Под властью отчаяния. Часть 2: Катарсис

Моя душа жила сто тысяч лет, чтобы встретить тебя пустого, высеченного из камня.

«… я вспоминаю тот день то ли с усмешкой, то ли с нежностью. Я долго думал о правильности своего поступка, но, клянусь, в тот момент я не мог думать и держать себя в руках. Мой мозг словно утратил власть над моим телом. А сердце моё… я никогда не знал, что моё сердце способно на такие чувства. Хочу оставить это воспоминание навсегда в своём сердце. Где-нибудь возле ноябрьского цветка, который в тот день подтолкнул меня, наверное, к совершению самого важного поступка в моей жизни…»

• • •

Harry Styles — Falling

— Прости меня, Господи, прости меня, — Йоханесс закрыл покрасневшие глаза и прижался сухими губами к нежной мертвенно-бледной тонкой руке, украшенной, будто бы кроваво-алыми браслетами, длинными тонкими шрамами. Состояние Эрика было стабильное: он и не просыпался и не подавал почти никаких признаков жизни. Если прислушаться, то можно было уловить едва различимое слабое дыхание. И знал бы кто, как сильно Ольсен боялся, что однажды он прислониться ухом к лицу Ричардсона и поймёт, что гангстер перестал дышать. Эльфрида на все вопросы лишь улыбалась и говорила, что всё будет хорошо. Но в сердце Йоханесса это не вселяло надежды, потому что он всё чаще думал о, как казалось ему, неизбежном. Художник очень хотел верить в лучшее, но перед глазами проносились картины умирающих родителей: страдающей от тяжёлой болезни матери, которая не могла подняться с кровати, и отца, который после смерти жены перестал улыбаться. — Я такой жалкий перед твоим величием, любовь моя, — Йоханесс прижал к своей небритой щеке кисть Эрика. — Ты поступил храбро. Ты спас свою дочь. А я в это время даже не смог признаться в своих чувствах. Ты должен был не догадаться о них, а услышать признание из моих уст. С глаз вновь потекли слёзы. Прямо сейчас Йоханесс чувствовал себя самым жалким человеком на свете. Всё, что он мог сейчас делать, — это сидеть и рыдать, словно маленький ребёнок. Но слёзы не хотели прекращать свой бесконечный поток, продолжая выставлять Ольсена полным слабаком в, возможно, последние часы или минуты, когда художник может видеть перед собой ещё живого гангстера. Раньше в голову иногда влетали глупые и безумные мысли о, безусловно, утопичном будущем, где Ричардсон и Ольсен вместе сбежали из Детройта и создали совершенно иной мир, их собственный, в котором царило бы счастье, любовь и взаимопонимание. Конечно, это были всего лишь неосуществимые мечты, но иногда они спасали Йоханесса, который в то время уже находился в состоянии полной непробудной тоски. — Эрик Витале Ричардсон, — Ольсен резко втянул воздух носом и протёр лицо двумя руками, пытаясь остановить приближающуюся истерику. — Эрик, пожалуйста, прости меня, если ты можешь. — Он замолчал на некоторое время, словно попытавшись найти в себе силы продолжить говорить дальше. — В подростковом возрасте у меня была девушка, наверное, единственная девушка из всех, кто у меня был, кого я любил. Мы были так похожи. Я бунтующий подросток, художник, разукрашивающий красками всё, что только можно, и оставляющий свои рисунки, порой очень оскорбительные и вызывающие, везде, где ступила его нога. И она, девочка, которая устала от образа «милой леди», кем её заставляли быть родители. Мы сошлись, несмотря на то, что, определённо, не должны были этого делать. И вместе с тем начались наши безумные приключения, которые, впрочем, оборвались также внезапно, как и начались. Её родители так хотели, чтобы из любимой дочурки выросла «настоящая» женщина, что решили запереть её в какой-то специальной школе в другой стране. Мы писали друг другу письма некоторое время, а потом я перестал получать ответ на свои. Я злился. Я винил в этом её родителей, которые, безусловно, терпеть меня не могли и хотели огородить дочурку от плохого влияния. Я срывался на родителей, потому что подозревал их в том, что они прячут от меня её письма. Я проверял почту каждый день. Я чувствовал себя Ромео, у которого похитили его Джульетту. Я думал, что никогда никого не полюблю так сильно, как её. Йоханесс замолчал, позволив себе на какое-то время погрузиться в воспоминания. Он совсем не скучал по той девчонке, но не отказался бы взглянуть на то, кем она стала сейчас, смогла ли вырасти «настоящей» женщиной и обрести своё счастье. — А потом в один момент от неё пришло коротенькое письмо, в котором она просила больше не доставать её «своими глупостями и заняться чем-то более полезным». Тогда я осознал, что не причём тут были ни её родители, ни мои, что не было никаких Ромео и Джульетты, что на самом деле я просто перестал её интересовать, поэтому она решила разрушить клятвы, которые мы дали друг другу. С тех пор у меня больше не было серьёзных отношений. Я просто не позволял их себе, чтобы ещё раз не обжечься. Ведь первая моя любовь причинила мне немало боли. Йоханесс тогда, сражённым горем, посвящал все свои полотна только одной девушке. Тогда у Ольсена сильно участились его болезненные приступы астмы, которые случались с печальной периодичностью. Ему, как человеку творческому, ранимому, эмоциональному, было безумно сложно выйти из этого состояния и победить свою тоску. — А потом со мной случился ты. Я так боялся этих чувств, что всеми силами пытался их отрицать. Но с каждым днём я всё сильнее и сильнее убеждался в том, насколько ты необыкновенный. Ты удивительный человек, Эрик. Я так мечтал быть рядом, чтобы только помочь тебе справиться со всем дерьмом, что сваливается на тебя. Глаза вновь защипали от горьких слёз. Но Йоханесс ничего не мог поделать, потому что страх потерять Эрика вновь окутал его с ног до головы. Это, получается, у них даже не было шанса предаться этому сладкому греху, окунуться в это бушующее ненормальное чувство? — Я люблю тебя, блять, — он прижал подушечки пальцев к глазам и просидел так несколько минут, жадно при этом вдыхая воздух ртом. — Я никого никогда так не любил, как тебя. Йоханесс наклонился вниз, настолько, что теперь мог ощущать мягкое дыхание Эрика на своей щеке. Художник провёл рукой по холодной коже гангстера, после чего согнулся ещё сильнее и оставил быстрый, но очень мягкий поцелуй пересохших губах Ричардсона. — Пожалуйста, проснись… — прошептал Йоханесс.

• • •

Blackbriar — Arms of the Ocean

Кроваво-алая Луна освещала почерневшее море, что замерло в тихом восхищении этим волшебным вечером. Вокруг сплошное беспамятство и сон, будто бы все люди давным-давно погибли в страшной природной катастрофе. Будто бы на Земле больше ничего не осталось, кроме этого бездонного спокойного моря и маленького островка с растущим на нём одиноким сухим увядающим деревом. Эрик затаил дыхание, пытаясь расслышать в этом давящем на разум вакууме хотя бы один звук. Даже море молчало, словно погрузилось в царство Морфея и застряло там навечно. Тишина. Боже, какая омерзительная кругом тишина! Может быть, именно так выглядит перепутье двух миров, на котором Ричардсон оказался, потому что совсем скоро навсегда закроет свои глаза? Что ж, если так, то оно и к лучшему. Эрик едва ли мог похвастаться тем, что принёс какую-то пользу этому миру, миру, к слову, очень жестокому и чёрствому. О смерти гангстер мечтал давно, представляя её сказочной Богиней, дарующей покой и счастье, девушкой в длинном чёрном платье, украшенным звёздами, которые, видимо, сейчас спустились с тёмного неба, чтобы украсить ткань своей Повелительницы. Смерть это не больно и не страшно. Когда Эрик был ещё совсем маленьким, у него, как и у, наверное, многих детей, была фобия внезапной кончины, из-за которой мальчик не спал по ночам и приходил в себя после своих приступов только под пение матери. Не трудно догадаться, что страх этот появился сразу после смерти отца. — Здравствуй, мой ноябрьский цветок. Ричардсон замер на месте, позабыв все прежние мысли и переживания. Да и сам мир перед глазами уже перестал быть таким ощутимо важным и заботящим Эрика, потому то где-то в груди заболело то, что люди привыкли называть душой. Это было невозможно и неправильно, и, разумеется, Ричардсону просто померещились эти слова, произнесённым низким и хриплым от сигарет восхитительно-тёплым баритоном, который раньше уютными сладкими вечерами пел Эрику колыбельные и читал сказки собственного сочинения. Оборачиваться не хотелось, а звук явно донёсся откуда-то сзади. Пусть даже это и перепутье между двумя мирами, но даже здесь Ричардсон не хотел встречать своего отца, к которому испытывал безмерно противоречивые и непонятные даже самому себе чувства. Из детства о Вильгельме остались только самые прекрасные и удивительные воспоминания, но Эрик таил в сердце очень глупую обиду на отца за то, что тот бросил его и мать. — Пожалуйста, посмотри на меня, — жалостливо протянул голос. Нет, Ричардсон ни за что на свете не обернётся, чтобы столкнуться взглядом с двумя чистыми голубыми глазами, которые иногда меняли цвет и становились чуть бирюзовыми, почти такими же, как у самого Эрика. Гангстера постоянно сравнивали с отцом, и, признаться, они правы в своих выводах. Мужчина унаследовал от Вильгельма не только многие детали его безупречной внешности, но и многие убеждения, вкусы и черты характера. — Моя осенняя роза, я прошу тебя, обернись. Дай мне посмотреть на тебя. Сейчас Эрика раздражал и голос отца, и его ставшая такой заметной хрипотца, и эта дурацкая привычка называть сына не по имени, а используя названия цветов. Как же любил Вильгельм всё романтизировать и превращать в великолепную драму! Талантливо? Безусловно! Красиво? Да! По щеке уже течёт несчастная одинокая слеза? Верно! Но сейчас Ричардсон был полон гнева. Не до пьес. — Я знаю, что ты зол на меня. Я понимаю твой гнев. Каждый ребёнок хочет видеть своего отца героем, предметом для подражания, а я, выходит, слабак и ничтожество, раз оставил вас с матерью. Но, моя немезия, я всегда любил вас больше всего на свете. Я так хотел, чтобы ты вырос счастливым, чтобы твоя судьба сложилась совсем иным образом. Я был глубоко несчастен всю свою жизнь, и мне так хотелось, чтобы мой сын не повторил моей судьбы. Но… но я не сделал ничего для этого, верно? Я стал началом цикла. Эрик опустил голову. Как же больно слышать эти слова от собственного мёртвого уже много лет отца. Конечно, Ричардсон понимал, что самоубийство не может быть совершено без причины. Более того, он и сам много раз думал о смерти. Эрик понимал, что Вильгельм, вероятно, проходил сущий ад последние годы своей жизни, раз в конечном итоге всё же опустил руки. Люди не всесильны, но когда родилась Алексия, Ричардсон пообещал себе, что не станет для неё тем, кем в один омерзительный мрачный осенний день стал для самого Эрика собственный отец. — Наши судьбы схожи, не находишь? — тяжело вздохнул Вильгельм. — Ты женат на женщине, которую, несмотря на всю её обворожительность и очаровательность, так и не смог полюбить. Эрик сжал губы. Конечно, он понимал, что раз Франческа родила сына в возрасте семнадцати лет, то поженились родители далеко не из-за сильной любви, заставившей обоих пойти на безумные поступки. — У тебя есть один единственный ребёнок, ради которого ты пытаешься не разрушить свою жизнь, но получается у тебя очень плохо. Ты почти лишён возможности заниматься тем, чем хочешь, потому что ввязался в большие неприятности. А ещё ты так же, как и я, упускаешь свой шанс на счастье. На возрождение. Только я его уже упустил, давно ещё, а ты ещё можешь спасти себя и свою жизнь. «Спасти себя и свою жизнь». А разве была у Эрика жизнь вообще? Разве это не жалкие клочки бумажки, разбросанные по деревянному столу, которые невозможно собрать воедино, потому что отсутствуют какие-то очень важные элементы? А разве был у Эрика, как бы парадоксально это ни звучало, он сам? Кажется, уже давно Ричардсон не контролировал ни себя, ни собственную жизнь, став рабом обстоятельств, страхов, своего безумного прошлого и, в конце концов, алкоголя и наркотиков? — Избавься от этих клочков бумаги. Вытащи из стола чистый лист и начни выводить новыми чернилами историю, которая будет существенно отличаться от той, к которой ты вчера поставил точку. Не так уж легко избавиться от своей ужасной прошлой жизни, когда она всего лишь некоторое время назад выстрелила тебе в плечо, поставив твоё будущее под угрозу. Может быть, таким образом Эрику намекали на то, что бороться дальше уже бесполезно, потому что с каждым шагом гангстер будет только глубже закапывать себя? — Мой ноябрьский цветок, послушай. Я думал точно также перед тем, как совершить то, что совершил в последний день своей жизни. Разумеется, это было не спонтанное решение. Я долго думал над этим. Но скажи мне, неужели ты хочешь для своей дочери повторения твоей судьбы? Пожалуйста, прерви этот замкнутый круг. Алая Луна лукаво скривилась в дикой улыбке, от которой в жилах леденела кровь. Всё неправильно. С рук стекала тёмная кровь, пачкая вязкими каплями одежду и затуманивая разум. А сколько их, несчастных ошибок прошлого, которых, вероятно, исправить уже невозможно. Эрик провёл руками по своему бледному лицу, растирая по холодному фарфору грязную кровь одного обезумевшего от боли зверя. Вены, не раз пронзённые острым лезвием, тихо выли тупой болью, проклиная Ричардсона за многолетнюю слабость. Всё неправильно. Он ведь когда-то был шестнадцатилетним юношей, который перед сном завязывал себе пышный куколь, доставал из старого шкафа любимую книгу в старой обложке и внимательно читал, переживая все трагедии и всё счастье, что переживали герои. Когда-то он был восьмилетним мальчишкой, который рисовал маме открытки на каждый праздник и вырезал из бумаги разные фигурки, чтобы только увидеть такую красивую и родную улыбку самого дорогого на свете человека. Когда-то ему было только три года, когда он, ещё совсем маленький и глупый, но такой счастливый, гулял по парку, сжимая в обеих ручках указательные пальцы отца и матери. А может быть, Эрик никогда не был полноценным человеком? Может быть, вся его жизнь до этого самого злосчастного момента была лишь прологом, вступлением, которому никогда не суждено кончиться? Ведь он вместе со всем этим был и двенадцатилетним убийцей, и четырнадцатилетней жертвой морального и физического насилия со стороны собственного деда, и пятилетней сиротой, и восемнадцатилетним гордым носителем татуировки кинжала, вонзённого в цветущую розу.

Chase Holfelder — I Will Always Love You

— Пожалуйста, проснись… — раздался тихий голос. Проснуться. Проснуться. Он прав, Эрик должен проснуться от этого мрака и доказать этому миру, что ещё не умер, что ещё способен на светлые чувства. Ричардсон резко открыл глаза и попытался вскочить с постели, но внезапно всё тело пронзила тупая боль, а воздуха в лёгких стало катастрофически не хватать. Гангстер двумя руками схватился за что-то очень мягкое и приятное, сжал поверхность тощими пальцами и подавил в себе немой крик. Кто-то уложил Эрика обратно, осторожно поглаживая его мокрые от пота волосы. Всё вокруг было словно окутано прозрачной пеленой, которая искажала понимание действительности. Ричардсон изо всех сил пытался напрячь своё зрение, чтобы вместо тёмных пятен увидеть очертания хотя бы какого-нибудь предмета и уже не чувствовать себя таким потерянным и обескураженным. В области плеча что-то ужасно жгло, будто бы на руку гангстера положили раскалённую кочергу. Мужчина болезненно скривился и прижал кисть к больному месту. — Что со мной? — произнёс Эрик и не узнал своего голоса. Это был какой-то предсмертный хрип, вялый сип, который с безумной тяжестью вырвался из груди гангстера. — Ты будешь в порядке, милый, я тебе обещаю, — произнёс чей-то очень ласковый и не менее знакомый голос. Эта нежность забралась под кожу Ричардсону и с током крови донеслась до едва бьющегося сердца, вонзившись в него отравленной стрелой. Где Эрик слышал этот голос? Он помнил, что обладатель этой тёплой хрипловатой тональности был безумно близок Ричардсону, но мозг никак не хотел работать в нужное русло. — Фрида, Фрида, иди сюда, пожалуйста. Он очнулся! — закричал голос. Теперь в нём можно было услышать нотки нарастающей тревоги, но вместе с тем и искренней радости. — Ты будешь в порядке, всё будет хорошо, ты поправишься. Скоро тебе не будет больно, — обладатель этого чудесного голоса, кажется, плакал. Он прижался губами к кисти Эрика, оставляя на ней безумное количество тёплых отчаянных поцелуев. Любого другого человека Ричардсон бы давно уже пристрелил из своего пистолета, однако почему-то прикосновения этого мужчины казались не просто приятными, но и исцеляющими. Они будто бы содействовали заживлению старых душевных ран. Послышались быстрые шаги, раздался громкий властный женский голос. Фрида, кажется? Кто такая эта Фрида? Имя казалось очень знакомым, но почему-то Ричардсону словно отшибло кусок его памяти, поэтому Эрик никак не мог вспомнить его обладательницу. — Не волнуйтесь, мистер Ричардсон. Сейчас я вколю Вам обезболивающее, и Вам станет легче. Не волнуйтесь, ничего запрещённого, — ласково произнёс женский голос. Но его тональность была не такой приятной и гангстеру очень захотелось, чтобы его вновь успокаивал мужской голос. — Как Вы себя чувствуете? — Рука.. жжёт… — сквозь силу вновь не своим голосом прохрипел Ричардсон. — Я не вижу… г-границ… всё м-мутное… — Ничего страшного, мистер Ричардсон. Скоро Ваша способность видеть к Вам вернётся. Вы пролежали без сознания несколько дней после очень тяжёлой раны, так что, уверяю Вас, то, что Вы пришли в себя, — уже большая победа! — голос девушки становился всё увереннее, словно она и сама не верила в то, что пациент очнётся и теперь гордилась собой. Эрик почувствовал холодное прикосновение острого шприца к своей коже. Эта боль не показалась гангстеру неприятной, скорее привычной. Фрида ввела обезболивающее и осторожно вынула шприц, после чего отошла от постели. — Эрик, — вновь раздался приятный мужской голос. Границы предметов становились более явными, и теперь Ричардсон мог увидеть, как возле него на старый потёртый диван присел мужчина в круглых очках с болезненно побледневший кожей, с растрёпанными отросшими волосами и запущенной небритостью на щеках. Но гангстер всё ещё не мог видеть черты его лица. — Я так рад, Эрик, ты не представляешь, Эрик, — судя по голосу, мужчина едва сдерживался, чтобы не заплакать. — Что… я тут делаю? — прохрипел гангстер. — Тебя ранили, потому что ты пожертвовал собой, защищая свою дочь. Ты настоящий герой, Эрик. Кажется, кусочки пазла начали собираться в одну целостную картинку. Теперь, наконец, Ричардсон вспомнил о том, как он вместе со своими гангстерами пытался поймать Альберта Джонса, как в баре, чёрт знает откуда, взялась Лекса в платье официантки, как мерзавец вцепился в неё мёртвой хваткой, угрожая смертью. Также Эрик помнил, как пытался разозлить Альберта, чтобы тот потерял интерес к дочери и направил всю свою энергию на гангстера. Он помнил, как пристрелил Джонса, но и то, как и сам получил пулю в плечо. Дальше воспоминания обрывались и Эрик даже предположить не мог, как он оказался в этом доме. Гангстер вновь поднял глаза на лицо сидевшего рядом мужчины. Один его глаз был цвета летней травы, которая слишком долго росла под палящим обжигающим солнцем, а другой цвета шоколадного пудинга, который мать готовила на каждое Рождество. Да, конечно, Эрик прекрасно знал этого человека. Это был Йоханесс Ольсен, тот, кого гангстер не видел на протяжении многих месяцев, а также тот, от мыслей о котором Ричардсон никак не мог избавиться. И теперь они оба находились в одной и той же комнате, дышали, можно сказать, одним и тем же воздухом. — Йоханесс, — Эрик здоровой рукой схватил Ольсена за запястье и крепко сжал его, — расскажи мне всё, пожалуйста. Художник тяжело вздохнул, но согласно кивнул головой. — Эльфрида, могу ли я побыть с ним наедине? — Да, конечно, — девушка кивнула головой и тут же вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Йоханесс некоторое время с невозможной нежностью смотрел на руку Эрика сжимающее своё запястье, а потом осторожно отцепил от себя пальцы гангстера и переплёл их со своими. Ричардсон не сопротивлялся, что вызвало целый фейерверк в груди Ольсена. — Адам и Боб привезли тебя к нам, истекающего кровью и не реагирующего на слова. Ты был без сознания, но шептал что-то на итальянском. Ты не представляешь, как мне было страшно. Я так боялся, что потеряю тебя, — художник сжал сухие тонкие губы. Ричардсон провёл подушечкой большого пальца по его руке. — Эльфрида согласилась помочь почти сразу. Она провозилась с тобой достаточно долго, я так благодарен ей за это. Я не хочу думать о том, что было бы, если бы не Фрида. Ты лежал без памяти несколько дней. Я уже и не знал, чего ждать. Эрик, Господи, я так счастлив, Эрик, что ты жив! Ричардсон вяло улыбнулся. Неужели он и вправду на этот раз мог проиграть в схватке за жизнь? Когда-то для Эрика мечтой было умереть в бою, чтобы и не прославиться самоубийцей, и уйти, наконец, из этого безумного мира, чтобы перестать чувствовать ледяную боль, сковавшую сердце. — Что ты чувствуешь? — тихо спросил Йоханесс. — Знаешь, Ольсен, я никогда не боялся смерти, — слова всё ещё давались Эрику с трудом, но он продолжал говорить. — Я представлял себя славным героем, который умрёт, защищая честь девушки, ещё в раннем детстве. В подростковом возрасте я придумывал способы, как уйти из жизни, я намеренно причинял себе боль. Я много раз брал в руки револьвер и подносил его к виску. Я попадал в больницу, задыхающийся и уже почти умирающий, но выживал. Я никогда не боялся смерти, я всегда её ждал, словно славную давнюю верную подругу. Но мне кажется, что сейчас я понял ценность жизни, Йенс. Не говори ничего, прошу. Мне стыдно перед тобой. Ты считал моё сердцебиение, пока я странствовал по своему подсознанию и думал, стоит ли моё существование хотя бы чего-то. Оно стоит. Я не могу сбежать, потому что я обязан перед своей дочерью, перед своей женой, перед Эльфридой, которая спасла меня, перед Адамом и Бобом, которые служили мне верой и правдой, и... перед тобой. Йоханесс опустил голову вниз, не зная, что думать и как теперь поступать. Он не понимал Эрика, не понимал, почему сначала гангстер отвергал художника, а теперь говорил, что «обязан» ему. В чём причина? Что происходило в голове этого несчастного человека, который почти всю свою жизнь играл в какие-то страшные и безумные игры с госпожой Смертью. — Расскажи мне, что с моей дочерью? — С ней всё хорошо. Твои гангстеры отвезли её к твоей жене. Анджелль звонила сюда несколько раз и спрашивала о твоём состоянии. Хотела приехать вместе с дочерью, но Адам и Боб посчитали это плохой идеей, — всё ещё опустив голову, медленно ответил Йоханесс. — Что такое? Я противен тебе? Ты не хочешь смотреть на меня? — дрожащим голосом спросил Эрик. — Нет, что ты, — Ольсен поднял глаза на гангстера и постарался улыбнуться. — Просто я…. я не понимаю тебя? Ты клялся мне в том, что я противен тебе, что у нас никогда ничего не будет, что всё, что между нами было, — лишь игра, на которую я добровольно подписался, чтобы спасти своего брата. Когда ты увидел свой портрет у меня в комнате, ты сбежал и оставил меня в полной пустоте. А теперь ты говоришь, что обязан мне, что я помог тебе понять цену твоей жизни. Скажи, Эрик, почему? Ты говоришь это, потому что ещё не пришёл в себя? А потом ты пошлёшь меня в Неаполь, как ты делал это раньше? Зачем ты даёшь мне надежду? — Йоханесс резко замолчал, осознавая, что наговорил лишнего. — Прости, я не знаю, что на меня нашло. Наверное, нервы. — Боже, нет! — резко выдохнул гангстер. — Я никогда больше не пошлю тебя в Неаполь, — Эрик попытался сесть, что вышло достаточно резко и немного больно, после чего обеими руками схватил художника за небритые щеки и поднял его голову вверх, чтобы столкнуться взглядом с его глубокими глазами, спрятанными за стеклом очков. — Прости меня, прошу, за все эти грубые слова. Mi dispiace, mi sono comportato come un asino*. Я боялся, что innamorarsi di te*. Но теперь я понимаю, что ты прекрасный и удивительный человек. Ради тебя я готов на всё. Per amor di te, ho strappato Anthony dal mio cuore*. Прошу, дай мне ещё один шанс. Non farmi dire questo*. Я не брежу, клянусь. Я не откажусь от своих слов. Ti amo*, — он говорил быстро, почти неразборчиво, постоянно перескакивая с одного языка на другой, безумно нервничая и покусывая нижнюю губу. — Я не понимаю и половину того, что ты говоришь, — тихо ответил Ольсен. — Я говорил по-итальянски? — ужаснулся Ричардсон. — Наверное. В любом случае, плевать. Эрик, мне нужно тебе кое-что сказать, — художник скользил взглядом по лицу гангстера, заостряя своё внимание то на глубоких бирюзовых глазах, в которых хотел утонуть, то на мягких бледных искусанных губах, которые мечтал поцеловать. Он провёл ладонью по гладкой щеке Эрика. — Я люблю тебя. Ричардсон на секунду перестал дышать и невольно приоткрыл глаза от удивления. Конечно, он знал. Но разве можно любить его, злого, беспощадного, холодного, а тем более после всей той боли, которую Эрик причинил Йоханессу? Но Ольсен не собирался отказываться от своих слов. Он выжидающе смотрел на гангстера, желая увидеть или услышать хотя бы какую-нибудь реакцию. И, о Боги, вы не должны винить Ричардсона за то, что впервые за столько лет власть над гениальным разумом гангстера взяло растаявшее сердце, которое столько времени мечтало освободиться из своей ледяной ловушки. Эрик потянул Йоханесса ближе к себе и, когда расстояние стало критическим, дрожащими губами оставил несмелый и очень неуклюжий поцелуй на сухих губах Ольсена. Этот поцелуй не был долгим и таким талантливым, каким поцелуем одаривают своих дам жестокие похитители девичьих сердец и каким одаривал своих прошлых пассий и сам Ричардсон. Но сейчас все его чудесные навыки куда-то утратились. Он не думал о том, как вызвать восхищение у Ольсена. Он просто позволял художнику себя вести в тот мир, где их только двое, где нет никакой мафии и извечной гомофобии, где они вместе могут целоваться тогда, когда хотят, и столько, сколько хотят. — Я люблю тебя, Йоханесс Ольсен, — разорвав поцелуй, прошептал гангстер, нежно поглаживая художника по лицу. — И я люблю тебя, Эрик Витале Ричардсон, — очарованно улыбнулся Йоханесс. * Mi dispiace, mi sono comportato come un asino — Прости меня, я вёл себя как осёл; итальянский язык * innamorarsi di te — влюблюсь в тебя; итальянский язык * Per amor di te, ho strappato Anthony dal mio cuore — Ради тебя я вырвал Энтони из своего сердца; итальянский язык * Non farmi dire questo — Не заставляй меня говорить это; итальянский язык * Ti amo — Я люблю тебя; итальянский язык

• • •

Blackbriar — Until Eternity

Что чувствует ребёнок, когда родители решают завести второго ребёнка и начинают уделять всё своё время этому ничтожному маленькому беспомощному котёнку? Злость. Обиду. Или, проще говоря, ревность. Куда подевались сказки на ночь, которые раньше читала мама перед сном? Куда подевались весёлые выходные вместе с папой, когда ребёнку покупали билет в парк аттракционов? А самое главное, куда подевалось всё внимание, некогда направленное теперь на всеми брошенную маленькую бедняжку? То же самое ощущала и Цинния. Между Блэйк и Эдвардсом никогда не было крепкой любви и совместных желаний о свадьбе и детях. Более того, Цинния не видела в Кристиане привлекательного мужчины, впрочем, как и он в ней. Женщина знала, что сердце гангстера навсегда занято одним весьма симпатичным мужчиной. Но всё же, несмотря на все эти вещи, Цинния обожала внимание, а в особенности внимание Криса и Эрика. Она была единственной дамой в их коллективе, поэтому, соответственно, ей всегда доставалось больше. Если ласка Кристиана была грубой и очень неумелой, то Ричардсон мог очаровать любую женщину и достать до её самых заветных грёз. Цинния этим пользовалось. Ей это нравилось и никто не может её в этом винить. Каждый человек на планете нуждается во внимании. Блэйк всё устраивало на протяжении многих лет. Она могла позволить себе любого мужчину, любое украшение, любой наряд, любое желание. Папочку Эрика не нужно было долго уговорить, чтобы получить желаемое. Взамен Циннии нужно было лишь притворяться любящей дамой сердца Кристиана Эдвардса, а ещё иногда быть его плечом для слёз и уметь вовремя раздвигать ноги, когда гангстеру нужно было забыться в чьих-нибудь ласковых руках после того, как его сердце в очередной раз разбили. Признаться честно, Блэйк веселила эта игра, происходящая между Эриком и Крисом. Они притворялись лучшими друзьями, скрывая то, что один влюблён по уши, а другой давно об этом знает. Но пока Ричардсон отвергал Эдвардса и горевал по Энтони, ища забытьё в других мальчиках, готовых за роскошную жизнь к любым экспериментам, а Кристиан не мог избавиться от своих глупых чувств и нуждался хотя бы в какой-нибудь поддержке, Цинния была на коне. Наверное, всё могло бы продолжаться так до бесконечности, если бы в один прекрасный день, когда Крис в очередной раз не пришёл к Блэйк за лаской, не припёрлись бы Адам с Бобом, голосящие в оба голоса о том, что их босс серьёзно ранен и лежит при смерти в доме Ольсена под заботой его и его подружки-медсестры. Фамилия Ольсена стала для Кристиана как красным полотном для быка. Эдвардс догадался буквально сразу о том, что между Эриком и Йенсом происходило что-то неладное, что-то неправильное. Сначала гангстер решил, что Ричардсон просто отыскал в художнике что-то похоже на Энтони, но потом ситуация начала усугубляться. Кристиан буквально чувствовал то, как Ричардсон начинал забывать о своей давней трагически погибшей любви и открывал в себе способность к новым чувствам. Это раздражало Эдвардса и начинало сказываться на его отношениях с Циннией. Он больше не искал в ней любви. Гангстер срывался на ней и обвинял девчонку во всех своих бедах и несчастьях. Блэйк знала, что у Кристиана очень вспыльчивый и непростой характер. В таких ситуациях молодая женщина всегда искала помощи у Эрика. Однако за последние месяцы встречи с Ричардсоном стали безумно редкими. Ей было больно. Цинния так не хотела стать выброшенной из-за ненадобности на свалку куклой. Она хотела быть всё той же роскошной женщиной, каждое желание которой бы выполнялось буквально по щелчку пальцев. Сегодня Блэйк показалось, что Кристиан пришёл к ней с добрыми намерениями. Они провели вместе очень нежную и длинную ночь, ловя стоны и вздохи друг друга губами. Казалось, Цинния давно не была так счастлива, наконец-то вновь чувствуя себя особенной и прекрасной. Но утро всё расставило на места снова. Когда женщина проснулась, Кристиана уже не было в кровати. Он стоял возле окна уже одетый и курил папиросу. Цинния сразу почувствовала неладное. И, конечно, её догадки подтвердились, когда мужчина выбросил в окно сигару и начал орать о том, какая Блэйк бесполезная и глупая, как он ненавидит Йоханесса Ольсена и какой наивный Эрик, раз смог доверить свой гениальный разум художнику-алкашу. Это длилось не долго. Минут пятнадцать. Когда Кристиан ушёл, Цинния ещё долго лежала на полу, прижимая руку к разбитой в кровь губе. Когда она, красивая и роскошная, та, которая вызывала много возгласов искреннего восхищения, превратилась в тряпичную игрушку для избиения, которая теперь беспомощно лежала на полу, истекая собственной кровью, украшенная фиолетовыми бутонами? Разве старший ребёнок виноват в том, что вы решили завести ещё и младшего? Отнюдь. Ему тоже требуется внимание. И Цинния вновь будет в центре внимания.

• • •