. Стеллу напугал её страх. Королева на слова дочери только коротко хмыкает, профессионально скрывая своё брезгливое пренебрежение к той неприятной ситуации, но явственно выказывая, что эта тема ей больше не интересна. И поднимать её больше не стоит. Никогда. — Фаре, очевидно, никогда не понять, какую значимость несут в себе королевские власть и сила, преобладающие над простым народом, ведущие его, прокладывающие дорогу к благоприятному и счастливому будущему, — суровым тоном регламентирует она, чётко определяя поставленные перед принцессой задачи. — Ты и есть власть и сила, дорогая. И ты должна быть могущественна. Стойка. Твоё предназначение – вести своё государство, давать ему надежду, править им уверенно и твёрдо, несмотря ни на что. Госпожа Луны и Солнца заметно хмурится, слушая очередной пространный монолог матери на тему обязательств и долга. Пока Её Величество продолжает свой монотонный светский шаг по обшарпанным старинным коридорам Алфеи, возглавляя их маленькую группку коронованных особ и их стражников, закатывает презрительно глаза, чувствуя, как на языке неприятно кислит горечь невысказанных, всегда сдерживаемых протестов. В крови изрядно концентрируется раздражение. А утренняя возродившаяся в ней уверенность, наконец, показывает остро-заточенные когти. — Так ты поэтому уже почти отдала меня замуж за Ская? — вдруг срывается с губ непрошенный вопрос, но остановить Стелла себя уже не в силах. — Чтобы у меня было достаточно власти и силы вести свой народ в счастливое будущее? Или ты надеешься таким образом как раз заполучить те самые силу и власть, которых у меня нет? Луна потрясённо замирает на месте, явно совершенно не ожидая высказанных Её Высочеством слов. Картинно медленно поворачивается корпусом к собеседнице, прожигая по необыкновению суровым взглядом. — Откуда ты знаешь? Голос настолько стальной, что удивляешься, как это королева сама ещё не обратилась в кусок железа. А, может, и обратилась. В конце концов, блондинка могла поспорить на что угодно, что в груди матери далеко не живое бьющееся сердце, а проржавевший до самого своего основания, до кристаллических молекулярных решёток холодный металл. — Принц Скай осчастливил данной новостью. Женщина молчит, путешествуя внимательным взглядом по дочери. Кривит губы в презрительной усмешке, как обычно, недовольная всем, что есть в этой маленькой дрянной пигалице. — Ты не кажешься счастливой. — Комментирует едко. — Потому что не хочу замуж, — старательно собираясь с силами, как можно более размеренно отвечает фея. — И не собираюсь участвовать в этом плешивом крестовом походе с объединением Солярии и Эраклиона. Как бы там ни было, но Стелла не собиралась позволять матери рушить многовековую историю своего государства. Александр Великий и Санкта-Алина завещали им богатый, удивительный, исключительный Мир. Солярия когда-то стала новым безопасным пристанищем, тихой гаванью, райским уголком для гришей; людей, наделённых магией, целую вечность гонимых из-за своей истинной сути. Для людей точно таких же, как она сама. Как Сол. И Госпожа Луны и Солнца желала сохранить это наследие. Изменить устаканившуюся за века реальность, где потомки гришей отвергали тех, в ком ещё текла первородная кровь. Вернуть свой народ к самому началу: во времена процветания, благоденствия и спокойного счастья. — Разве я спрашивала тебя о твоих желаниях? — холодно любопытствует королева, делая короткие шаги вперёд. Её каблуки, отчего-то кажется Стелле, отбивают похоронный марш. Охрана, стоящая за спиной молчаливой тенью, отступает глубже в темноту, повинуясь слишком прямолинейной смене настроения своей правительницы. — Ты исполнишь свой долг так, как я скажу, и это не обсуждается. — Я не стану, — неожиданно твёрдо чеканит Стелла. Вздёргивает подбородок упрямо, смотря на очевидную для неё опасность с той же отважной решимостью, с той же смелой храбростью и неким, кажется ли? превосходством, с какими Сильва, по обыкновению, держит в руках сильных меч. Выступает мужественно и бесстрашно против врага. — Я готова на всё для своей страны… но не на это. Королева презрительно хмыкает. — Что-то произошло за эти полтора месяца? — как будто взаправду озабоченная невесть откуда взыскавшейся смелостью дочери, любопытствует беспокойно она. — Ты научилась показывать зубки? — лживо, ядовито смеётся. — Тогда, может, и мне стоит перейти на новый уровень воспитания? Растягивает губы в цинично-сладкой улыбке. — Мне напомнить тебе одну важную вещь, моя девочка? — натуральным змеиным шипением шелестит, как будто шутливо заставляя кровь стынуть в жилах. — Обо всех тех разах, когда собственные слуги поднимали на тебя руку с ножом наперевес? Пробуждает в недрах до этого спокойно работающей грудной клетки старинные тягостные воспоминания. Стелла чувствует его… Эти липкие изломанные костлявые пальцы, что обычно оставляют уродливые синяки на теле во время особо реалистичных кошмаров, слишком гадкие, паршивые, ядовитые отголоски прошлого. — О том, что, несмотря на собственную великую силу, коей Святые сочли нужным тебя одарить, для своего народа ты не больше, чем прокажённая предвестница беды, от которой необходимо избавиться. Эта смрадная вонь старой сгнившей хижины, стоящей в глубине запущенных садов королевского дворца, обычно тонко переплетающаяся с прелым запахом крови, оседающей подкисленным железом и горькой рвотой на основании языка. Когда маленькая, загнанная своими далеко не детскими страхами в угол, запуганная почти до смерти, принцесса, беспомощно падая на колени, оставляя на них безобразные рыжеющие синяки, изрезывала себе руки в кровь, лишь бы дать стечь обильным, чересчур ядрёным сгусткам ядовито-насыщенной магии прямо в землю. — О том, что только один мой приказ способен отправить тебя прямиком на эшафот. Это безжалостное, противно раздавливающее в ссохнувшуюся лепёшку чувство обречённости, сжимающее грудную клетку до тянущей боли в мышцах, изламывающей рези в костях, не позволяющих сделать даже самый маленький глоток воздуха, будто рёбра сдавили металлическим корсетом, а в горло, выжигая к чертям слизистую, залили расплавленный свинец. Страх. Такой очевидный и такой удушающий, что в нижних веках концентрируется стойкое напряжение, наполняя слёзные каналы не прошеной жидкостью. Глаза застилает водной плёнкой. Стелла не сразу понимает, что страх поступательно неотвратимо из метафорического преображается в физический. И вдруг: она не может дышать. Не в силах сделать даже самого маленького примитивного вдоха. Шею перетягивает что-то тонкое, прочное. Давит остервенело на кадык, пережимая болезненно глотку. Стелла в панике поднимает руки вверх, нащупывая дрожащими пальцами под запрокинутым подбородком металлическую удавку. Грудные мышцы сплющивает от боли, рёбра опадают и поджимаются, больше не в состоянии приводить систему свободного дыхания в действие. Собственный вес кажется непосильной ношей и, кажется, сверху кто-то добавляет ещё пару тонн живой массы; девушка, с усилием хрипя, падает на колени. Лёгкие требуют хотя бы малюсенькой порции воздуха, протяжно ноют, вызывая рефлекторное сокращение мышц. Принцессу трясёт от бессчётных, бесполезных попыток вздохнуть. Собственный жалобный скулёж рождает в насильно сведённых вместе стенках глотки противную щекотку. Усугубляет ситуацию. Призвать на необходимую защиту и безвозмездную помощь Силу в таком состоянии ей не подвластно. Магия – это эмоции. А эмоции – это дыхание. Дыхание её прекратилось. Тонкие пальчики с аккуратным маникюром впиваются в собственное горло, пытаясь хоть как-то подцепить оплетший утончённую шею металлический обруч. Исступлённо дерут изнеженную кожу, болюче ковыряясь в едва заметных просветах между удавкой и сдавливаемой плотью. Но та стягивается ещё сильнее. Напористее. Свирепее. На мягких подушечках растекается что-то тёплое. Липкое. Пахнет металлом. Стелла в откровенном непонимании смотрит на руки, заторможено осознавая, что они испачканы чем-то ярко-красным. Очевидно, кровью. Её собственной кровью. Сознание вдруг начинает плыть. — Что Вы делаете?! — раздаётся посреди, казалось бы, пустынного коридора мужской суровый голос. На сцену старательно-искусно разыгрываемой драмы выходит (скорее стремительно вылетает) новый её участник. — Прекратите сейчас же! — нетерпеливым криком отдаёт повелительный приказ принц Скай, несколькими боевыми приёмами расправляясь с уже было преградившими ему дорогу стражниками королевы (которые после молчаливого кивка Величества всё же свободно пропускают юнца вперёд) и прорываясь на всех порах к Высочеству. Обхватывает конвульсивно содрогающееся, уже почти ослабевшее хрупкое тельце подруги в свои стальные объятия, взглядом подготовленным оценивает её невнятное, полуобморочное состояние, отчаянно дерущие нежную кожу шеи окровавленные руки. Перехватывает их грозно, не позволяя той больше себя ранить. Смотрит пристально на королеву, чей плотоядный взгляд всё ещё наполнен расплывшимся по позолоченной радужке ядовитым янтарём. — Прекратите, Вы её убиваете! — Я её учу, — коротко цедит Луна, театрально устало вздыхая, разводя руки по сторонам и сцепляя их перед собой в замок, как бы тем самым говоря, что методы воспитания в их веке для должного эффекта необходимо применять самые разные. Скай неверяще следит за правительницей. В шоке смотрит на покрасневшую Стеллу, из пересохшего горла которой теперь вырываются не то, что болезненные хрипы, – редкое кряхтение, с каждым разом становящееся всё тише. — Это иллюзия! Стелла, посмотри на меня, это всего лишь иллюзия, борись с этим! — умоляет он, в панике начиная трясти девчонку за плечи, сдавливает на миниатюрных лопатках пальцы до, наверняка чуть позже выступающих, отвратительных синяков. Надеется, что хотя бы физическая боль, вызванная его вмешательством, поможет блондинке отделить настоящее от той чудовищной ирреальности, в которой её заперла собственная мать. — Это всё иллюзия, это всё нереально… — бессвязно шепчет он принцессе на ухо, от самолично испытываемого страха прижимая ту к своей груди. Будто так надеется спасти. Желает спрятать подальше от королевы. Чувствует, как что-то внутри него поднимается на ноги. С рёвом львиным жаждет выступить против гадкой мучительницы. Сразить её. Уберечь своего родного человека от паскудного посягателя на её хрупкую жизнь. — Это всё не взаправду. Это всё не серьёзно, — шепчет, словно в бреду. Боится отпустить маленькое тело от себя хоть на шаг. Каждую секунду со страхом изничтожающим и пожирающим отслеживает ещё ненароком слетающие с потрескавшихся бледных губ всё реже полувздохи. — О, нет, это всё очень серьёзно, Ваше Высочество, — всё тем же едким голосом регламентирует королева, очевидно, более чем довольная разыгранным унижением маленькой феи. — Иллюзорная магия, в конце концов, самая опасная. Показательно простодушно щёлкает пальцами, и этот резкий звук, кажется, шёпотом облегчения отражается от каменных стен Алфеи. Стелла, наконец, делает свободный вдох. Протяжно и глухо закашливается неожиданно резко поступившим в болезненно сжавшиеся лёгкие воздухом. С отвращением давится этим презренным, брезгливо дарованным милосердием. — Не неся в себе никакой физической угрозы, она наносит ментальный вред вашему мозгу, что тот проецирует уже реальными отклонениями на тело, — читает монотонную лекцию Луна, с всё той же милой улыбкой, какую привыкли видеть у своей благородной правительницы безмозглые подданные (и какую, как прекрасно знают и Стелла, и Скай, она надевает, лишь чтобы посыпать свои гаденькие делишки всё той же иллюзорной сахарной пудрой). — Иллюзия порождает неуверенность. Неуверенность плодит страх. Презрительным поверхностным взглядом окидывает уверенно поднявшую на неё голову дочь. С ненавистью и омерзением, ураганом смертоносным взбурлившими в ледяной крови, едва не перевернувшими все внутренности, разворотившими грудную клетку в бесполезный, застарелый хлам, понимает, что, как обычно, подавить, сломать, растоптать и смешать с грязью девчонку отчего-то не удалось. — Страх становится причиной гибели.

* * *

— Как ты? — В зычном стрекоте цикад и кузнечиков, которые благодаря жаркой осени ещё не впали в спячку, звучит тихий, почти безжизненный вопрос. — Горло болит, — шепчет через силу Стелла, хрипами короткими прочищая скопившиеся в надорванной глотке слюни и мокроту. Без привычной брезгливости сглатывает их да языком облизывает губы, надеясь хоть так смочить почти полностью высохшие щёки. Скай, больше не вздумывая справляться о её состоянии, перекатывает к ней почти полную бутылку воды. — За что она так с тобой? Перед глазами всё ещё стоит ужасающая картина отчаянно вцепившейся в собственное нераскрывающееся горло Стеллы, руки всё ещё помнят холод, невероятно граничащий с жаром открытого огня, её конвульсивно бьющегося тела, пальцы всё ещё ощущают капельную влагу её густой крови. Кажется, его запястья до сих пор вымазаны еле заметными разводами красного. Этого кошмара ему не забыть и через сотню лет. — За то, что не хочу за тебя замуж. — Очередной хрип. Специалист коротко опечаленно усмехается, пусть и не видит во всей этой паршивой мракобесии ничего смешного. Просто так почему-то легче. — Это бы решило многие из наших проблем. — Имеет он в виду свадьбу. Стелла хмыкает, явно не вдохновлённая неверной направленностью его мыслей. — И добавило бы целый вагон новых. Не спорит. С интересом смотрит в открывшееся перед глазами завораживающее великое пространство. На чистоту внушительного, мощного чёрного неба в вышине. На ослепительную, лучистую яркость приютившихся в далёком космосе звёзд, чей холод, почему-то, ощутим сейчас острее всего. Мерно отслеживает петляющие пути уникальных созвездий, для каждого из которых у особенно старых жителей Иного Мира есть какая-нибудь увлекательная, волшебная, особенно-чудесная легенда. Безошибочно находит ТУ самую. Что горит сегодня особенно жалко, пришибленно затравленно, увядающе чахло. Так же, как едва не погасла незабываемым, ужасающим, просто чудовищным часом ранее сама Стелла. Скай на самом деле испугался. Испугался до жути, до растерянности, до трусости. Боялся, что то жуткое затихающее кряхтение – последние вздохи его любимого человека. Он всегда так берёг свою маленькую принцессу, так уверенно защищал, так надёжно охранял. А тут вдруг… едва не позволил испустить дух, будучи в очередной раз непризнанной, ничего не значащей жертвой кровожадных рук родной матери. — Всё равно, — цедит Его Высочество, отстукивая по обтянутому прочной обшивкой рингу ленивые ритмы знакомых им обоим классических композиций. Свадебный вальс, кажется. — Выходи за меня. Госпожа Луны и Солнца чуть удивляется его смелому предложению, давит из себя фанерный смешок, подкладывает под голову сложенные руки, вознёй короткой и слегка шумной находя чуть более удобное лежачее положение. — Не ввязывайся в это, Скай, — просит она устало. — Это не твоя война. Парень безрадостно качает головой, то ли подтверждая, то ли опровергая её слова. То ли просто раздумывая над верным ответом. Как будто в их ситуации может быть что-то “верное”. — В ней участвуешь ты, — приводит неоспоримый довод. — Значит, это и моя война тоже. Её Высочество благодарно ему улыбается, пусть он этого и не видит, чувствуя, как по телу растекается эфемерное приятное тепло от знания, что она всё ещё не одна на этом чёртовом безжалостном поле сражения. На этой проклятой бойне. А значит, у неё есть ещё не хилый шанс отыграться. И мать может где-нибудь там, в неприметном зачуханном уголке удавиться своей проклятой силой, превосходящей властью и свирепой яростью. — Мы можем пожениться, — снова приходит с тем же предложением юноша, видимо, пока не вообразив для них плана прочнее и убедительнее. — Все будут счастливы. — Кроме нас, — отрезает принцесса, понимая, что и дальше тупо плясать под кривые, поломанные дудки королев у неё больше нету запала. Пора восстать из собственноручно сколоченного гнилыми, червями поеденными досками гроба и показать неверным, посмевшим желать больше, чем на самом деле положено, гадко узурпирующим правительницам на их истинное место. — Это самый хреновый план из всех, — с болезненными подвываниями принимая сидячее положение, взрывается сиплым голосом Её Высочество, надеясь привести, очевидно, всё ещё немало напуганного друга в чувства. — Разве все те годы, что мы были “вместе” тебя не коробило от понимания того, что наш союз – неправильный? Скай молчит, прочно задумываясь над её словами. Позволяет себе в открытую, впервые не отмахиваясь безалаберно от этих мыслей, изучающе пройтись по всем слишком заметным и не всегда явным изменениям характера подруги, действительно внезапно переменившейся за эти полтора месяца. Ещё в начале сентября её думы были лишь о том, как угодить матери, как избежать сурового наказания, как остаться в своей спасительной скорлупе, чтобы никто не посмел причинить боли, а сегодня она прямым текстом послала её… далеко и надолго, в общем, даже не думая больше подчиняться вшивым приказам. Ещё в начале учебного года она постоянно прибегала к нему в комнату, часто выживая из неё Ривена (за что тот благодарен отнюдь не был), в поисках защиты, утешения и хоть какой бы то ни было ласки, а в последний месяц была ему лучшим другом, верным соратником и просто сестрой (будто, наконец, найдя самую верную свою роль подле него); наравне искала решение их “свадебной” проблемы, всеми правдами и неправдами силясь переиграть жестокосердных королев, лишь бы не идти под венец с не тем человеком. Ещё недавно она боялась даже вспоминать о всех тех пытках и боли, которые нередко причиняла ей мать, чтобы была послушнее – и она беспрекословно была! А сегодня, после едва не сведшей её в могилу демонстрации пагубной силы и неоспоримой власти королевы, она всё ещё готова сражаться против, больше не смея подчиняться. Что её так изменило? Что подорвало привычное мировоззрение? Что заставило выйти из-за своей спасительной мрачной брони? Что вселило такую непоколебимую веру? Породило уверенность? Дало сил? Или, возможно, кто?.. — Ты нашла его? — спрашивает внезапно принц, почти подскакивая на месте от озарившего его понимания. — Нашла своего соулмейта! — И тут до него доходит: — Кто он, чёрт возьми? Стелла непроизвольно кривится, явно не обрадованная поднятой теме. Смотрит другу, почти брату в глаза. И впервые с тоской замечает, что они ясно-голубые, согревающие. Ей – абсолютно чужие. А не серые и стальные. Не те, которые безмолвно, безвозмездно дарят защиту. Не её, которые давным-давно, ещё, кажется, до самого её рождения, родные. — Неважно, — безалаберно отмахивается, явно не намереваясь называть юноше настоящее имя волка, который всегда с таким недобрым, кровожадным оскалом, застывшим в звериных глазах чётким намерением убийства (особенно изощрённого) смотрел на него. — Важно то, как мало понадобится моей матери времени, чтобы принести мне его сердце на праздничном блюде. И заставить им подавиться. Хотя это, конечно, навряд ли. Королева Луна могла бы сделать это с обычным человеком. С одним из непримечательных подданных своего государства. А вот что она сделает с национальным героем? С наставником наследного принца соседней дружественной страны, который обладает определённым суверенитетом на её территории, привилегиями? С грёбаным живым Усилителем, в конце концов?!... Заклинательница Солнца и живой Усилитель… да это буквально полный военный набор. Сокрушительная замена всей чёртовой армии! Стелла непроизвольно усиленно выдыхает, совершенно теряясь в догадках. Понимая только на половину весь уничижительный спектр безрадостного грядущего. Чувствуя, как захлопывается, незаметной, изящной ловушкой расставленный, ржавый железный капкан. — Мы что-нибудь придумаем, — утешительно шепчет ей блондин, придвигаясь ближе. Кладёт уверенно руку на худенькую голень, чуть выше кожаной кромки невысокого сапожка. В поддержке сжимает. — А ещё я нашла твоего соулмейта, — вдруг безрадостно сообщает фея, под мужским ошарашенном взглядом слегка куксясь. — У неё на плече герб Эраклиона, — медленно дополняет. — Ещё не лучше… — неосознанно жестоко выпаливает специалист. — Не говори, я не хочу знать. Стелла цокает капризно языком. Молчит три минуты, слушая всё уменьшающийся стрекот ночных насекомых и заунывное гудение рядом стоящих фонарей. Зачем-то всё-таки признаётся: — Это Блум. И видит, как неуверенно, слабо, будто боясь окончательно поверить в услышанное, тонкие мужские губы расплываются в радостной улыбке. Впрочем, также быстро на его лице эмоции недоверия в происходящее почти счастье сменяются неподдельной скорбной горечью. — Я оставил тебя ради неё, — вспоминая дневную их гадкую ссору на почве исчезновения взбаламутившей тихую гавань огненной девчонки под ручку с оказавшейся той ещё отпетой оторвой, с тем самым жутко неприличным именем (а Стелла ведь предупреждала, что от них будут те ещё проблемы), подытоживает опечаленно принц. — Я чуть не потерял тебя. Госпожа Луны и Солнца только беспечно пожимает плечами. Мог ли он поступить иначе, когда вслед за этой неприкаянной простолюдинкой его вела связь, крепче, болезненнее и оглушительнее которой и не найти во всей Вселенной? — Я жива. — Лишь долбанным чудом, — огрызается парень, с всё растущей внутренней злобой на себя понимая, что оказался в том злополучном коридоре только благодаря директору Сильве, отправившему его проверить бестолковую фею, без надёжной страховки хватающую на свою неугомонную задницу те ещё приключения. Вот неужели настолько позарез ей надо было из Алфеи сбегать? И с кем?! С малолетней хладнокровной убийцей! Стоп! Вдох. Выдох. И несколько шагов в своих безрадостных думах назад. А ведь это идея… — Нам надо уходить отсюда, Стелла, — неожиданно объявляет специалист под аккомпанементы откровенно ничего непонимающих хлопаний слипшимися от выдавленных насильно слёз и испорченного макияжа ресницами принцессы. — Бежать из Алфеи… из Иного мира, в принципе. — У тебя совсем кукушка поехала? — недовольно фыркает девушка, даже слышать дальше не желая невнятную околесицу. — Это не тебя только что едва не задушила собственная мать. Скай хмурится, сбитый с толку очередным, пусть и беззлобным напоминанием. Впрочем, в своём престранном решении он непреклонен. — Нам лишь нужно выиграть время! — подрываясь на ноги и становясь на ринге в полный рост, упрямо продолжает рассказывать свой гениальный план юноша. — Меньше, чем через год, нам исполнится по восемнадцать. Мы станем совершеннолетними, а значит, вступим в полную силу престолонаследования, — замельтешив по рингу скоропостижным невнятным ходом, рассуждает вслух он. — Моя мать и королева Луна уже не смогут встать между нами и нашими коронами. А пока мы будем скрываться, они не смогут нас поженить! Мы останемся полными правителями только своих стран: никакого пагубного влияния извне, никакого слияния, никакого “Магикса”. Стелла хмурится. Задумывается капитально над приведёнными доводами. Зерно правды в этом безумии есть. — Скроемся в Первом мире? — неуверенно переспрашивает она. — А мы протянем так долго в незнакомом месте? — Выживем, — уверенный в своей неоспоримой правоте, заключает принц. Да и, чего греха таить, молодая горячая кровь внушает ещё то всемогущество не столько над собой, сколько над всем миром и его старательно подготовленными гадкими испытаниями. — Осталось только найти путь покинуть этот мир, не оставив за собой слишком очевидных следов. Нужно собрать вещи в дорогу. Отложить сбережения и что-нибудь ценное, на что можно обменять валюту Первого мира. И вообще ещё столько всего! Нам должно хватить двух дней… — Эй, стоп! Притормози! — щёлкая пальцами прямо у мальчишки перед носом, строго просит спуститься его хоть на минуту обратно на землю фея. — Ты забыл о самом главном. — Тонкий указательный пальчик показывает прямиком на раскинувшееся над ними звёздное небо, очевидно на что-то намекая. — Когда мать поймёт, что я правда сбежала, она безжалостно уничтожит… — запинается, только сейчас додумываясь осмотреться по сторонам, потому что тайна эта всегда была превыше всего остального; равноценна самой жизни, — … сам знаешь ЧТО раньше, чем мы успеем пересечь границу Миров. И тогда мне точно конец! Скай послушно стихает, внезапно осознавая, в какой огромной ловушке они с подругой оказались. Но разыгравшийся перед ним план слишком хорош, чтобы так просто от него отказываться. Потому за одними, не до конца притупившимся сумасшествием, откровенным безумием и явным идиотизмом тут же являются следующие: — Так давай просто… украдём ЕЁ.