Под властью отчаяния. Часть 2: Катарсис

Я умирал сто раз, в огне тоски сгорев, любя и ненавидя, и тотчас воскресал, гася, как пламя, гнев, чтобы только раз тебя увидеть.

«…казалось, против был весь мир, каждая тварь, каждая птица, каждое насекомое. Но я знал, на что шёл, я знал, что если правда откроется этому жестокому консервативному миру, то наш хрустальный шар, который мы бережно скрывали от чужих глаз, мог разбиться. Но иногда риск был совершенно оправдан. Я не боялся ни осуждения, ни боли, ни страха, которые ждали меня впереди, потому что только с ним моя жизнь вообще имела какой-то смысл...»

• • •

Ritchie Valens — Donna

Эрик тяжело вздохнул, печально наблюдая за огромной стопкой документов, которая лежала в небольшой прихожей на неком кофейном столике. Ну конечно, пока дон боролся за свою жизнь, никто даже не задумался о том, чтобы разобраться с бумажками о перевозках за границу, о прибыли заведений, скупленных мафией, о денежном состоянии должников. Но, разумеется, Ричардсон не винил никого, потому что учёт расходов и доходов был слишком уж ответственной вещью, к которой дон всегда относился с большим вниманием. Ричардсон поднял стопку бумаг и направился в свой кабинет, чтобы разобраться с делами. Плечо всё ещё побаливало при совершении слишком уж резких движений, но Эрик не мог позволить себе уйти на длительный больничный. Зато, получается, что теперь гангстер заработал себе ещё один трофей с поля боя к своей уже имеющейся хромоте. — Дон, зачем Вы таскаете сами всякую ерунду? В здании куча людей, которые будут рады исполнить любую Вашу просьбу, — возник на пути Эрика Кристиан, который тут же выхватил у босса стопку бумаг. — Я не какой-то там беспомощный, чтобы каждый раз просить помощи в такой ерунде, — хмыкнул Ричардсон. — Дон, никто и никогда не сможет назвать Вас беспомощным после того, что Вы сделали, — улыбнулся Эдвардс. Кристиан выглядел слишком дружелюбно, что было совершенно неестественно для него. Но Эрик был слишком долго знаком с этим мужчиной, чтобы быть уверенным в том, что сейчас Эдвардс лишь притворяется таким добрым, чтобы подлизаться к дону. Вероятно, Кристиан чувствовал некое смущение за случившееся в доме Йоханесса. — Дон, прошу Вас, — Крис приоткрыл дверь в кабинет босса, пропуская его вперёд. — Благодарю. Эрик присел на своё кожаное кресло и с облегчением вздохнул. На плохую погоду начинала ныть ещё и нога. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Кристиан, закрывая дверь и плюхаясь на большой диван в кабинете босса. — Куда лучше, — кивнул головой Эрик. — Но выглядишь так себе. Ты кажешься очень бледным и уставшим. Тебе нужно восстанавливаться, а не нагружать себя работой. — Я дон, а не продавец в магазине, — фыркнул Ричардсон. — Не могу позволить себе такую роскошь. Эрик достал свой толстый блокнот и принялся в нём что-то расчерчивать. — Цинния передавала тебе пожелания здоровья. — Мне очень приятно это слышать, — кивнул головой Ричардсон. — Я давно её не видел. Как она? — В последнее время она озадачена тем, что её любимый папочка Эрик не уделяет ей и капли своего внимания. Я пытался ей объяснить, что у папочки Эрика теперь полно забот, но ты же знаешь её, — язвительно хмыкнул Кристиан. — Крис, — Ричардсон положил ручку на стол и внимательно посмотрел на сидящего на кресле гангстера. Конечно, дон понимал, к чему клонил Эдвардс, но, если честно, совсем не хотел говорить с ним об этом. Кристиана, если он что-то себе придумал, было достаточно тяжело переубедить. А в последнее время гангстер и вовсе вёл себя излишне агрессивно. Разумеется, Эрик знал из-за чего, но предпочитал притворяться слепым и глухим. — Ну что? — капризным тоном спросил Кристиан. — Этот Йоханесс мне совершенно не нравится. Он не достоин тебя нисколько. Ну скажи мне, что ты в нём такого нашёл вообще? — Чего он не достоин? — усмехнулся Эрик. — Человека, который пытался совершить попытки самоубийства столько раз, что пальцев на руках не хватит, чтобы посчитать их? Человека с проблемами с агрессией? Человека, который все двадцать лет своей жизни не мог отпустить своё прошлое? В конце концов, человека с простреленным плечом? Это смешно. — Ты недооцениваешь себя! — возмутился Кристиан. — Ты гений, красоте твоей может позавидовать любой человек на планете, ты смелый и сильный. Тебя боится и уважает весь город. А он кто? А он алкоголик без имени, без денег, без образования и без работы. Пойми, он тебе не пара. — Ты так говоришь, словно пытаешься отговорить меня от неудачного брака, — засмеялся дон. — Кто тебя знает? — проворчал Крис. — Ты сильно изменился и мне теперь кажется, что я тебя совсем не знаю. — Мы знакомы с самой юности. Неужели я так сильно изменился? — снова усмехнулся Эрик. — Йоханесс плохо на тебя влияет, — фыркнул Кристиан. — Теперь у нас во всех бедах будет виноват несчастный Йоханесс? — в любой другой день Эрик, наверное, уже бы пришиб Эдвардса за любопытство и настойчивое желание лезть в чужие дела, но сейчас на душе было так спокойно и легко, что ситуации подобно этой могли только рассмешить гангстера.

The Neighbourhood — Afraid

— Я не знаю! — вздохнул Эдвардс. — Я переживаю за тебя. В прошлый раз твоя несчастная любовь закончилась настолько плохо, что ты целых двадцать лет не мог выйти из депрессии. Не хочу, чтобы какой-то Йоханесс, не осознающий своего счастья, уничтожил тебя. Ричардсон помрачнел. Кристиан умел задеть за живое, тем более что и сам Эрик нередко думал о том, что пережить расставание с Йенсом точно не сможет. Он не зря так долго не позволял себе влюбиться, презирал этот мир и людей, чтобы в один прекрасный момент просто взять и свалиться в тёмную бездну и разбиться в ней. Однако Ричардсон видел, что Ольсен всеми силами пытался подарить гангстеру свою любовь, он действительно хотел, чтобы Эрик чувствовал себя хорошо, чтобы его дурную голову, сражённую психозом, больше не посещали мысли о самоубийстве. Для раненного оттаявшего сердца дона это было очень дорого, поэтому он изо всех сил старался верить Йенсу и беречь его счастье. Но Кристиан своими словами вновь разбудил спящих демонов. Эдвардс поднялся с дивана и медленно подошёл к дону, заметив его поникшее состояние. Кристиан знал, куда нужно жать, и всегда этим пользовался. Гангстер присел на край стола прямо перед Эриком в непростительной близи от него и ласково улыбнулся. — Но ты знаешь, что, несмотря ни на что, я всегда буду рад помочь тебе, поддержать тебя, утешить, мой повелитель, — томным голосом произнёс Кристиан, мягко проведя рукой по бледному лицу дона. — Я очень ценю это, но не нужно, — Эрик отпрянул, давая показать, что прикосновения Эдвардса неприятны ему. — Ну же, дон, вспомни, кто всегда был по-настоящему рядом с тобой? Кто собирал тебя, словно мозаику, когда смерть Тони разбила тебя на кусочки? Кто убеждал всех, что ты самый лучший претендент на место своего деда? Кто всегда рисковал ради тебя, кто был готов пожертвовать своей жизнью ради тебя? — Я никогда не отрицал твоего значения в моей жизни, — вздохнул Ричардсон. — Я скучаю по тебе, босс. Кристиан осторожно, под недоумевающий взгляд Эрика, приблизился к дону и заправил его непослушные локоны волос за чуть заострённые на концах уши. Он тепло улыбался Ричардсону, пытаясь расположить его к себе. — Найди себе какую-нибудь дамочку в баре и развлекись с ней как следует, — хмыкнул Эрик. — Тебе станет легче. Кристиан прикусил губу, понимая, что обычные приёмы теперь не работают на Ричардсоне. Но так хотелось задержать его у себя, так хотелось не позволить ему так просто отказаться от всего и подарить всего себя без остатка тому глупому и бесполезному художнику. — Эрик, я недавно узнал одну очень тяжёлую тайну, — вдруг помрачнел Кристиан, переведя взгляд куда-то в сторону. Пускай Эдвардс не хотел, чтобы Эрик знал эту страшную тайну, потому что от подобных заявлений ему станет очень плохо, но Крис прекрасно знал, что, когда дону слишком плохо, он сделает всё, чтобы забыться в своей боли. — Ну что там ещё? — у Эрика уже заканчивалось терпение, а Кристиан сегодня уже и так достаточно воспользовался добротой дона. Ещё немного, и руки зачешутся взять пистолет и выстрелить. — Я не хотел Вам говорить, потому что не знал, как Вы отреагируете, к тому же на Вас столько всего упало, но, мне кажется, Вы имеете право знать. — Ну говори уже. — Это касается Энтони. Ричардсон заметно побледнел в лице. В его глазах вновь появилось давно пропавшее отражение глубокой и болезненной скорби, которую дон так старательно пытался если не выбросить, потому что это казалось невозможным, то хотя бы скрыть. Кристиан знал, что Йоханесс, в чём, собственно говоря, была его единственная польза, помогал Эрику отвлечься от грызущего душу чувства вины, но Эдвардс был уверен, что, как бы Ольсен ни пытался, у него никогда не получится вытянуть весь мрак из души дона. Ни одна ещё игрушка, которой на шею в знак своей принадлежности дон вешал ошейник, не смогла спасти его гниющее сердце. Для этого кукла должна была обладать безумным терпением и силой воли, она должна была быть привязана к дону не только его крепким кожаным поводком, но и своей всепоглощающей любовью. Все предыдущие игрушки либо сбегали сами, либо были выброшены (иногда не без помощи Криса). Йоханесс, несмотря на всю свою раздутую решимость, тоже сдастся и не выдержит рано или поздно. Эрик же потом будет ужасно страдать, пока Кристиан будет соскребывать его вновь разбитое сердце, чтобы попытаться склеить. Хуже всего было то, что Ричардсон даже не пытался отрицать свою влюблённость. Но это было глупо! Но Эдвардс, конечно, не мог злиться. Все совершают ошибки, а люди гениальные, люди великие, так плохо разбираются в обычных людских проблемах и переживаниях. Кристиан для этого и был рядом с Эриком, чтобы помогать ему исправлять эти ошибки. Эдвардс давно уже отдал своё сердце и душу во владение дона, он был не против, чтобы Ричардсон исчерпал всего Кристиана целиком и полностью, лишь бы он сам чувствовал себя лучше. Йоханесс не был с Эриком с самой юности, он не жертвовал самого себя на протяжении двадцати лет этому великому гению, всеохватывающему разуму. В конце концов, он, Ричардсон, был куда выше их всех, поэтому смерть в его благо была похожа на жертвоприношение божеству. Кристиан почти пожалел, что начал этот разговор, он уже думал перевести тему, чтобы не мучить дона, но существовала чёткая необходимость сохранять разум Эрика от влияния всяких слизне подобных паразитов. Пускай лучше дон страдает по давно уже утраченному образу своей далекой первой влюбленности, чем прогибается под влиянием глупого бездарного художника, который ничего не мог предложить взамен на владение совершенством. Что Ольсен мог дать Ричардсону? Любовь? Какая мерзость. В этом мире не существовало крепче привязанностей, чем обожание Кристиана. Он поклялся защищать Ричардсона, и он сделает всё, чтобы убрать с дороги всяких мерзких насекомых во благо настоящего чуда, во благо великого искусства. — Я никогда не хотел говорить тебе это, я думал, что будет лучше, если я умру и унесу эту тайну с собой в могилу, — и сейчас Эдвардс даже не врал. — Я долго отрицал это, считал совпадением, пока всё не стало настолько очевидным, что только слепой мог не заметить правды, которую от тебя годами тщательно скрывали. — О чём ты говоришь? — Эрик выглядел достаточно напуганным, чтобы прямо сейчас прижать свои тонкие холодные пальцы к шее Кристиана, осторожно надавливая ими на сонные артерии, чтобы перекрыть доступ кислорода в мозг, пока Эдвардс, наконец, не соизволит рассказать правду. Но он пока держался. Кристиан любил играть с огнём, но не сегодня. — Помнишь, после смерти Тони ты организовал своё расследование, в котором пытался определить причины этого происшествия? — Ричардсон кивнул головой. — Мы тогда изучили каждый дюйм, но не нашли ничего странного и подозрительного. Будто бы это действительно был несчастный случай. — Я тогда сам руководил этим расследованием, я сам изучал каждый отчёт, я сам присутствовал при взятии показаний с каждого свидетеля, я изучил всё, что мог. И это действительно был несчастный случай, — мрачно произнёс Эрик. — Я тоже так думал. Это всё безумно походило на несчастный случай. Никаких несостыковок, никаких подозрений. Но ты ведь помнишь, что Манфьолетти всегда не любил Тони? Да и сам Тони об этом не раз говорил. — Ты тоже меня часто бесишь, но я же не решаю сжечь тебя, твой дом, твою семью и всех остальных, кто живёт в этом доме, — огрызнулся Эрик. Кристиан ожидал такой реакции. Ричардсон ненавидел своего деда всем сердцем, но всё же пытался понять его, чтобы хотя бы как-то затушить этот пожар, бушующий в сердце. Вряд ли Эрик смог бы ненавидеть бывшего дона ещё сильнее. Да и вряд ли бы Ричардсон смог себя винить бы ещё сильнее в смерти Энтони. Несколько раз, будучи смертельно пьяным, дон признавался, что винит себя за то, что позволил себе поддаться соблазну. Тогда он, будучи молодым и юным, безумно хотел вкусить запретный плод, не думая о безопасности Тони. Было бы лучше, если бы они не начинали их отношений, которые принесли столько вреда несчастному погибшему в совсем юном возрасте художнику. Трудно представить, как сильно Ричардсон возненавидит сам себя после того, как узнает, что Тони умер при пожаре по желанию Маньфолетти, вызванном сильной ненавистью. — Мой повелитель, но это совсем другое. Вы знаете, что ненависть Вашего покойного деда к Тони была пропитана ядом, он был убежден, что Энтони вредит Вашему профессиональному делу, а для него Ваш профессиональный успех стоял куда выше Вашего личного счастья. Эрик зарылся руками в своих волосах и опустил голову. Кристиан не видел выражения лица дона, но мог почувствовать его боль. На языке стал едва ощутим вкус крови, а перед глазами всплыла картинка Ричардсона, лежащего на полу в кабинете, в который совсем недавно переехал, будучи назначенным на должность правой руки дона, и истекающего своей собственной кровью. Он вспомнил, как пытался остановить кровь, обматывая руки Эрика кусками, оторванными от своей рубашки. Он помнил, как кричала от страха Франческа в коридоре больницы, куда доставили Ричардсона. Кристиан помнил, как врачи рекомендовали Эрику хорошего психотерапевта, и помнил, как Эрик рассмеялся, когда Эдвардс предложил ему лечение. Сожалеть о сказанном бессмысленно, ведь Кристиан сделал это ради спасения Ричардсона. Пускай лучше Эрик думает о неизбежности плохого конца любых отношений, чем в действительно переживает это на себе. Никакой глупый художник больше никогда не сможет отнять у Криса Эрика. — Я тебе не верю, — низким голосом тихо произнёс Ричардсон. Кристиан знал, что он лгал. Он всегда знал, когда босс лгал. — Ты знаешь, что я не сказал бы тебе такое, не будь у меня стоящих доказательств на руках. Я и сам не хотел в это верить. Он очень постарался над тем, чтобы никто не узнал о произошедшем. Особенно ты. Кристиан подошёл к старому книжному шкафчику, полки которого были заставлены художественными произведениями разных стран и годов. За время, проведённое рядом с Эриком, Эдвардс давно уже успел выучить, какие книги дон обожал и постоянно перечитывал, а какие ненавидел и клялся больше никогда в жизни не открывать. «Великий Гэтсби» Фицджеральда стоял нетронутый на самой дальней полке. Он казался совсем новым, но Кристиан помнил, как Эрик морщился, вспоминая эту историю. Дон терпеть не мог книги о любви, особенно те, что заканчивались или слишком хорошо (потому что не верил в хорошие концы), или в которых один из любовников горячо любил, а другой либо не любил, либо не мог полюбить (потому что они напоминали его самого). Кристиан осторожно достал книжку и вынул оттуда сложенный пополам пожелтевший от старости лист бумаги. — Вероятно, это единственное уцелевшее доказательство вины Маньфолетти в смерти Энтони. Я был безумно рад, когда осознал, что нашёл его раньше тебя. Ты был так охвачен местью всем тем, кто косо смотрел на твоего Тони, что я решил, что ты взорвёшься, если узнаешь истинных виновников в его смерти. Ты был не готов к этому ни морально, ни физически. Больше всего на свете я боялся, что после того, как ты прочтешь это письмо, ты захочешь убить себя, потому что… потому что ты и так пытался это сделать, — голос Эдвардса стал совсем тихим и мрачным. — Но сейчас всё изменилось. По моей спине до сих пор бежит холодок, когда я вижу шрамы на твоих запястьях. Я не хочу потерять тебя, Эрик. Поэтому я чувствую на себе ответственность напомнить тебе всю ту боль, что ты ощутил, когда потерял его. Неужели ты думаешь, что Йоханесс останется с тобой до конца? Что ты сможешь приковать его к себе стальными кандалами? Он может быть трижды замечательным человеком, талантливым художником, там, добрым, милым, но ты не сможешь заставить его полюбить тебя, разбитого, уничтоженного точно так же, как ты не можешь заставить себя ещё раз довериться кому-то, кто может в один момент взять и исчезнуть из твоей жизни. Лицо Эрика скривилось в какой-то непонятной для Эдвардса эмоции. Дон выхватил из рук гангстера пожелтевший листок и развернул его, жадно принявшись читать каждую букву. Остин Хилл сегодня ночью вернётся в свою квартиру под номером 22, находящуюся на 3 этаже, и ляжет в постель. Он будет достаточно пьяным и уставшим, чтобы забыть потушить сигарету. Он сгорит вместе с домом. Убедитесь, что Энтони Нельсон в это время будет спать в своей кровати на 5 этаже в 45 квартире.

Дон.

Эрик узнал эту коротенькую подпись из тысячи. Её невозможно было забыть или подделать. Только один человек во всей вселенной мог изобразить такие изгибы, линии и крючки. Кристиан невольно заметил, как сильно дрожали руки Эрика. — Я благодарен тебе, что ты не сказал мне это, когда Манфьолетти был жив, — дон поднял на Кристиана глаза, и сейчас Эдвардс увидел, что в них скопилась далеко не жгучая боль и вина, может быть, Эрик действительно винил себя, но сейчас он ещё не успел осознать это. Его разум был охвачен злостью и ненавистью. — Иначе я убил бы его сам. Я не любитель садизма, но я бы вытянул его кишки из его же желудка, чтобы он умирал мучительно, пытаясь вернуть всё на место, чтобы он, умирая, ощутил бы хоть крупицу того, что ощущал Тони. Кристиан невольно вжался в стену, почувствовав, как по телу пробежали мурашки. Несмотря на все годы, проведённые бок-о-бок с Эриком, он всё ещё боялся его приступов агрессии. В такие моменты Ричардсон превращался в совершенно другого человека, человека, способного сжечь кого-то заживо. В Бога Смерти. — Я всю жизнь провёл в скорби и в попытках заставить себя перестать ненавидеть. Перестать ненавидеть людей, перестать ненавидеть чувства, перестать ненавидеть мир. Я клянусь, я бы убил его, я бы не позволил ему умереть от старости, я бы сделал это с ним. Мне так жалко, что он мёртв. Я так хочу вернуть его к жизни, чтобы убить ещё раз. — Вы можете сделать это, — как можно тише, стараясь сделать свой голос максимально ласковым, произнёс Кристиан. — Что? Эрик был бледным, как сама Смерть. Его глаза горели недобрым пламенем и, наверняка, у Смерти глаза блестят также, когда она забирает в Ад очередную душу. Ему бы пошла эта роль. Кристиану безумно нравился Эрик таким. Жестоким, убийственно опасным. В таком состоянии он, наверное, смог бы уничтожить целый город, если бы ему позволили это моральные принципы. — Вы провели столько времени, утопая в мести тем, кто посмел хоть раз криво взглянуть на Энтони. Почему бы не удостоить этой чести тех, кто посчитал правильным выполнить этот приказ? Теперь, когда Вы знаете правду, мы сможем понять, кто это был. Мы сделаем всё, чтобы понять, кто это был. Эдвардс осторожно подошёл к Ричардсону и положил руки на его напряжённые плечи, осторожно массируя их. Ричардсон ничего не ответил. Но сердце Кристиана всё равно ликовало, когда холодная рука дона нашла руку Эдвардса, лежащую у себя на плече, и крепко её сжала. — Мой повелитель, я всегда буду рядом с Вами.

• • •

Puzzle Muteson — By Night

Любовь Эрика Ричардсона была болезненной. Он приходит только тогда, когда сумерки захватывали власть над этим миром, погружая его в беспокойный и кошмарный сон. Эрик не хотел, чтобы кто-нибудь увидел его входящим или выходящим из дома Ольсена. Если раньше Ричардсон питал какую-то необъятную страсть к полуразрушенным зданиям, то теперь их единственном местом встречи была комнатка с отваливающимися обоями, скрипящими половицами и старым раскладывающимся диваном, на котором спал Йоханесс. Иногда Эрик был щедр на объятия, поцелуи и ласку, иногда он раздражённо фыркал, стоило только Йенсу прикоснуться к нему, иногда он и вовсе приходил полностью лишённый сил и почти сразу же падал на диван, тут же засыпая. Ранним утром Ричардсон всегда уходил, оставив на маленьком столике в центре комнаты короткую записку с пожеланиями хорошего дня. Странным отмечал Ольсен то, что Эрик постоянно, словно мантру, повторял бесконечные признания любви. Когда он не мог выразить их словами, он исписывал ими всю обратную сторону утренней записки. Ричардсон словно боялся не успеть признаться в любви Йоханессу достаточное количество раз. Больше всего Ольсен боялся, когда Эрик не приходил. Он, в принципе, не обещал приходить каждую ночь, лишь говорил, что постарается прийти, если сможет. Обычно это означало, что Ричардсон чем-то смертельно занят. Но Йенсу всегда казалось, что Эрик не пришёл, потому что был либо смертельно ранен, либо уже умирал. Каково было облегчение художника, стоило ему только увидеть, возможно, ужасно уставшего, возможно, ужасного злого, возможно, ужасно печального, но живого гангстера следующей ночью. Их моменты страсти были непродолжительными и очень тихими, потому что никто посторонний, включая мирно спящего и ни о чём не подозревающего Оливера, не должен был узнать о ночных посещениях Эрика. Но это всё, что у них было. Нежные прикосновения, страстные поцелуи, — Йоханесс, вероятно, давно бы погиб, если бы его лишили ещё и этого. И всё же, быть любимым Эриком Ричардсоном достаточно больно как в физическом, так и в моральном смысле. Вероятно, во всём было виновато желание гангстера продолжать удерживать в своих руках власть, чтобы считать себя контролирующим любую ситуацию и чтобы, в конце концов, продолжать казаться сильным, а не слабым и сломленным. Он либо невольно, либо вполне осознанно постоянно оставлял мелкие увечья на Йоханессе в виде царапин и укусов. Это было не больно, да и художнику было не к чему привыкать, ведь Эрик делал и раньше, но именно вот это вот раньше и пугало Ольсена. Ему совсем не хотелось возвращаться в те времена, когда Ричардсон относился к нему как к безвольной кукле. Зачем Эрику сейчас пытаться удерживать власть, если Йоханесс и так постоянно повторял, что отдал себя всего целиком в его руки? Один раз, когда Йенс целовал губы Эрика, лежащего под ним на кровати, гангстер резко отпихнул от себя художника, стоило только последнему расстегнуть пуговицу на рубашке Ричардсона и коснуться до тонкой кожи груди пальцами. Лицо Эрика в тот момент выражало искренний ужас, словно Йоханесс собирался изнасиловать его. Художник тогда, наверное, испугался не меньше своего возлюбленного. Эрик потом зачем-то очень долго извинялся перед Йенсом, но объяснить свою странную реакцию так и не смог. Если честно, Йоханесс боялся. Он боялся за психическое состояние Ричардсона каждый раз, когда спящий гангстер, уткнувшись носом к груди Ольсена, начинал шептать непонятные слова на итальянском языке, звать Энтони, когда его конечности невольно дёргались, когда он внезапно среди ночи крепко прижимался к Йенсу, словно прося защиты. Он боялся за физическое состояние Эрика, когда невольно случайно надавливал на раненную ногу Ричардсона, после чего гангстер начинал буквально захлёбываться от боли, когда у Эрика начинало ныть плечо на погоду, и он недовольно жаловался Йенсу на поврежденную конечность, отвлекающую от работы, когда гангстер не мог заснуть целую ночь и просто лежал на кровати, слушая дыхание Ольсена. Ольсен чувствовал себя параноиком, но ловил себя на том, что среди ночи иногда просыпался только ради того, чтобы услышать сердцебиение Эрика. Ричардсон тоже был страшным параноиком. У него начинал дергаться глаз каждый раз, когда Йоханесс в своих рассказах о прошедшем дне случайно упоминал какое-то незнакомое Эрику имя. Гангстер много раз клялся Йенсу, что собственноручно убьёт любого, кто захочет забрать Ольсена у Ричардсона. Йоханесс догадывался, что дело было в том, что однажды Эрик уже не смог удержать своё счастье и теперь пытался сделать всё, чтобы пристегнуть к себе художника стальными кандалами. Сегодняшней ночью, впрочем, как и всегда, Ольсен не мог заснуть, потому что ждал Эрика. Время уже было позднее, даже слишком позднее. Казалось бы, давно уже нужно было оставить свои надежды и пойти спать, но сердце Йоханесса сжал страх о том, что с Ричардсоном что-то случилось. Он расхаживал по комнате, пытался читать старую газету, бездумно водил карандашом по бумаге, выкурил несколько сигарет и уже не знал, чем заняться, лишь бы не загнать себя в омут отчаянного страха, но в один момент по оконному стеклу кто-то нанёс три коротких удара. Это был их личный код. Йоханесс поспешил открыть входную дверь, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не разбудить спящего сына. На пороге стоял Эрик, одетый в тонкое пальто, совсем не подходящем для морозной погоды, царящей на улице. Йенс нахмурился, не понимая, куда Ричардсон потерял шерстяной шарф, который ему подарила Анджелль на какой-то праздник. — Здравствуй, милый, — прошептал Ольсен, помогая Эрику снять пальто. Он едва коснулся пальцев гангстера и ощутил ужасный холод. — Привет, — тихо ответил Ричардсон. Сегодня айсберги в его глазах казались ещё холоднее, чем погода на улице. Йоханесс ненавидел, когда Эрик вновь пытался замуровать своё сердце в ледяной решётке, построить между ними непроницаемую стену. Они зашли в комнату Йенсу, после чего Ричардсон буквально упал на старое кресло и закурил прямо в комнате. Ольсен приоткрыл форточку и осторожно накрыл Эрика тёплым покрывалом, под которым спал, после чего присел на кровать-диван. — На улице очень холодно, почему ты так плохо одеваешься? — тяжело вздохнул Йоханесс, испепеляя гангстера взглядом. — Ты нисколько не заботишься о том, что можешь заболеть. — Почему проявить заботу решил ты? — Эрик зло усмехнулся, даже не взглянув на Ольсена. Йоханесс знал, что сейчас говорил не настоящий Ричардсон. Настоящий Ричардсон бы по привычке, даже будучи в самом плохом настроении, оставил тёплый поцелуй на щеке Ольсена, совершенно не пугаясь колючей щетины, как только зашёл бы в дом. — Я не хочу, чтобы ты болел, детка. — Детка, — писклявым голосом передразнил Эрик, после чего сделал глубокую затяжку. Йоханесс поёжился. Ольсен не знал, как правильно было бы поступить в подобной ситуации. Он всё ещё недостаточно хорошо знал Эрика, да и не был уверен, что когда-нибудь сможет выучить его наизусть. Йоханесс очень боялся случайно обидеть или задеть гангстера, потому что, по всей видимости, от своих итальянских предков Ричардсон точно унаследовал взрывной характер и ярко выраженную эмоциональность. Ольсен боялся представить, что будет, если они когда-нибудь поссорятся. — Я не был уверен, что приду сегодня, — зачем-то произнёс Эрик совершенно равнодушным голосом. — Много работы? — Нет. — А что тогда? — сердце Йоханесса сжалось в неприятных подозрениях. — Я не знаю, может быть, нам просто стоит не видеться какое-то время. Ольсен побледнел. Эти недолгие встречи — единственная отрада, которая у него была. Неужели и это Эрик хотел забрать? Он не мог позволить Ричардсону, после всего, что между ними произошло, просто взять и сбежать прочь! Словно это не он признавался ему в любви, словно это не он дико ревновал своего художника к каждому человеку на этой планете, словно это не он, спящий, прижимался к нему так крепко, как только мог. — Ты не можешь так поступить со мной, — Йоханесс опустился на пол на колени рядом с креслом, на котором сидел Ричардсон, и схватил кисть гангстера, покрывая её поцелуями. — Разве тебе плевать на всё, что было? Ты можешь врать себе сколько угодно, но я знаю, что нет, — Ольсен прижался лбом к руке Эрика. — Мне не плевать, — Ольсен заметил, как льды в глазах Ричардсона пошатнулись, но не треснули. Он попытался говорить более мягко, но отчего-то Йенсу показалось, что гангстер таким образом пытался скрыть сожаление. — Но так будет лучше. — С чего ты взял? — Йоханесс поднял голову и посмотрел прямо в глаза Эрику, крепко схватив его за руку. Гангстер никак не отвечал на прикосновения. — Для кого это будет лучше? Мы уже видели, что будет. Я очень люблю тебя, Эрик. Неужели ты не любишь меня? — Что? — Ричардсон потерянно смотрел на Йоханесса. Он почти сдался. — Я не… не правда! Я люблю тебя, я очень люблю тебя, — Эрик опустился на пол рядом с Ольсеном и положил свободную руку ему на щеку. Ольсен невольно вздохнул с облегчением, когда увидел, как все льды в глазах Ричардсона тут же растаяли, поддавшись теплу художника. Теперь это был его Эрик, настоящий. — Прости, что заставил тебя сомневаться в моих чувствах. Я очень люблю тебя. Эрик прижался губами к губам Йоханесса, но почти тут же отпрянул, печальным взглядом испепеляя художника. — Я люблю тебя, я клянусь, я люблю тебя, — продолжал неспокойно шептать Эрик. — Я верю тебе, — Йенс прижал Эрика к себе и медленно провёл по его волосам. Руки до сих пор продолжали дрожать. — Я не имел права решать, что будет лучше для нас, прости. Я не в себе, — Ричардсон обернул свои руки вокруг спины Йоханесса и крепко вцепился в его кофту пальцами. — Милый, давай пересядем на кровать? Я правда очень боюсь, что ты простынешь. Ричардсон послушно кивнул и позволил Йоханессу помочь себе встать и присесть на кровать. Ольсен накрыл их одеялом и прижал к своей груди гангстера. — Скажи мне, что случилось? — тихо прошептал Йенс. — Я… — неуверенно начал Эрик, словно раздумывая, стоит ли вообще начинать эту тему. — Я столько лет мстил всем подряд за смерть Тони, за смерть моего Тони… — тяжело вздохнул Ричардсон. Буквально каждая мышца в теле Йоханесса вмиг напрягалась. Опять этот Энтони, да что с ним не так? — Ну чего ты? — Эрик уткнулся носом в плечо Ольсена. — Я сейчас здесь, я с тобой. — Просто боюсь, что когда-нибудь этот твой Энтони отнимет тебя от меня. Несколько минут Ричардсон не шевелился, видимо, обдумывая сказанное Йоханессом и совершенно не зная, как на это отреагировать.

The Neighbourhood — Leaving Tonight

— Я сегодня узнал, что дом Тони и он вместе с ним был сожжен по приказу моего деда. Ольсен большими неверующими глазами уставился на гангстера. Узнать такое тогда, когда, казалось бы, старые раны начали уже заживать, — должно быть безумно болезненно. Но, наверное, если бы об этом узнал восемнадцатилетний Эрик, то вряд ли он смог бы пережить это горе и дожить до сегодняшних дней. Ольсен крепко сжал руку Эрика в своей, не зная, что нужно говорить в таких ситуациях. Йенс ощущал злость на этого безумно жестокого человека, который сломал Ричардсона, который превратил его в комок боли, горечи и агрессии. Страшно подумать о том, что собственный дед может желать нанести такой непоправимый вред психике своего внука лишь для того, чтобы вырастить из него бесчувственную машину для убийств. — Мой дед уже мёртв, так что, если бы я и хотел, я бы не смог ему ничего сделать, — казалось, Эрик сказал это с сожалением. — Но я очень хотел бы отомстить тем, чьими руками он сжёг дом. Я очень хотел. Я думал сделать это, но понимал, что тогда я предам тебя и нарушу свои обещания, я думал о том, что смогу потерять контроль и стать жестоким по отношению к тебе. Мне было тяжело, я не знал, что делать, я думал, что если дам себе время, то смогу принять решение, я смогу отойти от гнева и смогу изолироваться от твоего влияния, чтобы моё решение было нескомпрометированным, но… — Ричардсон запнулся, словно испугался говорить дальше. — Но? — требовательно произнёс Йоханесс. — Но… как бы я ни пытался, что бы я ни делал, — голос Эрика дрожал, — ты имеешь какую-то власть надо мной. Я никому никогда не позволял брать над собой верх. Но когда ты спросил, люблю ли я тебя, я понял, что нет ничего важнее, чем доказать тебе всю искренность моих чувств. Ты вообще понимаешь, Йоханесс, — гангстер отпрянул от Ольсена и поднялся на ноги, — ты понимаешь, что ты имеешь власть над тем, кто держит в страхе весь город? Кого до ужаса боится эта твоя Эльфрида? Кого ненавидит твой брат? — в глазах Эрика заискрилось какое-то пугающее безумие. — Ты же понимаешь, что я могу убить любого в этом городе по щелчку пальцев? Сегодня, когда Кристиан показал мне то письмо, я не чувствовал ни вины, ни боли, но зато я безумно хотел убить тех, кто был виноват. Я уже чувствовал запах крови, я чувствовал лёд стального лезвия, я чувствовал месть, сладко разливающуюся по моим жилам. Я ощущал аромат смерти. Я был готов бросить всё. Но в мою голову неожиданно пришла мысль о тебе, и только она, она одна, смогла оставить меня. Йоханесс очень долго смотрел внимательным взглядом на Эрика. Он чувствовал себя неумелым акробатом, которого пытались заставить пройти на выступлении по тонкому канату, в то время как расстояние до земли было безумно огромным, так еще и там, внизу, прямо из кислотно-лимонного шатрового коврика торчали обнаженные наточенные лезвия. Вероятно, это было сделано, чтобы ты точно умер, если не от удара, то от кровопотери. И почему-то Ольсен не мог отказаться от этой безумной затеи и, несмотря на все риски, все равно ступал на канат и шёл вперёд, стараясь не смотреть вниз и не думать обо всех возможных потерях. Нужно думать о хорошем, представлять весну, птиц, лазурное небо над головой, поцелуи любимого человека, счастье, танцы, музыку, художественные галереи, объятия матери. Подумаешь о плохом, позволишь себе на секунду стать слабым — превратишься в холодный труп с пустыми глазами. И вот, он шёл вперёд, надеясь, что сможет преодолеть это расстояние и дойти до площадки на другом конце шатра. И именно этот другой конец шатра, ознаменовавший конец этого тяжёлого пути, являлся движущей силой, добавлял веры в себя. Но сколько бы Йоханесс ни шёл, другой конец будто бы нисколько не приближался, а только отдалялся. С каждым шагом идти становилось всё дольше. Художник вкладывал все силы, отдавал всего себя этому гангстеру с горящими в безумии глазами, надеясь, что когда-нибудь сможет спасти его, вытащить из этой глубокой ямы. Казалось, что стоило только Эрику услышать имя своего бывшего возлюбленного, как рассудок окончательно покидал его, позволяя вырваться наружу гневному чувству. В какой-то степени Йоханесс боялся этих порывов, потому что не знал, чем они могут закончиться как для него, так и для самого гангстера. Но сейчас отчего-то было всё равно на блестящие глаза Эрика, на его жестокие речи. «Только она, она одна смогла оставить меня». Что ж, это было достаточно мило, учитывая то, что совсем недавно Ричардсон говорил о том, что никакой Энтони не значит для него больше, чем Йоханесс. Только вот Нельсон умер примерно двадцать лет назад. А Эрик, словно мальчишка, продолжал идти на поводу у своих чувств, стоило ему хотя бы слово услышать о своей первой любви. Может быть, и единственной? Может быть, своими мантрами Эрик пытался убедить себя, почувствовать в Йоханессе шанс на забытье? Ольсен был не против, как бы сильно это не причиняло бы ему боль, чувства Ричардсона всегда были важнее. Быть может, Эрик использует его. Быть может, он пришёл сегодня только из-за чувства вины. Быть может, он всё равно будет мстить за смерть Энтони. Быть может, он никогда не любил Йоханесса. Но если Ричардсону так удобно, то Йоханесс будет терпеть. Власть. Глупо. Никакой власти Ольсен не имеет над Ричардсоном. Эрик слишком любит свою свободу. Йоханессу причиняла боль мысль о том, что стоило только Энтони ещё раз появиться в жизни Эрика, как он был готов забыть и бросить всё. Вернуться к точке невозврата. В конце концов, Йоханесс никогда не был идеальным, он никогда не имел хотя бы крупицы красоты и ума Ричардсона. Он не был совершенством и не был героем, не был храбрецом и гением. Он всегда был просто Йоханессом, обычным глупцом из маленького города в Дании, дураком, которого можно запросто обвести вокруг пальца. Йоханесс искренне сожалел, что Эрику пришлось пройти весь этот тяжёлый путь, что его дед оказался монстром и лжецом. Только, кажется, во всей этой безумной трагедии Ольсену не было выделено никакой роли. — Энтони действительно стоит этого? — разбитым голосом спросил Ольсен. — Он стоит того, чтобы ты годами мстил за него, чтобы ты отталкивал от себя каждого, кто посягнёт на твоё сердце, потому что оно уже принадлежит ему? — Я не понимаю твоей ревности, — вспыхнул Эрик. — Я сказал тебе, что я сейчас с тобой. Тебе этого мало? Я рассказал тебе о том, что мой дед убил моего первого друга, а всё, что ты можешь сказать мне в ответ, — это беспочвенные обвинения? — Ты был готов вновь бросить меня, хотя обещал, что не поступишь так со мной, — тихо произнёс Йенс. — Ты был готов бросить меня, потому что у тебя снова появилась цель, связанная с Энтони. Вся твоя жизнь — это месть за смерть Энтони. — Ты ничего обо мне не знаешь, — прошипел гангстер, отходя от Йоханесса. — Ты прав, я мало что о тебе знаю, — спокойно кивнул головой художник. — Но ты считал меня отбросом общества на протяжении долго периода времени, ты презирал и ненавидел меня. И это я знаю. А к Энтони у тебя всегда были добрые и тёплые чувства. Ты отталкивал меня, потому что я напоминал тебе его и причинял тебе этим боль? Ты со мной, потому что понял, что я напоминаю тебе его и сдался? Ты хотел уйти, потому что вновь нашёл свой смысл жизни, связанный с настоящим Энтони? — Ты слышишь, что ты говоришь? — в глазах Эрика танцевали огоньки гнева, но он держался, что давалась ему крайне тяжело. — Энтони мёртв. Ты жив. — Единственное моё положительное качество, не так ли? — усмехнулся Йоханесс. — В отличие от него. Он прекрасен. Он совершенство. В нём твой смысл жизни. Даже после его смерти. — Ты ебнутый на голову, — на вздохе произнёс Ричардсон, прикусывая губами нижнюю губу. — Продолжай оскорблять меня. У тебя же это так хорошо получается, — лишь покачал головой Ольсен. — Да что с тобой происходит? — лицо Эрика скривилось. — Если ты не заметил, то я уже сделал свой выбор. Я стою здесь, в твоём доме, а не лежу в тёмном гробу на кладбище. — Только по той простой причине, что в твоём сердце появилась надежда обрести счастье хотя бы с кем-то, кто хоть немного похож на твоего любимого мёртвого Энтони. Скажи уже, что я для тебя его замена, признайся! О моих чувствах тебе думать не обязательно, потому что мне всё равно, кто я для тебя, если моё присутствие хоть как-то может скрасить твою жизнь. Я люблю тебя настолько сильно, что мне плевать уже, убьёт меня эта любовь или нет, — фыркнул Йоханесс. — Только позволь мне разбить твои розовые очки. Я не Энтони Нельсон. Он, вероятно, действительно был для тебя лучшей парой. Ты такой умный, красивый, твои глаза — настоящий бирюзовый океан с спрятанными в глубинах сокровищами, ты прекрасен до невозможности, до боли. А он, светлая душа, был единственным, кто был за тебя, когда все были против. Он, безусловно, во всём был лучше меня. А я кто? А я никто, Ричардсон! Я едва закончил школу, от меня залетела какая-то шалашовка в юном возрасте, я ничего не умею, нигде не работаю, у меня ничего нет, я ничего не могу тебе дать, я уродлив, словно ползающий под ногами слизняк. Нет, я могу понять твою ненависть. Никто не любит таких как… — Захлопнись, — Эрик сжал кулаки и тяжёлым взглядом посмотрел на Йоханесса. — Если уж тебе так нравится копаться в моём прошлом, плавно переходя на моё сердце, то позволь мне высказаться. Всё же ты имеешь наглость говорить за меня прямо сейчас, — Ричардсон подошёл к Ольсену и приблизился к его лицу, пальцами сжал верхний край его кофты. Художник застыл на месте. Гангстер был буквально пороховой бочкой прямо сейчас, готовой взорваться буквально через несколько секунд. — Ты не Энтони Нельсон и никогда не был похож на него. У Энтони было большое сердце, он не умел ругаться и обладал крайне мягким характером. Ты же безумно озлобленное на мир существо, готовое ворчать и пререкаться каждые несколько секунд, на каждую ситуацию у тебя готова какая-нибудь язвительная шутка, на каждый мой поступок — гневная тирада. И это, чёрт подери, то, что мне в тебе нравится. Ты больной на голову, больной, такой же, как я, ведь не будь ты больным, то никогда бы не влюбился в меня. Нет ничего такого, в чём ты или же Энтони был бы лучше. Ты такой какой ты есть. Он другой. Если бы я хотел быть с кем-то, кто был бы похож на Тони, я бы ни за что и никогда, Ольсен, не стал бы заводить отношения с тобой. Ты лохматый комок гнева, но мне нравятся твои лохматые волосы, ты не подходишь мне по статусу, но мне всё равно, какая на тебе одежда, потому что без одежды ты мне нравишься всё равно больше. И слышишь, никогда, никогда не называй себя слизняком, потому что, как ты выразился, этот слизняк даёт мне больше, чем кто-либо давал мне за последние почти сорок лет. Но и нервы ты мотаешь мне так, как их не мотал мне никто и никогда. Ольсен некоторое время сидел на своём месте, словно вросшая в кровать мраморная статуя. Слова Эрика попали так глубоко, что Йоханесс теперь не знал, как жить с этой информацией. Ричардсон редко говорил о своих чувствах, поэтому даже странным казался тот факт, что он решился на такой порыв эмоций. Видимо, сильно Йенс успел достать гангстера. — Но ты ведь врёшь? — тихо спросил Ольсен, пока его мозг сопротивлялся и не хотел принимать слова, произнесённого Эриком. — Неужели ты ни разу не представлял на моём месте его? — Ни разу! — рявкнул Ричардсон, но после сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. — Я люблю тебя на самом деле очень сильно, чтобы позволить себе думать о ком-то другом в моменты наших встреч, но конкретно сейчас я ненавижу тебя, возможно, ещё сильнее. Мне нужно побыть одному, иначе я смогу не устоять и задушу тебя. — Эрик, не уходи, — с мольбой произнёс Йоханесс, печально глядя на спину удаляющегося гангстера. — Я не могу, — тяжело вздохнул Ричардсон. — Я зол и не могу себя контролировать. Я постараюсь прийти завтра. Эрик поспешил к выходу из дома. Ольсен же так и остался сидеть на кровати, пытаясь осознать то, что только что услышал.

• • •

Ben Howard — In Dreams

И пускай Ричардсон был чуть ли ни постоянным посетителем небольшого мрачного кладбище Детройта, он всегда преданно посещал только одну могилу, равнодушно игнорируя остальные мраморные памятники. Но сегодня был какой-то по-особенному странный день. Ноги, впрочем, как и всегда, когда Эрик был в плохом расположении духа, вновь привели на кладбище. Но Ричардсон блокировал все мысли об Энтони, пытаясь не думать, не чувствовать, не слышать его запах масляных красок. Он с ужасом осознавал, что всю дурацкую жизнь почти каждый день был насквозь пропитан этим дурацким ароматом, так, что теперь Эрик не знал, как не думать об Энтони. Наверняка это была какая-то ужасная форма какого-нибудь психического расстройства. Ричардсон осознавал всю безумность своего поведения: за несколько десятков лет не было ничего, что смогло мы перевесить по важности скорбь Эрика, но как только это появилось, он пытался сделать всё, чтобы сдвинуть конкурента Нельсона с чаши весов. С одной стороны, ему хотелось стать счастливым, вдохнуть воздух, наконец, полной грудью, но рёбра постоянно сводило. Эрик был так счастлив, когда в тот день, когда осознал свою любовь, понял вместе с тем и то, что сердце заполнялось любовью к новому родному образу. Он думал, что теперь будет счастлив, ведь чувства были взаимны, а дорогой человек был жив. Но всё снова покатилось по наклонной. — Когда ты умирал, подумал ли ты о том, что твоя жена больше никогда не сможет полюбить? — с презрением фыркнул Ричардсон и вытащил из небольшой вазочки на могилке засохшие цветы, чтобы поставить туда новые — бархатцы, зацветающие в ноябре, всё, как он любил. С холодного могильного камня на Эрика смотрел такой же ледяной взгляд. Как-то мужчина, пересматривая альбомы, понял, что у отца нет ни одной фотографии, где бы он улыбался. — Скажи, как это работает? Почему именно смерть прибивает человека к сердцу навсегда? — Эрик присел на корточки и осторожно сгреб руками с могилы снег с замершими в нём старыми листьями. — Уверен, ты бы хотел счастья для мамы. Только вот я не помню, чтобы после тебя у неё были отношения с кем-либо. А может это проклятье, которые вы, мёртвые, насылаете на живых, чтобы они до смерти остались верны вам? — усмехнулся Ричардсон. — Тогда это эгоистично. Эрик почти ничего не помнил о своём отце, он даже едва мог представить в голове его внешность. Каким был его характер? Вильгельм всегда был печальным, как на фотографиях, или всё же умел смеяться и радоваться мелочам? Скорее всего нет, ведь счастливые люди не вешаются на люстрах. — А что тебя свело в могилу? — вздохнул Эрик. — Неужели тоже демоны прошлого? Значит, не к тебе мне стоит идти с советом по их усмирению. Не знаю, сильно ли бы изменилась наша жизнь, если бы ты остался с нами. Не думаю, что вас с матерью когда-то объединяли сильные любовные чувства. Развелись бы наверняка рано или поздно. Хотя, может, я ошибаюсь. Может, вы бы смогли полюбить друг друга по-настоящему. Где-то сверху раздалось громкое карканье вороны, за которой тут же вторил хор других таких же существ. Ветер протяжно завыл, наклоняя деревья, и захотел стащить шляпу с широкими краями с головы гангстера. Эрик тихо засмеялся, придерживая её рукой. — Может, я бы сейчас не был гангстером. А может и был бы. В этом нет никакого смысла, — Ричардсон тяжело вздохнул и поднялся на ноги. — Не хочу повторить твою судьбу. Может быть, ты бы действительно смог полюбить маму, если бы не привязался так сильно к демонам своего прошлого.

• • •

Mother Mother — Body

Йоханесс дрожащими руками повесил куртку на крючке в коридоре, опустился на колени и стал развязывать непослушные шнурки, после чего вновь поднялся на ноги и потерянным взглядом уставился на всё это время рассматривающего его Оливера. — Ну что? — требовательно спросил мальчик. — Взяли, — тихо отозвался Ольсен. — Я очень рад за тебя! — радостно воскликнул Олли, расплывшись в широкой улыбке. Йоханесс так давно не выходил на улицу, что весь белый свет показался ему каким-то до ужаса незнакомым. Солнце было колючим, снег желал своим блеском испепелить глаза, машины так и норовили сбить, вокруг громкие звуки, люди, куда-то спешащие и не смотрящие под ноги. Выходить из депрессии было куда сложнее, чем казалось Ольсену. Как будто за время выпада художника из мира кто-то очень злой и жестокий подменил вселенную. Йенс стал замечать за собой, что с каких-то пор стал бояться громких звуков. Вероятно, на некоторое время растворившись в своей тишине, он забыл, что в этом мире отчего-то всё ещё никто не придумал, как можно научиться регулировать громкость. Он старался выходить на улицу каждый день, чтобы привыкнуть к бесконечности своей улицы, но сегодняшний путь был самым длинным из тех, что Йоханесс совершал пешком за последнее время. По всему дому лежали газеты, вырезки из них, маленькие листочки с номерами телефона. Ольсен больше не мог заживо гнить в своём доме, растрачивая остатки своего разума на алкоголь. Ему нужно было стать лучше, чтобы показывать здоровый пример своему сыну, чтобы, в конце концов, обеспечивать его должным образом, а не занимать постоянно деньги у родственников. А также Йоханессу, наконец, стоило встать на ноги и отряхнуть с себя пепел, уже начинавший сыпаться с изнеможённого болью тела, чтобы показать Эрику, что он хотя бы чего-то стоит, что он всё же может хотя бы что-то дать безумному, но прекрасному гангстеру. Возвращаться в прошлый кинотеатр Йоханесс, разумеется, даже и не думал, но был в городе другой, куда ходили, как правило, менее обеспеченные люди. Но Ольсен был рад любой работе, даже той, на которой платили меньше. Йенс напрочь сбрил отросшую бороду (хотя даже у Эрика, если приглядеться, можно было заметить небольшую щетину), решив, что начнёт отращивать её чуть позже, попросил Эльфриду состричь парочку особенно раздражающих локонов на голове и, наконец, прибрался дома. Оливер был в заметном шоке, наблюдая эту революцию, но, в принципе, не жаловался. — Если это мистер Ричардсон так на тебя повлиял, то я обязан тебя поблагодарить, — засмеялся Рассмусен, наблюдая, как выражение лица отца с растерянного становится недовольным. — Вместо того, чтобы умничать, лучше пойди и разбери пакеты, — фыркнул Йенс, пнув ногой пакеты с продуктами, которые только что принёс. Оливер тяжело вздохнул, наверняка в мыслях проклиная свою тяжёлую жизнь, но всё-таки поднял пакеты и потащился на кухню. Йоханесс невольно усмехнулся, но эта радость длилась совершенно недолго, потому что буквально спустя секунду раздался очень осторожный стук в дверь. Ольсен нахмурился, не понимая, кто это может быть. У Эльфриды были свои ключи, поэтому она всегда распахивала дверь без приглашения, с ноги, Гловер, если и приходил, то только со своей девушкой. — Чего надо? — грубо выплюнул Йенс, подойдя к двери. — Мне нужно поговорить с тобой, Ольсен, — отозвались с улицы, и Йенс многострадальчески вдохнул, не понимая, что данный персонаж истории забыл на крыльце его дома. — А что, если я не хочу слушать твой пиздёш? — всё ещё не открывая дверь, с издёвкой в голосе спросил Ольсен. — Тогда мне придётся барабанить в твою дверь, пока ты её не откроешь. Ну или, если мне надоест, я её выломаю. — Иди нахуй, Кристиан. Твой босс не рассердится, если узнает, что ты приходил сюда? — язвительно проскрипел Ольсен. — Вероятно, он захочет меня убить, — равнодушно отозвался гангстер. — Я обещаю, что не причиню тебе вреда. Я просто хочу поговорить, это на самом деле важно. Это про Эрика. — Ну конечно, не об искусстве же нам с тобой говорить, — грубо ответил Йоханесс, потянувшись руками к замку. — Но если ты начнёшь творить какую-нибудь хуету, то я попрошу твоего босса тебя прикончить. Наконец, дверь открылась. На ступеньках стоял Кристиан в синем зимнем пальто до колена и беспечно улыбался, наблюдая за художником. — Ябида, — усмехнулся Эдвардс. — Но я бы тоже пользовался положением, если бы был на твоём месте. Йоханесс всё ещё продолжал недоверчиво рассматривать нежданного гостя. — Ой, ну хватит пилить меня взглядом, Боже мой, — закатил глаза Кристиан. — У меня даже нет с собой пистолета. — Почему я должен тебе верить? — Потому что дон ясно дал мне понять, что если я хоть пальцем дотронусь до тебя, то моя несчастная и короткая жизнь станет ещё короче, — пожал плечами Эдвардс. — Прогуляемся? Ольсен долго и внимательно смотрел на Кристиана, пытаясь понять, что творится у него в голове. Доверять у художника ему не было никаких оснований, а тем более пускать блондинистого ублюдка в свой дом. Но в тоже время Йенс понимал, что нужно было как-то намекнуть Кристиану, что никто сдавать свои позиции не собирался, что Эрик уже, чёрт подери занят, поэтому никаким уродам с большим сомнением не стоило лезть. Наконец, Йоханесс как можно быстрее накинул куртку, влез в ботинки и вышел из дома, крикнув напоследок Оливеру, что скоро вернется. Возможно, это было одно из самых безумных и глупых решений Ольсена, но сейчас уже никто не мог осуждать человека, который посчитал здравой и вполне себе разумной идеей начать отношения со смертоносным доном преступной группировки. — Итак, чё тебе надо? — нетерпеливо спросил Ольсен, когда они уже прошли пару метров, а Кристиан продолжал сосредоточенно молчать, словно обдумывая свою речь. — Хотя не, не утруждай себя. Я знаю, что твои уши становятся малиново-красными, когда ты смотришь на него. Ты вляпался так глубоко, насколько это возможно, и теперь считаешь меня своим конкурентом, — усмехнулся Йенс. — Только я с места не сдвинусь и, соответственно, нихуя тебе не уступлю. Всё? — Нет, не всё, — покачал головой Крис. — Я знал, что это не будет просто. И я тоже вижу, каким взглядом ты смотришь на него. Как тупая шестнадцатилетняя школьница на учителя по химии. Знаешь, почему меня так зацепила эта аналогия? Потому что ты нихрена не знаешь об Эрике, как и та девчонка, но почему-то считаешь свои чувства самыми настоящими, самым искренними и высокими. Не знаю, почему ты так за него держишься, может, тебя в детстве отец не долюбил, как это там ещё работает в психологии? — Я уже понял, что я веду себя как шестнадцатилетка и что меня в детстве родители не любили. Может, ты хочешь сказать ещё что-нибудь умное (если вообще способен на это), пока я не послал тебя нахуй? — перебил Йоханесс Кристиана. — Нет-нет, постой. Тебе нужно выслушать меня. Кто, кроме меня, скажет тебе правду? Ольсен закатил глаза, размышляя о том, как сильно разозлится Эрик, если узнает о том, что творит Йенс. В последнее время он и так был в достаточно неустойчивом состоянии, так что вывести из себя Ричардсона было весьма просто.

My Chemical Romance — The Ghost of You

— Просто, пойми, Эрик не такой как тебе кажется сейчас, пока ты в него до беспамятства влюблён. Потом, когда розовые очки упадут и разобьются, и ты поймёшь, что с ним безумно трудно, он не будет тебя слушать, он будет поступать только так, как хочется ему, и он уже перестанет так сильно тебя ценить и уважать. Когда он первые разы таскал к нам эту свою Анджелль, он вёл себя по отношению к ней себя так учтиво и вежливо, что мы с Циннией всегда удивлялись этому, а теперь он не ночует дома, не предупреждает её почему, пьёт и принимает, не слушает её. Когда-то он до ужаса возился со своей дочкой, привозил ей всякие подарки, выполнял её любую прихоть, а теперь боится оставаться с ней наедине. Думаешь, такие, как Эрик, умеют любить, сильно и глубоко, отдавая себя без остатка? Может, он и умел любить раньше, когда был жив Энтони, но это было так давно, что эти честные и добрые остатки того прежнего Эрика ты вряд ли теперь в нем отыщешь. Он сделал всё, чтобы люди его ненавидели, и, в принципе, сумел добиться этого. Он убил столько, что тебе пальцев не хватит, чтобы сосчитать их. Кто-то смеялся над ним в детстве, кто-то презирал Энтони за их «дружбу», кто-то считал его слабым. Уже не важно, ведь все эти люди давно мертвы. Но даже если и это тебя не спугнёт, если ты действительно готов приносить себя в жертву, как это зачем-то всё ещё делает Анджелль, и как это зачем-то всё ещё делаю я, то я скажу тебе, что твоей любви ему никогда не будет достаточно. Ему нравится вытягивать положительные эмоции из людей, да вообще любые эмоции, выводить их из себя. Я думаю, ты уже стал замечать то, насколько сильно Эрик сумасшедший. Приступы агрессии, приступы смеха, приступы грусти. Ты не справишься со всем этим. Он гений, он творец, он высший разум, так что все эти помутнения разума — плата за острый ум и гениальность. Ему, как таковая, не нужна любовь, низменная, физическая, земная, ведь эти человеческие вещи только помешают его разуму. У него уже есть источник вдохновения — Энтони, и я тебя очень огорчу, если ты думаешь, что когда-нибудь сможешь хотя бы занять его место, — Йоханесс поёжился, а Кристиал незаметно ухмыльнулся, почувствовав, что попал по больному месту. — Когда он умер, Эрик бесчисленное количество раз пытался уйти вслед за ним, причем, как и сразу после похорон, так и спустя достаточно длительное время. Я ежедневно наблюдал его срывы, но был рядом, я делал всё, чтобы сохранить его жизнь. Я много раз первым обнаруживал его в полумёртвом состоянии, и я проводил ему первую помощь. Если бы ни я, он бы давно был мёртв. В прямом смысле этого выражения. Я видел его всяким: грустным, злым, очарованным, весёлым, безумным и даже мёртвым. Между нами никогда не было отношений в привычном понимании этого явления, но в конце концов мы почти всегда оказывались в одной кровати. Пока не появился ты, Йоханесс. Тебе кажется, что это любовь, высокие чувства, что теперь ради тебя он изменится, станет другим, — Кристиан остановился и внимательно посмотрел на художника, пытаясь передать ему всю серьёзность своих слов, — но этого не случится никогда. Он пороховая бочка, а ты искра, которой достаточно, чтобы он взорвался. Ты думаешь, что лечишь его, но на деле лишь раздираешь его раны. Думаешь, он просто так спрятал своё сердце в айсберг? А знаешь, что будет, если вы поругаетесь, поссоритесь, если расстанетесь, если тебе когда-нибудь захочется начать отношения с кем-то другим? Он зачахнет, он растворится, он превратится в пепел, а тебя будет вечно преследовать вина, ты не сможешь жить с этим грузом. Ещё не поздно всё оставить, пока он окончательно не выцарапал твоё имя на своём сердце. Он не станет лучше, не научится тебя слушать и понимать, нет, он не такой и никогда таким не был, просто если ты не оборвёшь это сейчас, то потом будешь всецело принадлежать ему и только ему, ты станешь его собственностью, его вещью. А у вещи, не трудно догадаться, нет мнения. — Почему тогда ты на это согласился? — тихо спросил Йоханесс. Кристиан красноречиво посмотрел на художника, и на секунду Йенсу показалось, что он заметил там бесконечную боль и тоску, но лишь на секунду. — Я не собираюсь изливать тебе душу. Ты мне неприятен. Я сказал это всё не для того, чтобы спасти тебя, а для того, чтобы уберечь Эрика, — Крис отвёл взгляд и теперь пустыми глазами смотрел куда-то в сторону. Ольсен не знал, что сказать на этот длинный и очень красноречивый монолог. В какой-то момент в голову действительно стали закрадываться очень неприятные мысли. Что, если Йенс действительно в какой-то момент сможет не выдержать, но сказать «нет» уже будет поздно? Что, если эта любовь причиняет Эрику так много боли, что он, который всё это время прятал своё сердце от любых чувств, не сможет с ней справиться? Что, если Ричардсон никогда не забудет Энтони, и по ночам, когда они будут спать в одной кровати в обнимку, Эрик будет представлять перед собой Нельсона и плакать так, чтобы этого не увидел художник. В конце концов, Йоханесс, что бы он ни делал и как бы он ни пытался, — всего лишь слизняк без характера и мыслей. Эрик был грёбаным совершенством, и Ольсену было физически тяжело думать об этом, ведь он никогда не сможет стоить и мизинца гангстера. Он так сильно его любил, но вместе с тем так боялся, что своими чувствами когда-нибудь разрушит окончательно Ричардсона. Он и так с большим трудом смог ещё раз доверить своё сердце другому человеку. Йоханесс резко поднял голову и вздрогнул. Как он мог так думать? Сколько он молил о том, что чувство оказалось взаимным? Сколько не спал ночами, рисуя портрет Эрика? Да художник был только счастлив, что ему достался такой идеальный и совершенный во всех смыслах мужчина! Пускай Ольсен был в миллион раз тупее и в миллиард раз уродливее, но он любил всем сердцем своего сумасшедшего гангстера, и был до последнего бороться за эти отношения, подставлять свою грудь, если нужно, чтобы только защитить это тёплое и очень важное чувство, вспыхнувшее между ними обоими. Он так долго ждал Эрика, преданно выглядывая из окошка, словно преданный пёс, ждущий своего хозяина. Он уже всецело принадлежал Ричардсону, и никогда ничего бы не смог с этим поделать, потому что Небеса за него решили сами, что каждая клеточка тела художника будет отзываться на прикосновения Эрика. Он был готов умереть, если потребуется, если при этом будет шанс, что Эрик останется жив. Он был готов отдать всё, даже последние крохи своей души, лишь бы Ричардсон был счастлив. Он верил, что когда-нибудь сможет стать для гангстера важнее, чем Энтони, но даже если нет, то был готов с этим мириться. — Вероятно, ты прав, — смиренно кивнул головой Йоханесс. — Я не знаю, что нас с ним ждёт впереди, и есть такая вероятность, что он, ввиду своего болезненного прошлого, запретит мне общаться с другими людьми из-за своей жгучей ревности, есть вероятность, что он запрёт меня дома, есть вероятность, что он сам при этом будет обходить меня стороной и бояться взглянуть мне в глаза, — в глазах Кристиана сверкнуло ощущение приближавшейся победы. — А возможно, я для него последняя надежда и первый человек, которого он смог по-настоящему полюбить после стольких лет скорби. Ты, верно, завидуешь мне? — Йоханесс надменно усмехнулся, а Эдвардс распахнул свои глаза, с непониманием глядя на художника. — Ты глупый или притворяешься? — злобно просипел Крис. — Ты слышал, что я только что тебе говорил? — Я не глухой и не глупый. Но ты на самом деле очень глупый, если думал, что своим отчаянным монологом сможешь отпугнуть меня от моего счастья, от того, чего я так долго ждал и добавился. «Я хочу уберечь Эрика!» — передразнил, кривляясь, Йоханесс. — Это ведь ложь, нихуя ты не хочешь его уберечь. Тебя просто бесит, что он больше не даёт тебе, потому что спустя столько времени смог полюбить, потому что спустя столько времени у него появился шанс по-настоящему стать счастливым. Признаю, что я не лучший вариант, такой прекрасный человек мог бы найти кого-то получше, я и сам постоянно думаю о том, что его во мне привлекло, но я, клянусь, я сделаю всё, чтобы он стал самым счастливым на свете. Тебе хочется его трахать, а мне хочется подарить ему всю ту любовь, которую он заслужил, но которую ему не давали, ты хочешь напоить и накачать его, чтобы он перепутал тебя с Энтони, а я хочу приготовить ему успокаивающий чай и уложить его спать после трудного дня, ты хочешь, чтобы он вдохновлялся своим страданиям, а я хочу навсегда избавить его от боли, ты хочешь, чтобы он ревновал тебя, а я хочу, чтобы он доверял мне больше, чем себе. Может быть, он не любит тебя, потому что ты жалкий ужик, ползающий под ногами, который не может ужалить, но зато может шипеть и строить из себя страшную гадюку? Смирись, Кристиан, но он никогда не нуждался в тебе, так же, как и никогда не был благодарен тебе за его спасения. Ты, может быть, когда-то был не самым плохим человеком, когда-то в тебе было что-то человечное, но сейчас ты жалкая тень, утонувшая в своей похоти, злости и обиде. Тебе не нужен Эрик таким, какой он есть, тебе нужна его жестокая и слетевшая с ума версия, и именно до этого ты и пытаешься его довести. Но у тебя не получится, потому что ты не имеешь никакого значения для Эрика. Я уверен, что ему будет плевать, даже если ты умрёшь. Кристиан сжался и Йоханесс первый раз увидел на его лице искренние и мучительные чувства. Внутри него шла борьба: он не хотел верить Ольсену, но в тоже время понимал, что это правда. — Нет, ты врёшь! Это не правда! Я нужен ему! — прохрипел Кристиан. — Думаешь он не знает о твоих чувствах? О твоих чувствах знают все вокруг. Если бы ты был ему хоть сколько-то интересен, то он давно бы уже обратил внимание. Но… ему плевать. Он даже не думал хотя бы поговорить об этом с тобой, — пожал плечами Йенс. — Заткнись! Ты… заткнись!!! — гангстер схватился за края шляпы и потянул её вниз, словно пытаясь спрятаться. — Послушай сюда, ты никогда не сможешь заставить меня заткнуться, — лицо Ольсена стало жестоким и очень сосредоточенным. — Ты никогда не заставишь меня отпустить его. Он мой, — прорычал Ольсен. — Делай с этим, что хочешь. Ты и пальцем не тронешь его. Ты не посмеешь приставать к нему. Можешь сколько угодно напоминать ему о том, что его дед убил его первую любовь, это не изменит его отношения к тебе, потому что всё равно каждую ночь он приходит ко мне, и я владею его телом и сердцем. Твои грязные руки больше не смогут коснуться его кожи. Эдвардс огромными испуганными глазами смотрел на Ольсена, пытаясь что-то сказать в свою защиту, но никак не мог придумать что. Йоханесс ухмыльнулся, осознавая, как легко оказывается сломать гангстера, занимающего должность правой руки самого дона. У каждого есть своя слабость. И у Кристиана, впрочем, как и у самого Йенса, — это Эрик. — Попробуешь сделать что-нибудь гадкое, и я расскажу Эрику про тебя такого, после чего его отношение к тебе навсегда изменится, — дружелюбно улыбнулся Йоханесс. — Видимо, тебя Небеса послали Эрику за его жестокость и гнев, потому что ты самое настоящее исчадье ада!!! — выплюнул Кристиан, после чего резко развернулся и быстрым шагом ушёл прочь. Ольсен тихо засмеялся, наблюдая за тем, как крепко Эдвардс держался за шляпу и дрожал.

• • •

Lil Peep — Broken Smile (My All)

Когда Оливер пришёл в старый парк с ржавыми качелями, на которых Лекса обычно обожала кататься, было уже достаточно темно. Парень не особо понимал, зачем было выбирать столь позднее время для встречи, но не смел возмущаться, потому что, в любом случае, был рад увидеть лучшую подругу. Отец, когда Расмуссен отпрашивался, очень странно посмотрел на сына и зачем-то спросил, не против ли Молли таких поздних свиданий Оливера с Лексой. Расмуссен в ответ лишь зарделся алой краской и поспешил поскорее уйти, пока папа в след кидал шуточки наподобии: «Предохраняйтесь, пожалуйста!», «Смотри, Олли, если ты что-то сделаешь с ней, то я не смогу уберечь тебя от Эрика». Оливер не понимал этих шуток, неужели парень и девушка не могут просто дружить, без всяких там (давайте закроем глаза на тот поцелуй)? Расмуссен уже, если честно, немного жалел, что рассказал отцу про Молли и Лексу. Молли, кстати говоря, тоже вела себя очень странно. Оливер не решился рассказать ей о том, что помирился с Лексой, видимо, предчувствие подсказывало. Но Фостер либо имела во всём городе глаза и уши, словно она тут дочь гангстера, либо у неё тоже было предчувствие. Она стала вести себя подозрительно, постоянно задавала странные вопросы и вглядывалась в Оливера, словно пыталась найти в нём доказательства непроизошедшей измены. Расмуссена пугало поведение девушки, впрочем, как и она сама. Раньше Молли казалась милой принцессой, доброй, нежной, немного грустной, любящей читать книги и кататься на качельках, но на деле она оказалась очень требовательной, капризной и ревнивой. Оливер не знал, как вести себя с девушкой. Каждый раз, когда они гуляли, Молли находила три тысячи причин, чтобы поругаться. Расмуссен никогда не отвечал на её крики, стараясь храбро перетерпеть все недовольства своей девушки, но со временем Оливер стал за собой замечать, что стал более раздражительным и постоянно вздрагивал, когда слышал громкие звуки. С Лексой было куда проще и интереснее. Хотя бы по той простой причине, что она не кричала на Оливера. — Привет, чудик, — устало поздоровалась Лекса. Расмуссен невольно вздрогнул и опять выругался про себя, не понимая, почему это так действует на него. — Эй, ты чё, испугался? — усмехнулась Ричардсон. — Привет, — смутился Оливер. — Извини. — Да чё ты извиняешься-то, — пожала плечами девчонка. — Это я тебя напугала. — Скажи, почему так поздно? — тут же задал давно интересующий его вопрос Оливер. — Потому что папу бесит, что я гуляю с каким-то мальчиком и не говорю его имя, — усмехнулась Лекса. — Ты из дома сбежала? — парень испуганными глазами посмотрел на девушку. — У тебя же проблемы из-за меня будут. — Ой, перестань, — покачал головой она. — Если даже я тебя и познакомлю, то он соберет на тебя досье, проведет с тобой воспитательную беседу, будет угрожать тебе, а ещё они с мамой в тайне от меня будут думать, что мы встречаемся, и мама будет постоянно травить всякие шуточки, общаться с тобой так, словно мы женаты, класть мне с собой конфет, чтобы я угостила тебя и всё такое. Я считаю, это мерзко, — недовольно фыркнула Алексия. Оливер тихо засмеялся, после чего взял Лексу за запястье и потянул её в сторону качелек, зная, что девушке они очень нравятся. Ричардсон, конечно же, даже не пыталась сопротивляться. — Мой папа уже начал шутить шутки. Я ему решил рассказать, что ты дочка мистера Ричардсона, и всё, и началось, — пожаловался Оливер. — Что же он говорил? — спросила Алексия, забираясь с ногами на качель и садясь на железную спинку. Оливер взялся рукой за цепь, к которой было прицеплено сиденье, и легонько толкнул вперед, начиная раскачивать качель. Ему очень нравилась та атмосфера, царившая между ним и подругой. После небольшой разлуки они, казалось, стали ещё ближе. Теперь они часто обнимались, иногда держались за руки, Оливер качал Лексу на качелях. Всё было хорошо, пока кто-нибудь случайно не вспоминал про тот дурацкий поцелуй. Конечно, они не говорили о нём, не обсуждали, в каких отношениях находились, но у Оливера была Молли, а Лекса совсем не хотела никого отбивать (разве что чуточку). — ЕсЛИ тЫ чТО-то сДЕлаЕШЬ с НЕЙ, То я Не будУ зАЩИщаЩать Тебя ОТ МИсТЕра РиЧарДСона, — передразнил Оливер, наслаждаясь тем, как звонко и радостно смеётся Лекса. — Мой папа в последнее время ведет себя странно, — вдруг прервалась Лекса, тут же став очень серьёзной. — С чего ты взяла? — Он подарил маме сегодня утром огромный букет цветов, поцеловал меня в щёку и уже который день ужинает вместе с нами, хотя обычно он так не делает. — Это же здорово? — неуверенно спросил Оливер. — Это странно. Мне кажется, у него кто-то появился. Расмуссен замер на месте, даже не зная, что ответить подруге. Она была слишком догадлива и умна, и оставалось только гадать, когда она сама обо всём узнает или даже попросит Оливера помочь ей разгадать эту загадку. Парень даже не подозревал, как может отреагировать Алексия на правду. — Ну что ты так реагируешь? — тяжело вздохнула Лекса. — Я слежу за своим отцом почти всегда, когда он в доме, но не спит или не сидит в кабинете. И я не маленькая, чтобы понять, что между моими родителями нет какой-то страстной любви. Они, вероятно, просто хорошие друзья. Они пытаются скрыть это всеми силами, но мне уже не шесть лет, когда я ещё верила всему, что говорит мой папа. — И тебя это нисколько не пугает? — Оливер остановил качель и внимательно посмотрел в лицо подруге. — А почему должно? Они взрослые люди, у них своя жизнь, — пожала плечами Лекса. — Сейчас он стал более весёлый и общительный, хотя никогда таким не был. Я рада видеть его таким, но не верю в то, что это связано с какой-нибудь большой удачей на его дурацкой работе, учитывая то, что он недавно на ней чуть не лишился жизни, — было заметно, что эти слова причиняли Ричардсон слишком много боли. — Я благодарна судьбе за то, что он остался жив, и не могу жаловаться. Он хороший папа, просто немного другой. А если какая-то другая тётка делает моего папу счастливым, каким не смогла сделать его мама, то я даже немного рада, как бы тупо это не звучало. — И что, ты совсем не злишься на отца и на «эту тётку»? — недоумённо спросил Оливер. — Злюсь, конечно, — хмыкнула Алексия. — Я бы хотела её спросить, каково это, быть с мужчиной, у которого уже есть жена и ребёнок. Я никогда таких не понимала. Неужели ей не жалко саму себя? — покачала головой девушка. — И я злюсь на папу, потому что он изменяет моей маме. Но я не уверена, что моя мама не изменяет моему папе, — тяжёло вздохнула Ричардсон. Оливер потянулся, чтобы обнять её. — Не переживай, Олли, для меня давно уже стало очевидно то, что у брака моих родителей нет никакого будущего. Я была бы очень рада, если бы они оба были счастливы, даже пускай не друг с другом. К тому же, я и так из-за слишком много вещей злюсь на моего папу. Например, на то, что он избегает меня. А если эта неизвестная мне женщина поспособствует тому, что наши с ним отношения улучшаться, то я не смогу злиться на него и на неё. Они простояли в таком положении, обнимаясь, достаточно долго. Это казалось так правильно, так нормально, что Оливер чувствовал себя, словно бы находился у себя дома, не в той развалюхе, в которой скрипели половицы и старые петли дверей, а дома, где он мог бы быть по-настоящему счастлив, дома, где у него бы в гостиной в центре стоял настоящий белый рояль, и он бы на нём играл Лексе самые её любимые песни, а она бы тихонечко подпевала. — Не знаю, что бы я делала без тебя, Олли, — тихо произнесла девушка, крепче прижавшись к парню. — А я знаю, что делал бы без тебя. Я бы без тебя сошёл с ума.

Melanie Martinez — Pacify Her

Где-то за спиной скрипнула ветка. Парень и девушка резко оторвались друг от друга и посмотрели туда, откуда донёсся странный звук. Каково было их удивление, когда они увидели у небольшого голого дерева девочку очень маленького роста, одетую в розовую курточку, вязанную шапку и вярежки, которая крепко прижимала к груди плюшевого зайца и вытирала с щёк разводы туши, вызванные слезами. — Молли, что ты здесь делаешь? — ужаснулся Оливер, подбегая к девушке. — А мне ты никогда не говорил, что сошёл бы с ума без меня, — прохныкала Молли. — Мелкая, ты чё, следила за ним? — грубо спросила Лекса, слезая с качели. — Не лезь в чужие отношения, ты! — пропищала девочка, указывая на Ричардсон пальцем. — Ты всё портишь. Всё так хорошо было, пока ты снова не появилась! Почему ты не сказал, что вы снова общаетесь? — с наездом обратилась к Оливеру Фостер. — П-п-потому что знал, что т-т-ты так отреагируешь, — виновато произнёс Расмуссен, опустив голову вниз. — П-п-прости, п-п-пожалуйста. — Олли, сладкий, неужели тебе мало меня? — Молли ласково погладила парня по щеке, привстав на носочки. — Я прощу тебя, конечно, я прощу тебя, — девочка широко улыбнулась, — если ты перестанешь с ней общаться навсегда. Олли задрал голову и испуганным взглядом уставился на Лексу. Больше всего на свете он не хотел терять свою подругу, потому что только с ней чувствовал себя действительно чего-то стоящим человеком, с ней было весело, тепло, уютно, она была своя, ей можно было доверить любой секрет, заранее зная, что не столкнёшься с осуждением. К тому же, Лекса была такая добрая, казалось, что она смогла бы простить любого человека на земле. Оливер был уверен, что если сейчас он бы сделал выбор в пользу Молли, а потом бы приполз у Лексы просить прощение, то она бы сразу простила его. И поэтому Расмуссен просто не мог так поступить со своей лучшей подругой. — Да как ты смеешь? — прикрикнула Лекса. — Он мой лучший друг, и всегда для меня будет лучшим другом, я не отпущу его так просто, из-за какой-то глупой девчонки, которая до сих пор спит с плюшевыми игрушками, но при этом мастерски манипулирует парнями. Я никогда не собиралась отнимать у тебя твоего парня, просто дай нам возможность нормально дружить! — Ни за что! Никогда! — Молли топнула ножкой. — Он мой и точка. Как видишь, только тебе не плевать на ваши с ним отношения, ведь если бы он так хотел с тобой дружить, то сразу бы сказал об этом, — девочка самодовольно усмехнулась. — Ты стерва, — хмыкнула Лекса, сделав небольшой шаг в сторону Фостер, на что последняя тут же крепко прижалась к Оливеру, изображая искренний испуг. — Ну ты же видишь, Олли, что она играет, словно в театре? — Она хочет убить меня, — заверещала Молли, ещё крепче прижимаясь к парню. Но Расмуссен осторожно оторвал от себя девушку и отодвинул её от себя, внимательно и очень печально рассматривая её лицо. Девочка замешкалась, не понимая, почему Оливер отталкивает её. — Т-т-ты чудес-с-сная девушка, М-м-моли, — вздохнул Олли. — Т-т-ты м-м-мне действительно н-н-нравилась, н-н-но т-т-ты перех-х-ходишь вс-с-се границы. Алекса победно улыбнулась, искренне радуясь тому, что Оливер, наконец, избавится от этой глупой девчонки. Ричардсон видела, что Молли плохо влияла на друга, но старалась не лезть в их отношения, потому что Расмуссен взрослый мальчик, и он сам решил начать встречаться с этой девочкой. Фостер искуссно плела из него всё, чего бы ей только ни захотелось, и Лексу это ужасно бесило. — Ах так? — на глазах Молли навернулись слёзы, она чувствовала, что проигрывает. — Тогда я хочу, чтобы ты увидел, до чего ты довёл меня! Девочка задрала рукава своей куртки, демонстрируя длинные тщательно выведенные и замалёванные кровью шрамы на запастьях. — Молли, — испуганно прошептал Оливер, хватая девочку за руки. — Молли, что ты наделала? — Мне было очень больно, — снова строя из себя бедную маленькую принцессу, отозвалась Фостер. — Я думала, что больше не интересна тебе. Я не знала, как с этим справиться. Подружки говорили, что это помогает. Алекса никогда не видела Расмуссена таким напуганным, грустным, смущенным и растерянным одновременно. Он, кажется, действительно винил в произошедшем себя. Ричардсон тихо ругнулась себе под нос, понимая, что в этой битве Молли победила. Она использовала беспощадные и жестокие, но действенные методы. Это было нечестно. Нельзя было так использовать кого-то настолько доброго и нежного как Оливер. Фостер думала, что таким образом сможет удержать парня возле себя, но на самом деле она лишь встречалась с тенью Оливера, созданной из сожаления, вины и горечи. Молли была слишком жестокой и даже немного безумной девочкой, и Алексе больше всего на свете хотелось защитить своего друга от этого неадекватного ребёнка. — Молли, пообещай, ч-ч-что ты н-н-никогда так больше не сделаешь, — Оливер крепко прижал к себе девочку, осторожно поглаживая её по спине. — Но мне так больно, — захныкала Молли, цепляясь пальчиками в куртку Расмуссена. — Я с-с-сделаю т-т-так, чтобы тебе больше н-н-не было больно, — продолжая утешать Фостер, шептал Расмуссен. — Не п-п-плачь, я рядом. У Ричардсон закрутило живот от увиденного. Молли манипулировала Оливером, это было заметно с расстояния пятисот километров, но только не вблизи. Расмуссен теперь точно не сможет бросить Молли, если, конечно, кто-нибудь не вмешается и не поможет ему. Лекса развернулась и направилась обратно домой. Она точно так просто это не оставит.

• • •

Snakes — Sorry

Эрик, как и обещал, вернулся к Ольсену ближе к ночи. С сердца Йенса словно свалился огромный камень, когда он в полночь открыл входную дверь и впустил гангстера. Художник очень боялся, что Ричардсон обиделся на глупые слова Ольсена и больше не захочет приходить к нему. — Тут что-то кардинально изменилось, — задумчиво произнёс Ричардсон, осторожно вышагивая по комнате и опираясь на свою тросточку. Наблюдать за этим было довольно забавно, и Йенс не смог сдержать улыбки. Эрик не особо часто пользовался тростью, предпочитая делать вид, что совсем не хромает, но, видимо, иногда боли были чуть более явными. Конечно, это было достаточно грустно и печально, но Ричардсон был слишком милым, когда опирался на свою тросточку. — Я прибрался. — Оу, — лишь произнёс Эрик, смирив Ольсена каким-то странным взглядом, словно бы не верил в слова, произнесённые художником. Сегодня настроение Ричардсона явно было гораздо лучше, чему Йенс, безусловно, не мог не радоваться. — Что ещё за этот день важного я пропустил? — будничным голосом спросил гангстер, присаживаясь на кресло и закидывая ногу на ногу. Теперь он внимательным взглядом смотрел на Йенса, ожидая ответа, в то время как Ольсен продолжал улыбаться. — Я устроился на работу. — Куда? — Эрик явно был удивлен ответом Ольсена, но Йоханесс пока не понимал, рад или огорчён был Ричардсон этой новостью. — Киномехаником в кинотеатр недалеко от дома. Теперь можно даже не ездить на трамвае. — В тот дурацкий кинотеатр с обшарпанной крышей? — недовольно хмыкнул Эрик. — Зато там не спрашивали, почему меня уволили с прошлой работы, — пожал плечами Йенс. Он совершенно не жалел о выборе места работы, потому что после длительной депрессии даже такой выбор Ольсену казался большой победой. — Я мог бы устроить тебя куда-нибудь получше, — пронзая художника взглядом, произнёс гангстер. — Тебе было достаточно попросить. — Да ладно уж, — Йенс широко улыбнулся. — Мне не важно, кем и где работать, главное работать хоть где-нибудь. К тому же, может, потом смогу устроиться куда-то, где лучше. — Почему ты крутишь старые пыльные плёнки, хотя твоё призвание, очевидно, — рисовать? — вдруг резко перевёл тему Ричардсон. — Ты говоришь, как Эльфрида, — засмеялся Йенс, но Эрик почему-то не поддержал его веселья. Ольсен тут же замолчал и неловко прокашлялся. — Ты не видел, как я рисую. Быть может, ты сочтёшь мои рисунки отвратительными. У меня был длинный перерыв где-то в шестнадцать лет, так что я немного растерял свои навыки. У меня нет красок, так что приходится обходиться огрызком карандаша, который мне великодушно подарил Оливер. Да и рисованием особо не заработаешь. Не стоять же мне на мостовой, рекламируя свои дурацкие рисунки, — усмехнулся Йоханесс. — Я видел твои наброски, помнишь? — немного смущенно, после недолгого молчания, произнёс Эрик. Йенс скривился, вспоминая тот дурацкий день, и кивнул головой. — Я плохо понимаю в рисовании, но это было красиво. А краски всегда можно приобрести. Какие тебе нравятся? — Они дорогие, я не могу себе такое позволить, — Ольсен неловко прикусил губу, надеясь, что Ричардсон ещё не считает художника вокзальным бомжом. — Я куплю их тебе, — серьёзным тоном отозвался Эрик. Йоханесс нахмурил брови, пытаясь понять, серьёзен ли сейчас Ричардсон, или это, возможно, очередная его издёвка. — Не нужно… — помотал головой Ольсен. — Я не вижу оснований отказываться, — хмыкнул Ричардсон. — Моя дочь какое-то время увлекалась рисованием в детстве, как то бывает у детей, когда они пробуют себя в разных начинаниях. Так что я знаю один неплохой художественный магазин. — Но Эрик, ты не обязан делать что-то подобное… — Я знаю. Просто хочу, чтобы ты занимался тем, что тебе действительно приносит удовольствие. Это полезно для психического здоровья. В этом нет ничего такого. Ты не можешь позволить себе краски, а я могу их купить. Представь, что это подарок тебе на день рождения, который я пропустил, — усмехнулся гангстер. Йоханесс опустил глаза в пол и глупо улыбнулся. Ричардсон был невозможно прекрасным, что у художника буквально сводило дыхание. — Я не привередлив. Раньше я вообще рисовал гуашью, потому что она была самой дешевой и доступной, — тихо произнёс Йенс, всё ещё продолжая улыбаться. — Я запомню. Некоторое время они просто просидели молча, каждый задумавшись о своём. Йоханесс думал о том, что Кристиан был совершенно не прав, потому что Эрик совсем не какое-то злое чудовище, каким-то Эдвардс его описал, а, оказывается, человек очень заботливый. Ольсену было не важно, на самом ли деле Ричардсон найдет ему краски или нет, его цеплял уже тот факт, что Эрик поинтересовался и предложил их принести. Родители никогда не интересовались увеличением сына, друзья всегда были на совершенно другой волне, с женщинами Йенс предпочитал не сближаться настолько сильно, чтобы рассказывать им о своём хобби, а Эльфрида и Оливер уже не застали период активного творчества Ольсена. Он помнил, как часто в школе его работы вывешивали на школьных мероприятиях, что иногда учителя просили нарисовать что-нибудь особенное. Но Йоханесс никогда не чувствовал ничьей особой поддержки. — Может быть, ты хочешь рассказать мне ещё что-нибудь? — губы Эрика изогнулись в насмешливой улыбке. — Может быть, лучше ты что-нибудь расскажешь? — занервничал Йоханесс. — Не стоит, Ольсен, — Ричардсон прищурился, всё ещё со странной улыбкой разглядывая художника. — Я уверен, что мой день не был таким интересным, как твой. — Ну не я же из нас двоих дон мафии, так что вряд ли, — нервно усмехнулся Йенс. — Ну не я же из нас двоих сегодня чуть не довёл до самоубийства правую руку дона мафии. Йоханесс не понимал, какие эмоции сейчас на самом деле испытывал Эрик. Кажется, он не злился, но смотрел на Ольсена с пугающей улыбкой и с каким-то совсем не добрым огоньком в глазах. Художник проматерился себе под нос, искренне не понимая, зачем Кристиану захотелось посвятить Ричардсона в произошедшие сегодня события. — Знаешь, как говорят у нас в Данни про таких как Кристиан? Rotte! — злобно хмыкнул Ольсен. — Может быть, он действительно крыса, — тихо засмеялся Эрик, — но зато из него не приходится вытягивать что-то как из тебя. Уверен, ты не собирался мне ничего рассказывать. — Тут нечего рассказывать, — недовольно буркнул Йенс. — Правда? А мне было бы очень интересно послушать. Особенно с твоей стороны, — продолжал смеяться Ричардсон. — Прекрати смеяться! — Ольсен поднял на гангстера обиженные глаза. — Я защищал твою честь. — А Крис сказал, что был похож на собаку, защищающую свой двор, — Эрик засмеялся ещё сильнее. — Ну вот и верь своему Кристиану. Можешь даже трахнуть его пару раз для верности, — обиженно протянул Ольсен, после чего швырнул в Ричардсона подушку, но гангстер тут же среагировал и поймал её. Йенс надулся. — Ну перестань, — Эрик подсел к Йенсу на диван и легонько пнул его в плечо локтем. — Мне очень интересно, что на самом деле произошло. — Почему это? — Потому что, когда мне обо всем рассказал Кристиан, я даже не знал, стоит ли ему верить. Я был в шоке! — Эрик, — Йенс схватился обеими руками за предплечье Ричардсона. Гангстер внимательно посмотрел на художника, пытаясь сдержать смешки. — Он припёрся и начал говорить о том, как я тебе не подхожу, что у нас никогда ничего не получится нормального, и это так взбесило меня, что я был готов врезать ему, но подумал, что вдруг он больной какой-то, вдруг ему ещё и понравится. Ричардсон сдался и вновь тихо засмеялся, закрыв лицо руками. — Ну что ты смеёшься? Это не смешно! Он так много пиздел, он вытрахал мне весь мозг, что я почти повёлся на эту тщательно спланированную речь. Я не собирался стоять в стороне и смотреть на то, как он крутится возле тебя и мечтает стащить с тебя брюки. Я просто дал ему понять, что ты уже занят, пускай себе другую жертву найдёт! — Ты чёртов Отелло, — выдавил из себя захлёбывающийся смехом Эрик. — Я не помню кто это, — нахмурился Йенс, после чего Ричардсон крепко прижал ладони к лицу, видимо, пытаясь успокоиться. — Я не идиот, просто не помню, хорошо? — Ну да, тем более, что школу ты закончил уже очень давно, понимаю, — хмыкнул Эрик, пытаясь отдышаться. — Ну вот тем более. Я прогулял большую часть школы. Ричардсон приложил ладонь ко рту. — Может, тебе принести воды? — язвительно произнёс Йоханесс, недовольно наблюдая за поведением Эрика. — Не нужно, mio tesoro, я в порядке, — Ричардсон попытался совершить несколько глубоких вздохов и выдохов. — Дай угадаю. Мой идиот? — закатил глаза Йенс. — Моё сокровище. — Я тебе не верю. Давай я тоже буду оскорблять тебя на датском языке? — Попробуй, — Эрик коварно ухмыльнулся. — Du er min kærlighed, min vigtigste person, min lykke, min skæbne, jeg ville dø for dig, — иногда запинаясь, пытаясь вспомнить некоторые слова, но всё же достаточно красноречиво произнёс Йоханесс, после чего с вызовом посмотрел на Ричардсон. — И каким же таким трёхэтажным матом ты покрыл меня сейчас? — Я сказал, что ты самый невозможный, нахальный и невоспитанный гангстер из всех, которых я только встречал. — Да что ты говоришь, — наигранно печально покачал головой Эрик. — Тогда мне очень обидно. — Да вижу я, как тебе там обидно, — закатил глаза, также пытаясь сдержать улыбку, хмыкнул Ольсен. Спустя какое-то время Ричардсон, кажется, действительно начинал успокаиваться. Сердце Ольсена колотилось в каком-то необъяснимо бешенном темпе. Эрик был таким счастливым, его тихий бархатистых смех был настоящей музыкой для ушей. Йоханесс поклялся себе, что сделает всё возможное, чтобы как можно чаще видеть гангстера таким. — Я думал, что ты рассердишься, если узнаешь, — зачем-то сказал Ольсен. — Ну нет, я не мог сердиться. Даже на Кристиана, хотя на его, наверное, стоило бы. Я больше не допущу того, чтобы он осмелился приблизиться к твоему дому, — выражения лица Ричардсона стало очень серьёзным. — Ты ведь знаешь, что он в тебя втрескался по уши? — неуверенно спросил Ольсен. — Знаю, — после недолгого молчания отозвался Эрик. — Но я никогда не понимал этого. Когда-то мы были обычными лучшими друзьями, напарниками. Так что… мне не нравится об этом думать. — Прости, что говорю это, но просто меня пугает то, что ты всё же… всё же спал с ним. Я не могу не ревновать. Вы проводите так много времени вместе, и я не знаю, что может произо- — Эй, — тихо перебил Ричардсон, заметив, что Ольсен снова начинал себя загонять. Он ласково провёл рукой по щеке художника. — Я никогда не предам тебя. Это не в моих интересах и не в моих принципах. Крис когда-то был моим верным товарищем, но теперь даже от нашей дружбы осталась лишь тусклая тень. Он хороший гангстер, но мы уже давно разрушили всё, что между нами когда-либо было. А то, что было… прошу, не забивай себе голову этим. В этом не было никакого смысла, но я пытался ставить на себе эксперименты, в насколько глубокую пропасть я смогу упасть, — Эрик грустно усмехнулся. — Но теперь у меня есть ты. И я больше не хочу падать. Йоханесс кивнул и широко улыбнулся. Он перехватил руку Эрика и оставил несколько быстрых поцелуев на его ладони. Ричардсон тоже расплылся в улыбке. — На самом деле, это было… я не знаю… мне было приятно? — неуверенно произнёс гангстер. — Ты о чём? — О том, что ты так яро защищал наши отношения, какими бы они ни были, перед Кристианом. О том, что тебя действительно не испугали его слова. О том, что ты был готов бороться за меня. Может, это достаточно эгоистично, хотя я даже не отрицаю, что я эгоист, но мне приятно знать, что ты чуть не ударил гангстера, потому что у него там могли быть какие-то виды на меня, — Эрик тихо засмеялся. — Я действительно готов бороться за тебя, — кивнул головой Йоханесс. — Может быть, я не прав, но мне кажется, что так и должно быть. Просто... ну ты ведь, ты ведь мой, правда? — Твой, Йоханесс. Ольсен крепко сжал руки Эрика, пытаясь перебороть свою сентиментальность. Для него это был очень важный момент, который наверняка навсегда останется в его сердце. Йоханесс чувствовал себя по-настоящему счастливым держа руки только этого человека и любуясь только его глазами. Ричардсон прикрыл лицо и почти незаметно зевнул. Йоханесс ужаснулся, осознав, что, наверняка, у Эрика сегодня было полно трудной работы, а завтра день будет ещё тяжелее, так что ему определённо стоило хотя бы немного поспать. — Давай спать? — тихо спросил Йоханесс. На утро, когда Ольсен вышел на улицу покурить и проверить, не доставили ли новую газету, Йоханесс заметил лежащую на ступеньках коробочку. Он занёс её домой и обнаружил, что внутри аккуратными рядами были составлены баночки с акварелью и акриловыми красками.

• • •