Под властью отчаяния. Часть 2: Катарсис

Скорей ныряй в мой тихий омут, Ты нравишься моим чертям. Их зов, поверь, не очень громок, Но крик их только для тебя.

«… я чувствовал себя пленённым солдатом, а он сидел рядом со мной и улыбался своей победе. Все мои доспехи превратились в пепел в его руках, моё тело стало белым флагом. Я пытался бороться до самого конца, но поражение настигло меня внезапно. Я знал, что никогда не смогу сбежать из плена, но, вероятно, мне этого и не хотелось…»

• • •

Adna — Beautiful Hell

Эрик не приходил к Йоханессу несколько дней, которые показались для любящего сердца художника сущим адом. Новая работа позволяла немного отвлечься от переживаний, но, если бы Ричардсон не звонил ему и не предупреждал о том, что не сможет появиться из-за безумной загруженности, то никакая бы трудовая деятельность не смогла бы уберечь Ольсена от тревоги и страха. Зато, когда Ричардсон вновь появился на пороге старенького домика, слегка покосившегося в сторону, Йенс был безмерно счастлив и совершенно не хотел выпускать ворчащего Эрика из объятий. Гангстер казался ещё более уставшим, чем обычно, ещё более худым и бледным. Это не могло не пугать Ольсена. Конечно, Йенс понимал, что «работа» у Ричардсона тяжёлая, поэтому переживания и были такими сильными. — Ну отпусти меня уже, — хмыкнул Эрик, пытаясь выбраться из крепких объятий Ольсена. Они стояли в центре небольшой гостиной в таком положении уже несколько минут и Ричардсон совсем не знал, как нужно себя вести. — Я очень скучал, — прошептал Ольсен, наконец, отпустив гангстера, но теперь разглядывая последнего такими грустными щенячьими глазами, что Эрику безумно хотелось куда-то спрятаться. — В городе сейчас неспокойно, — тяжело вздохнул Ричардсон. — Я не смогу приходить каждую ночь какое-то время. Йенс опустил взгляд на пол. Сердце в груди сжималось, когда Ольсен видел Эрика таким: уставшим, бледным, измученным, в целом, потухшим. Даже дон мафии, по всей видимости, не был всесильным. Художник видел, сколько неприятностей и боли причиняла Ричардсону его главенствующая должность. Он не раз жертвовал собой, попадал в крупные неприятности и едва выбирался из них живым, но всё равно продолжал закапывать себя в эту глубокую яму со змеями. Йоханесс плохо представлял себе, как устроена мафия, но догадывался, что из неё нельзя так просто выйти, особенно если ты дон. Также Ольсен мог догадаться, что Эрик никогда не хотел стать гангстером, а наоборот всегда пытался избежать этой участи, но определённые обстоятельства жизни заставили Ричардсона пересмотреть свои взгляды. После смерти Энтони он был настолько уничтожен морально, что уже не видел смысла спасаться. Йоханесс провёл Ричардсона до дивана и усадил его туда рядом с собой, крепко сжав в своих тёплых ладонях холодную руку Эрика. Гангстер, видимо, был настолько уставшим, что не пытался ни сопротивляться, ни спорить, ни ругаться. — Что-то серьёзное? — зачем-то спросил художник, сомневаясь, что получит честный и развернутый ответ. — Пожалуйста, не переживай, — покачал головой Эрик. — Не забивай свою голову. Я справлюсь. — Тебе теперь не обязательно справляться одному и держать всё в себе. — Знаю, — Ричардсон выдавил из себя что-то похожее на улыбку. — Но тут ты мне вряд ли сможешь чем-то помочь. Пока ничего серьёзного. Если ситуация ухудшится, то я скажу. Ольсен коротко кивнул головой, прекрасно понимая, что расспрашивать сейчас Эрика о чём-то бесполезно. — Я бы так хотел когда-нибудь сводить тебя на свидание, — неуверенно произнёс художник, пытаясь перевести тему разговора. Ричардсон улыбнулся и положил голову на плечо Йоханесса, прикрыв глаза. — Тебе будет очень трудно, — вяло усмехнулся Эрик. — Почему это ещё? — Я крайне привередлив. — Тогда тебе придётся притворяться, что ты в восторге, иначе я очень расстроюсь, — проворчал в ответ Ольсен. — Если мой восторг тебя обрадует, то я сделаю всё, чтобы ты мне поверил, — хмыкнул Эрик, после чего резко поднял голову с плеча художника и сосредоточенно посмотрел на Йенса. — Кстати. — Что? — немного испугался Йоханесс. — Ты не пугайся, но… — вероятно, Ольсену показалось, но Ричардсон смутился и опустил взгляд вниз, нервно покусывая зубами нижнюю губу. — Но? — ещё больше испугался художник. — Моя мама пригласила тебя к ней. Художник некоторое время просто внимательно смотрел на Эрика большими глазами, пытаясь понять, пошутил гангстер сейчас или нет, но Ричардсон от смущения с каждой секундой словно всё больше и больше пытался уменьшиться в размерах, прижав к себе руки и сильно опустив голову вниз. Йенсу даже показалось, что его бледные, словно снег, выпавший недавно на улице, щёки покрылись едва заметным румянцем. — Это… кхм… это не обязательно, если не хочешь, просто она уже давно тебя зовёт, — очень тихо продолжил Эрик, когда тишина затянулась. — Ты рассказал о нас своей маме? — нацепив на лицо широкую и очень глупую улыбку, спросил художник. — Нет! — резко ответил Ричардсон, задрав голову и уставившись на Йенса горделивым взглядом. — Она сама догадалась, а потом уточнила всё у Анджелль, — более мягко продолжил Эрик. — А твоя мать нормально относится к тому, что ты спишь с мужиками? — с искренним интересом спросил Ольсен. Он бы никогда даже не смог представить, как его мать искренне радуется за сына, обретшего счастье рядом с мужчиной. Йенс ещё в день знакомства с мисс Манфьолетти обратил внимание на то, будто бы женщина знала о предпочтениях своего сына и поддерживала его. Это было очень странно, ведь многие считали такие отношения болезнью. — Ты не можешь обвинять меня за это, — хмыкнул Эрик, смерив Йенса очень красноречивым взглядом. — Она бы не звала тебя, если бы относилась плохо. Было бы странно, если бы она была бы не в курсе. Когда все мои ровесники гуляли за ручку со своими подружками, я сбегал ночевать к Энтони. Ричардсон говорил это таким будничным голосом, что Ольсен просто-напросто не мог не удивиться. По всей видимости, с матерью у Эрика были действительно очень близкие отношения. Хотя, с другой стороны, это не было чем-то странным, ведь у Франчески погиб муж, а у Эрика — отец, в этом мире они буквально остались совсем одни друг у друга.

Odina — Why`d You Mаke Me Cry

— Ну не смотри на меня так, словно я сейчас сказал что-то невозможное, — тяжело вздохнул Ричардсон. — Когда твоего сына буквально никто на свете не может остановить, ты будешь радоваться даже мужчине, если он будет иметь хотя бы какое-то влияние на него. Это предложение прозвучало так печально, что Ольсен невольно поёжился. А ведь действительно, у Франчески, должно быть, не было никаких ресурсов, чтобы тратить их на ненависть к однополой любви своего сына. Она, вероятно, и так не спала ночами без снотворного, переживая о том, жив ли Ричардсон или продолжает пытаться убить себя. Если хотя бы один человек на планете будет следить за состоянием Эрика, дарить ему не только отрицательные эмоции, но и любовь, заботиться о нём и заставлять жить, то мать будет рада ему, кем бы он ни являлся. — Прости, — прошептал Йенс. — Просто у меня были другие отношения с матерью. — Расскажи мне о ней, — внезапно попросил Ричардсон, вновь устало опустив голову на плечо Ольсена. Художник нахмурился, пытаясь мысленно сформулировать свою речь. С матерью у Йенса всегда были не самые лучшие отношения, но было трудно объяснить, что именно так повлияло на них. Ольсен не привык ни с кем говорить о том, что лежит на душе. Несколько месяцев назад он и подумать не мог, что будет делиться самым сокровенным с Ричардсоном. Сейчас, лежа на плече художника, Эрик казался совсем другим человеком, и Ольсену совсем не хотелось вспоминать прошлое и ассоциировать того гангстера, которого однажды застал за наркотическим отравлением, с любовью всей своей жизни, которая приходила к нему ночевать. Йоханесс мечтал, чтобы когда-нибудь они смогли стать по-настоящему свободными и счастливыми. — Ну, она была умная, любила физику и астрономию, — пожал плечами Ольсен. — В каких вы были отношениях? — Мне кажется, я стал для неё самым большим разочарованием, — Йоханесс грустно усмехнулся, но по душе разлилось приятное тепло, когда Эрик мягко сжал своими тоненькими пальцами его запястье. — Они с отцом считали, что раз оба физики, то их сын должен был стать гением. Они с детства занимались со мной, заставляли учить формулы, решать задачи, потом даже в какой-то кружок отдали школьный, но я его прогуливал, так что не знаю, что должен был там изучать. Они хотели, чтобы я любил математику, физику и химию, а я рисовал человечков на полях тетрадей. Я уверен, что они сразу поняли, что путёвого из меня ничего не выйдет, но просто не хотели этого принимать. Мать постоянно читала нотации, рыдала, что я довожу её, что у неё больное сердце, что ей стыдно за меня, наказывала, запирала в комнате (но я всё равно сбегал), рвала мои рисунки, когда замечала их, отнимала у меня карандаши, бумагу. Все мои достижения в её глазах всегда обнулялись. Помню, я в тайне от них подал бумажки на поступление в художественную академию и, не поверишь, поступил, но они были в таком бешенстве! Впрочем, после рождения Оливера мне всё равно пришлось забросить рисование и пойти на киномеханика, — совершенно равнодушным голосом, лишь иногда позволяя себе эмоционально окрасить слова, произнёс Йенс, после чего осторожно сдунул непослушную волосинку, упавшую на лицо Эрика. — Всегда боялся стать для своей дочери именно таким родителем, — задумчиво хмыкнул Ричардсон. — Я тоже, — кивнул головой Ольсен. — Но и Оливеру от них досталось тоже. — Сочувствую. Хотя, в отличие от тебя, он кажется очень милым и добрым мальчиком. Художник закатил глаза. — Я тебе не нравлюсь? — обиженным тоном спросил Йоханесс. — Отвали, — гангстер носом уткнулся в плечо художника, предпочитая проигнорировать вопрос. — Так что мне передать маме? Йенс невольно улыбнулся, представляя, как, может быть, в будущем мать Эрика будет считать его полноценным членом семьи, звать в гости каждые выходные и на праздники. Для Ольсена это было безумно неожиданно, но, вместе с тем, так важно. Если Ричардсон был готов официально представить художника как своего партнёра, то, видимо, он действительно серьёзно относится к их отношениям и боится разрушить их? Йоханесс уже целый месяц жил словно в какой-то сказке, до конца не осознавая реальность происходящего и мечтая никогда не просыпаться. Признаться, когда Ольсен открывал глаза по утрам, вспоминая, как засыпал рядом с Эриком, он целых несколько минут чувствовал себя самым одиноким и ничтожным существом на Земле, уже раздумывая о том, что стоит обратиться к врачу, раз галлюцинации становятся такими реальными. Но потом обнаруживал на столике сложенную несколько раз записку с признаниями в любви и таял. Все крошечные листочки бумаги, которые оставлял гангстер, Ольсен не смел выбрасывать и хранил их в своём шкафу в небольшой шкатулке. Ричардсон назовёт его глупым и сентиментальным, но Йенс просто до дрожи боялся его потерять. — Я был бы рад принять её предложение, но только если ты мне поможешь. — Всё, что угодно, mio amore, — кажется, Ричардсон вздохнул с облегчением. — Я… ну… я бы хотел понравиться твоей маме, но я даже не знаю, как мне следует одеться, — прохрипел Ольсен, пытаясь не смотреть на Эрика. Гангстер расплылся в широкой улыбке. — Это не проблема. К тому же, моей маме ты уже нравишься. — Не нужно меня успокаивать, — нервно отозвался Йоханесс. — Я хочу, чтобы твоя мама решила, что я идеально тебе подхожу. — Почему для тебя это важно? Моя мама не сможет запретить нам быть вместе, — засмеялся Эрик. — Я понимаю, но я хочу, чтобы она чувствовала себя увереннее, зная, что ты со мной. — Оу, — понимающее кивнул Ричардсон, перестав смеяться. — А знакомство с твоей матерью обязует меня в последствии взять тебя в свои жены? — усмехнулся Йенс, на всякий случай отодвинувшись от Эрика. В глазах гангстера тут же сверкнуло то, чего Ольсен никогда не видел, но быстро пропало, и Ричардсон беззлобно ударил художника кулаком по руке. — Нахуй иди, придурок, — фыркнул гангстер. — Может быть, лучше ты пойдёшь на хуй? — самодовольно усмехнулся Йенс, после чего получил ещё один несильный удар. — Больной извращенец, — закатил глаза Эрик. — Я передумал, не хочу, чтобы ты посещал мою мать. — Но почему-у-у? — обиженно проскулил Ольсен. Они ещё немного поговорили ни о чём, а потом легли спать. Йенс чувствовал себя так хорошо рядом с ним, прижимая к своей груди ровную спину Эрика и обнимая рукой тонкую талию. Счастье сейчас было буквально в руках Ольсена, он держал его и не собирался отпускать. Но вместе с тем отчего-то было неспокойно на душе. Йоханесс так боялся разбить этот хрупкий хрусталь, происходящий между ним и гангстером, оступиться, потерять самое дорогое, что у него было. Они никогда не будут полностью счастливы и свободны, пока Детройт пожирал Ричардсона, раздирал его на куски, наносил на его тонкую кожу новые шрамы и затягивал всё глубже и глубже, на самое дно безумной преступной жизни.

• • •

Julia Stone — This Love

На следующий день Ричардсон появился ближе к вечеру, когда уже стемнело, но до полуночи было ещё полно времени. Оливер с интересом выглянул в коридор, когда услышал разговоры. Конечно, Йоханесс знал, что сын не спал, поэтому очень смутился, когда распахнул дверь и столкнулся с бирюзовыми глазами и отчего-то коварной улыбкой, застывшей на багровых устах. — Добрый вечер, Оливер, Йоханесс, — поздоровался Эрик, слегка отпихнув Ольсена и пройдя внутрь. — На улице безумно холодно, — прокомментировал свой поступок гангстер, ощутив на себе очень удивлённый взгляд Йенса. Художник догадывался, что Эрик прекрасно знает, что так ошарашило Ольсена, просто решил поиздеваться. — Добрый вечер, мистер Эрик, — неуверенно кивнул головой Олли, продолжая внимательно изучать взглядом зашедшего гангстера. Отец стоял возле, и щёки его были покрыты румянцем. Расмуссена это немного рассмешило, ведь он привык видеть Йенса всегда язвительным и даже немного грубым, но, видимо, мистер Ричардсон оказывал какое-то влияние на Ольсена. Йоханесс с каждой секундой краснел ещё сильнее, старательно пытаясь удерживать взгляд на нахальных бирюзовых глазах гангстера, пытаясь не отпускать его на застегнутую лишь на нижние пуговицы чёрной рубашки, которая открывала взору удивительный вид, будоражащий сознание Ольсена и не дающий ему покоя. Он честно старался отвлечься на мысли о том, почему Эрик пришёл так рано, от тех, где художник тянул на себя осторожно собранные в хвост волосы. Ричардсон был ошеломительно красив всегда, но сегодня он был готов показать эту красоту и красотой этой снова пленить какого-нибудь сумасшедшего художника. Он всего лишь повесил на шею серебряные цепи, накинул белый пиджак, надел брюки с завышенной талией с широким ремнем, а Ольсен уже был готов умереть на месте, если прямо сейчас не может поцеловать Ричардсона. — Не вежливо так пялиться, мистер Ольсен, — с издевкой произнёс гангстер. Ну ничего. Йоханесс ему ещё ответит. — Надеюсь, ты помнишь, что сегодня мы кое-куда едем, — внимательно смотря прямо на Ольсена, хмыкнул Эрик. Художник очень захотел хлопнуть себя по лбу — так вот что он забыл! — Куда? — с интересом спросил Оливер. Гангстер неуверенно посмотрел на Йенса. — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — показал язык сыну Ольсен. Расмуссен обиженно надулся. — Мы поедем к моей маме, — широко улыбнулся Эрик, решив пощадить мальчика. Йенс огромными глазами уставился на гангстера, не понимая, что на последнего нашло. — Знакомиться? — восторженно спросил Олли, глядя на Ричардсона щенячьими глазами. — Ну почти, — усмехнулся гангстер. — Но, думаю, для начала было бы неплохо переодеть твоего непутёвого папашу. Йенни, я кое-что принёс. Можешь надеть, пожалуйста? — мягко попросил Эрик, протягивая Ольсену пакет. — Я не буду похож на клоуна? — с сомнением спросил Йенс. — Тебе не нравится мой вкус в одежде? — ахнул Ричардсон. Ольсен тяжело вздохнул, взял пакет и ушёл в свою комнату. Эрик очень переживал, когда выбирал костюм, потому что хотел, чтобы он понравился не только Франческе, но и самому Йоханессу, чтобы, возможно, он бы захотел надеть его когда-нибудь потом. Костюм состоял из насыщенно-синих брюк и пиджака из костюмной шерсти, обычной белой рубашки и жилетки светло-коричневого цвета с крупную клетку. И Эрик довольно улыбнулся, когда заметил, что не ошибся с размером. Йоханесс выглядел очень необычно, но не то чтобы Ричардсону не нравилось. Он подошёл к мужчине и резкими движениями поправил его волосы. — Очень непривычно, — тяжело вздохнул Йенс. — Я выгляжу странно? — Необычно, но мне нравится, — улыбнулся Ричардсон. — Мне тоже! — согласился Оливер. Ольсен снова тяжело вздохнул: на что только не пойдешь ради того, чтобы любимый человек был счастлив.

• • •

Skott — Darling

Непокорная ночь уже вступала в свои владения, надменно сталкивая с трона робкий день. Конечно, он отомстит ей за все издевательства летом с помощью палящего солнца и проливных дождей, но сейчас ночь действительно была сильнее. Она своим ледяным дыханием вызывала мороз, разукрашивающий своими красками окна, своими слезами от бескрайнего одиночества — снег, крошечными снежинками опадающий на землю, и лёд, благодаря которому Йоханесс чуть не поскользнулся, пытаясь идти быстрее за куда-то торопящимся Эриком. Ольсен всеми жалкими остатками своей разваливающейся на части души пылко любил ночь. День был ясным и ярким, но только она, мрачная и холодная, давала возможность двум заблудшим призракам находить смысл друг в друге. Ричардсон не сказал, куда они идут, но Ольсен догадывался, что оставлять машину прямо возле окон дома Йоханесса было бы глупой идеей. Эрик выглядел встревоженным и постоянно озирался по сторонам, а художник не мог оторвать взгляда от его ровной спины и длинных мягких волос, похожих на настоящий самый дорогой на свете шёлк. Гангстер шёл немного впереди, отчего Ольсену безумно захотелось притянуть его ближе к себе. Он нахмурился и сосредоточился на руке Эрика, сжатой в кулак. Кожа побледнела от холода, и Йоханесс искренне не понимал, почему Ричардсон так не хотел себя беречь. Может быть, для того этому безумному непокорному и самодостаточному гангстеру и нужен был художник? Ольсен чуть ускорился, чтобы нагнать Эрика, вытащил свою руку из кармана тёплой куртки, почувствовал холодное дуновение и поморщился. Но цель определённо стоила средств. Он выставил руку чуть в сторону, чтобы соприкоснуться своей грубой кожей с нежной Ричардсона. Эрик не обратил на это никакого внимания, либо списав на случайность, либо просто действительно не заметив. Йоханесс совершенно не знал, как может отреагировать гангстер на поступок, который хотел сейчас совершить художник. Однако Ольсен не мог не поддаться этому сладкому наваждению. Ну не убьёт же его гангстер за это? Максимум отругает или обматерит. Ничего такого, чего бы не мог пережить художник. Ольсен тяжело вздохнул и аккуратно взял руку Эрика в свою. Ричардсон вздрогнул и остановился на месте, огромными глазами глядя то на художника, то на их руки. Он несколько раз пытался что-то сказать, но, видимо не мог найти нужных слов. Они так стояли друг рядом с другом, рука Эрика — в сжатой руке Ольсена. Йоханесс смотрел на гангстера с сожалением и немой просьбой. Этот жест отчего-то был безмерно важен для сердца художника. Эрик снова опустил взгляд и сцепил их ладони, при этом не произнеся ни слова. Они просто продолжили идти дальше, уже держась за руки. Ольсен широко улыбался, даже не подозревая, что Ричардсон улыбается тоже. Вскоре они подошли к уже знакомой Ольсену машине, на передних сиденьях которой их ждали Адам и Боб. — Они знают, — прошептал Эрик, отводя взгляд в сторону. — Хорошо, — лишь ответил Ольсен. В машине было куда теплее, чем на улице. Йоханесс пытался согреть окоченевшую на морозе кожу, не переставая думать о том, что буквально несколько минут назад шёл рука об руку с Эриком. Впрочем, в машине Ричардсон почему-то отсел от него подальше и теперь сидел, повернувшись боком, и разглядывал пейзаж за окном. Это немного задевало художника, ведь какой смысл скрываться и прятаться сейчас, если Адам и Боб и так всё знают? Они видели, как убивался Ольсен над раненным Ричардсоном, они, небось, сами отвозили своего дона к дому Йоханесса на свидания. Возможно, дело в их сцепленных ранее руках? Ольсен отпугнул Эрика своим внезапным желанием?

Black Pumas — Colors

— Эрик? — тихо позвал Йоханесс, внимательно наблюдая за гангстером. Последний лениво повернулся к Ольсену лицом и изогнул бровь. — Иди сюда? Ричардсон некоторое время внимательно смотрел на художника, пытаясь понять, к чему была эта странная просьба, но всё же придвинулся ближе к Йенсу. Ольсен довольно улыбнулся и бережно заправил локон волос Эрика за его острое ухо. Ричардсон смотрел на художника с явным непониманием, чего Ольсен хочет от гангстера. Вероятно, это знал только сам Йоханесс. Он приблизился к лицу Эрика и оставил мягкий и короткий поцелуй на его губах. Короткий не потому, что Йоханессу не хотелось долго и крепко целовать Ричардсона, а потому что гангстер тут же оттолкнул художника. — Что ты делаешь? — ошарашенно прошептал Эрик, кивнув головой в сторону гангстеров, сидящих спереди. — Целую тебя, — обиженно фыркнул Ольсен, заметно помрачнев. — Ты сам сказал, что они знают. Так в чём проблема? Тебе не нравится, как я целуюсь? Ричардсон сощурился и некоторое время испепелял взглядом Йоханесса, явно не радуясь вопросу, который задал художник. — Нравится, — наконец, недовольно бросил Эрик. — Хватит пытаться манипулировать мной. — Я не хочу манипулировать тобой. Я хочу целовать тебя, — всё ещё обиженным голосом отозвался Ольсен. После сказанных слов, Йоханесс не дал возможности Эрику вновь бросить в ответ какую-нибудь язвительную или обидную фразу, и снова поцеловал его, бережно и осторожно, но не менее настойчиво. Ричардсон вновь попытался оттолкнуть Йоханесса, но художник сжал его маленькие кисти в своих ладонях, и крепость пала. Эрик сначала отвечал на поцелуй не особо охотно, но после не смог устоять и доверился его рукам. Адам и Боб хитро улыбались и переглядывались между собой, пытаясь не кидать быстрые взгляды на окошко заднего вида. Но Йоханессу и Эрику, вероятно, было всё равно. Губы гангстера были, как всегда, очень мягкими, искусанными от его постоянной нервозности, от Ричардсона пахло сигаретами, но один лишь Господь знал, как сильно Ольсен скучал по прикосновениям Эрика. Он был готов целовать его до безумия, до головокружения, даже умирая, он хотел бы целовать Ричардсона. Ничто не вызывало внутри Йоханесса не вызывало таких эмоций, как мягкая рука Эрика, поглаживающая щёки художника, и его взрывающие разум коралловые губы. Он рукой проник под пальто Эрика и сжал его бедро, продолжая целовать и кусать его губы, сладкие, пленившие его сердца до самого конца жизни. Поцелуи становились всё более мокрыми и страстными, и Ольсен не чувствовал в себе сил, чтобы остановиться. — Тише, — Эрик осторожно оттолкнул художника, смотря на него блестящими глазами и широко улыбаясь. — Успокойся. — Я так тебя люблю, — прохрипел Йоханесс, хватая руки гангстера и украшая их миллионом быстрых поцелуев. — Ты бы знал, как я хочу тебя. — У нас всё впереди, — Ричардсон хитро ухмыльнулся. — А через пару минут мы подъедем к дому моей мамы, тебе нужно успокоиться. И действительно, через несколько минут машина остановилась, и Эрик вылез из машины, поманив за собой Йоханесса. Впрочем, потом Ричардсон всё равно бросил художника, чтобы подойти к Бобу и начать ему быстро говорить что-то очень тихим голосом. — Внутри мафии ходят слухи, — раздался голос неизвестно как оказавшегося рядом с Ольсеном Адама. — Они ходили всегда, босс всегда был фигурой неоднозначной. Но сейчас происходит что-то по-особенному неправильное. Кто-то распускает слухи о Крёстном Отце и нищем художнике. — Что? — испуганно пробормотал Йоханесс, вглядываясь в лицо гангстера, стоящего рядом. — Про тебя и дона знает только несколько человек. Дон сейчас не доверяет никому, потому что, вероятнее всего, среди нас есть предатель, — глаза Адама почернели от гнева, но выражение лица оставалось хладнокровным. — И это хуже всего, ведь за предателем могут пойти другие. — Ему угрожает опасность? — внутри Ольсена всё сжалось. Адам чему-то улыбнулся. — Я лично отдам свою жизнь, чтобы спасти дона Ричардсона. Это большая честь для меня, — мужчина приложил руку к сердцу. — Просто хотел сказать, что ты одновременно делаешь его слабым, ведь в прошлый раз, когда по мафии пошли слухи, он лично расстрелял всех подозреваемых, и человечным. Будь осторожен, Ольсен. — Хватит запугивать моего гостя, Адам, — мягким голосом произнес Эрик. — Вам пора. Адам кивнул головой и вновь вернулся в машину, на некоторое время задержав внимательный взгляд на Ричардсоне.

Harry Styles — From the Dining Table

Дом, в котором родился Эрик, находился в дали от оживлённой части города. Вокруг не было других зданий, машин и людей, но, вероятно, в этом было что-то крайне привлекательное. Двухэтажное белое викторианское здание было спрятано от чужих глаз за высокими деревьями, чуть дальше расположился огромный лес. — Чуть подальше находится река Детройт. Там очень красиво, — с какой-то теплотой в голосе произнёс Эрик, находясь в своих размышлениях. Наверняка вспомнил своё детство, может быть, не очень счастливое, но всё же не лишённое светлых красок. Почему-то Йоханессу очень захотелось посмотреть на того маленького Эрика, который сбегал из дома к реке, где искал красивые камешки, копался в песке и просто встречал и провожал закаты и рассветы. Само здание не казалось каким-то безумно огромным, как его почему-то представлял Ольсен, но всё равно было во много раз больше старого домика художника. Впрочем, и прекраснее тоже. Чисто выкрашенные белоснежные досочки, длинные колонны, поддерживающие крепкую крышу, большие стеклянные окна в чёрной раме, незамысловатые узоры — тут действительно было красиво. Удивительное сочетание архитектуры, возведённой руками человека, и красот природы, окружающих дом. — Летом тут куда красивее, мама любит высаживать в саду розы и пионы, так что ещё и запах восхитительный, — произнёс Ричардсон, взяв художника за руку, чтобы повести его по выложенной каменной дорожке прямо к главному входу. — Я даже без цветов твоей мамы не могу оторвать взгляда, — восторженно ответил Йоханесс. — Это удивительное место. — Я и забыл, насколько ты творческий человек, — усмехнулся гангстер. — Раньше я любил бродить по окрестностям, — с какой-то горечью в голосе продолжил Эрик. Ольсен решил не спрашивать, чтобы не давить на Ричардсона. Вероятно, ему и не без того было тяжело возвращаться в родовое поместье. Йоханесс и представить не мог, сколько времени играя на берегу реки, сбегая в лес и читая книжки в этом чудесном доме провёл Эрик вместе со своим бывшим возлюбленным. — Ну что, ты готов? — спросил Ричардсон, когда они подошли к белой двери под небольшим навесом. — Не уверен, — неловко прокашлялся Ольсен. — Я не знаю, как себя вести. — Не матерись и не пугайся, когда она полезет целоваться, — тихо засмеялся Эрик, после чего нажал на звонок. Раздалась радостная трель, после чего — чьи-то торопливые шаги. Йоханесс глубоко вдохнул и выдохнул несколько раз. Он дожил почти до сорока лет, но знакомился с родителями своей второй половинки первый раз в жизни. — Добрый вечер, — радостно произнесла Анджелль, которая открыла дверь. Ольсен нахмурился, не понимая, откуда тут взялась эта женщина. — Мы вас ждали, вы как-то долго. — Йоханесс не мог выбрать рубашку, — ухмыльнулся гангстер, сжав ладонь художника, чтобы завести его вовнутрь. — Здравствуй, mia chebella. Даже в домашней обстановке Анджелль выглядела шикарно, видимо, пытаясь соответствовать своему безупречному мужу. И пускай Йоханесс договорился с Эриком, что не будет ревновать его к жене, но зачем миссис Ричардсон надевать обтягивающее бархатное фиолетовое платье, нацеплять гору украшений на шею и руки, надевать поверх всего этого безобразия элегантный чёрный пиджак и светить обручальным кольцом, которое гангстер, между прочим, сейчас не носил? Анджелль была безмерно красива, и спорить с этим было глупо, и Йенс не понимал, зачем Эрик себе завёл такую восхитительную жену, если всё равно не собирался с ней спать. — Добрый вечер, Анджелль, — ответил Йоханесс, мрачно наблюдая за тем, как Ричардсон приобнял свою жену, и как Анджелль в ответ оставила на его щеке неяркий след от помады. — Мама немного занята на кухне, так что просила передать прощение, что не вышла встречать, — продолжала, словно птичка, щебетать женщина, счастливо улыбаясь и крутясь возле гангстера. — Ничего страшного, — мягко улыбнулся Эрик, дотронувшись до плеча Анджелль. Ольсен был готов взорваться. — Тогда я пойду помогу ей, а ты пока проведи Йоханессу экскурсию, — женщина подмигнула художнику и ушла, совершенно проигнорировав все злые взгляды, которые на неё бросал Ольсен. Возможно, ревность Йоханесса действительно была глупой и необоснованной, но художник просто не мог поверить в то, что Ричардсон женился на женщине, увести которую у него мечтает миллион мужчин, только ради того, чтобы никто не догадался о его увлечениях. К тому же, Алекса была явным доказательством того, что между Эриком и Анджелль всё же когда-то что-то было. А Ольсен ненавидел всех людей, которые спали с гангстером. — Мы договаривались, — хмыкнул Ричардсон, внимательно наблюдая своими бирюзовыми глазами за Йенсом. И Ольсен почти что утонул в этом чудесном океане, если бы не увидел след от помады на щеке Эрика. — Какая пошлость, — проворчал Ольсен, вытянув из кармана пиджака платок и принявшись вытирать помаду с кожи гангстера. — Перестань, — поморщился Ричардсон, перехватив руку художника. — У тебя там помада, — язвительно прохрипел Йенс. — Меня это бесит. — Я заметил, — вздохнул Эрик, взяв у Ольсена платок, чтобы подойти к зеркалу в прихожей и самому вытереть след со щеки. — Но всё же, мы договаривались, что ты не будешь ревновать меня к Анджелль. Ты её чуть взглядом не убил. — Я не мог смотреть на то, как она вешается тебе на шею, — нахмурился Ольсен. — А еще ты её назвал этой своей чебеллой. — Ты даже не знаешь, что это значит, — закатил глаза Эрик, пытаясь сдержать улыбку. — Я могу догадаться. Я не идиот, Рикки, — продолжал язвить художник. — А ещё она называет твою мать мамой. Почему я должен спокойно реагировать? Эрик, наконец, стёр помаду и подошёл к Ольсену, осторожно обернув руки вокруг его шеи. — Потому что наш с ней брак — формальность. Потому что настоящие отношения меня связывают только с тобой, — мягким бархатным голос говорил гангстер, и Ольсен почувствовал, что сдаётся. — И кто знает, может через пару лет ты и сам будешь звать мою мать мамой, — ладно, Йоханесс окончательно сдался. — Ты манипулируешь мной, — улыбаясь, ответил художник наигранно-обиженным тоном. — Может быть, немного, — ответил Эрик, после чего оставил быстрый поцелуй на губах художника. — Если ты перестал ревновать, то давай я покажу тебе дом?

Matteo Romano — Concedimi

Йоханесс кивнул головой, и самый красивый в мире экскурсовод повёл его внутрь, чтобы погрузить в удивительный викторианский мир витиеватых резных узоров, старинных традиций и больших окон, через которые открывался удивительный вид на заснувшие и укрытые снежным покрывалом поля и дремлющие деревья. Ольсен никогда не был в подобных домах, поэтому разглядывал каждую деталь интерьера с большим интересом. Гловер тоже жил в достаточно большом доме, но там царила какая-то неприятная атмосфера минимализма и угловатых узоров. В общем, никакого уюта. А за этим домом явно очень бережно ухаживали, везде стояли цветы в глиняных горшочках, на стенах висели картины в массивных рамках, шкафы были заставлены посудой и красивыми статуэтками. В доме было крайне чисто и аккуратно, всё стояло на своих местах. Эрик провёл Ольсена по длинным коридорам, показал библиотеку, кабинет, ванную комнату, пару гостевых спален и, наконец, привёл его в большую столовую, по центру которой стоял большой сервированный стол. Но внимание художника тут же привлёк большой деревянный шкаф, на котором было расставлено в определённом порядке много различных рамочек с чёрно-белыми фотографиями. — Дорогой, сходи со мной в погреб за вином? Мама попросила, — произнесла появившаяся в дверях Анджелль, вновь ослепляя всю комнату своей дурацкой улыбкой. Йоханесс сощурился и поправил очки на носу. — Без проблем, — тяжело вздохнул Эрик, после чего перевёл взгляд на Йенса, — не ревнуй, пожалуйста. Ольсен ничего не ответил, чтобы не давать гангстеру ложных обещаний, и смирил супругов недовольным взглядом. Нужно было как-то отвлечься и чем-то занять себя, потому что просто стоять в центре столовой и злиться на Анджелль было как-то глупо и неловко. Йоханесс подошёл к шкафу и решил, что пока есть возможность, нужно ей воспользоваться. На полочках стояла свадебная фотография Франчески и отца Эрика (Ольсен не знал, как его зовут). И Ричардсон действительно был ужасно похож на мужчину, только волосы гангстера были длиннее, а черты лица чуть более женственными. Также там находилось несколько фотографий хозяйки дома в молодости, фотографии Алексы, Анджелль, их общий снимок, но больше всего Йоханесса привлекла картинка, с которой смотрел беззаботным, но чуть грустным детским взглядом Ричардсон, будучи, видимо, ещё в совсем юном возрасте. Волосы юного Эрика были чуть светлее и короче, на лице не было шрамов, губы были всё такими же пухлыми, но черты лица казались более мягкими, не было у маленького Ричардсона таких острых скул и подбородка. Эрик на фотографии улыбался и куда-то смотрел, явно не в сторону фотоаппарата. Причёска у юноши ещё не казалось такой идеальной, локоны были растрёпаны и едва касались своими концами челюсти Ричардсона. Йоханесс не смог удержаться и поднял с полки рамку с фотографией, крепко сжав её одной рукой, а другой бережно проведя пальцем по стеклу. Рядом с этой рамкой на полке стоял общий снимок Эрика и какого-то молодого парня, по всей видимости, это был Энтони. Они влюблёнными глазами смотрели друг на друга и держались за руки. Сердце Йоханесса словно укололи тоненькой иголочкой: художник никогда не видел Ричардсона таким счастливым, свободным и живым. Сейчас он вроде бы и не сильно изменился внешне, но уже казался совершенно другим человеком. Йоханесс так сильно боялся, что не сможет подарить гангстеру хотя бы примерно столько эмоций, сколько ему дарил Нельсон. С другой же стороны, Ольсен был безумно благодарен Энтони за всё, что он сделал для гангстера и ощущал какую-то странную тоску из-за того, что парень погиб в столь раннем возрасте. — Это моя самая любимая фотография Эрика, — грустно произнёс женский голос. Йоханесс обернулся и столкнулся взглядом с Франческой, которая, видимо, незаметно вошла в комнату и застала Ольсена за разглядыванием фотографией. — Здравствуйте, — тихо произнёс художника, проклиная Эрика всеми мыслимыми и немыслимыми матами за то, что оставил Йенса в такой важный момент. — Простите, что стою рассматриваю тут Ваши фотографии так бесцеремонно, — неловко пробубнил Ольсен, не зная, куда деться и как себя вести. Блядский Ричардсон, где ты шляешься? — Да ладно Вам, — отмахнулась Франческа. — Чувствуйте себя как дома. Вы нам не чужой человек, мистер Ольсен, — голос женщины был очень ласковым и тёплым, так, что Йенс действительно стал переживать и волноваться чуть меньше. Манфьолетти говорила по-американски куда хуже, чем её сын, но художник вполне мог её понять. — Я просто… Эрик ушёл за вином, кажется? — всё равно Ольсен чувствовал себя крайне смущённо. — Я не знал, что мне делать. — Я сама послала Эрика за вином, — хитро улыбнулась Франческа, и на секунду гангстер показался Йенсу очень похожим на свою мать. — Я хотела с Вами поговорить без него, потому что, будь здесь Эрик, он бы не дал мне даже подойти к Вам с расспросами. Вот именно по этой причине Ольсен и хотел весь вечер находиться рядом с Ричардсоном. Однако, видимо, судьба Йоханесса была неизбежна, нужно было принять её мужественно, чтобы окончательно не опозориться перед Манфьолетти. — Простите мне моё любопытство, но Вы первый мужчина, которого мой Рикки приглашает сюда спустя столько лет, — Ольсен поежился, не зная, как реагировать на это. — Поймите, я всегда хотела только самого лучшего для него, я так боялась, что он никогда не захочет больше стать счастливым, — эти слова давались Франческе очень тяжело, но Йенс совершенно не знал, как себя вести с этой едва знакомой и очень расстроенной женщиной. — Я так сильно люблю моего мальчика, он всё, что у меня есть, я так боялась, что потеряю его, — женщина смахнула с глаз подступающие слёзы. — Ну что Вы, — неуверенно произнёс Ольсен, боясь даже смотреть на Манфьолетти. — У него очень тяжёлая судьба, но он огромный молодец, он старается, я точно знаю это, — промямлил художник, чувствуя себя тупым подростком. — Вы очень хорошо на него влияете, — улыбнулась сквозь слёзы Франческа. — Я так Вам благодарна. Он очень долгое время даже боялся заходить в этот дом, но сейчас всё так кардинально изменилось. Я так скучала по его улыбке. — Да я тут и не причём почти, — опустив глаза в пол, промямлил Йенс. — Не правда, мистер Ольсен. После того, как умер Энтони, он не улыбался так ярко и искренне, как улыбается сейчас, — продолжал настаивать на своём Йоханесс. Художник совершенно не знал, как реагировать на слова Франчески. Она ужасно смущала его и ставила в совершенно неловкое положение. — Понимаете, он всегда был особенным мальчиком, и ему всегда было трудно. Когда умер его папа, я боялась, что не справлюсь, — тяжело вздохнула Манфьолетти. — Но Вы справились. Он вырос чудесным, — искренне ответил Йоханесс. — Мистер Ольсен, — смущённо покачала головой итальянка. — Вы понравились мне ещё тогда, когда Эрик впервые познакомил нас. Я видела, как Вы смотрели на него, и мечтала, чтобы он заметил Ваш взгляд тоже. Ольсен, кажется, был таким же красным, как кленовый лист осенью. — Он был таким ранимым и хрупким в детстве, что я благодарила Небеса, когда он обрёл себе верного друга в виде Антонио. Но когда милый мальчик погиб, я думала… я думала, что Эрик не справится. Я прочитала столько молитв с просьбами, чтобы он дожил хотя бы сорока, — с глаз женщины вновь полились слёзы. — Он всегда был особенным, и в детстве у него никого не было, кроме Антонио. Я не могла защитить его от всего. Простите мне мою эмоциональность, — прошептала Франческа, закрыв лицо ладонями. — Мисс Манфьолетти, он сейчас в порядке, он с нами, с Вами, ну что Вы, — прикусив губу, попробовал успокоить женщину Йоханесс. Он осторожно погладил её по плечу, пытаясь поддержать и совершенно не ожидая того, что Франческа уткнётся ему в плечо, размазывая по рубашке свои слёзы. Ольсен представлял, что пришлось пережить этой, безусловно, сильной женщине. Потерять своего ребёнка — наверное, один из самых больших страхов родителя, а Эрик буквально ходил по лезвию ножа, достаточно было любого небольшого ветерка, чтобы он сорвался и провалился в пропасть. — Я так благодарна Вам, мистер Ольсен, — продолжала плакать Манфьолетти, уже не скрывая своих слёз. — Когда он родился, маленький, недоношенный, когда врачи говорили, что он вряд ли доживёт до годика, я так боялась за него. Когда он в детстве боялся всех людей вокруг, шугался громких звуков, не хотел общаться со сверстниками, вёл себя иногда отлично от других людей, я так боялась за него. Я так за него боялась, когда доктора поставили ему латентную шизофрению. — Латентную шизофрению? — удивлённо переспросил художник. Он когда-то слышал про такое заболевание как шизофрения, и, кажется, это было что-то не особо хорошее, но Йоханесс отметил у себя в голове потом спросить у Эльфриды, что значит это странное словосочетание. — Да. Сказали, что это наследственное, от его папы, — тяжело вздохнула Франческа, Йенс неловко погладил её по спине, надеясь успокоить. Наверное, Эрик будет не очень рад, если застанет свою мать в таком состоянии. — В детстве я водила его к врачам, но сейчас его не заставишь, — нервно засмеялась женщина. — Прошу, позаботьтесь о нём. — Конечно, я сделаю всё, чтобы он был счастлив, — пообещал Ольсен.

Ultimo — Piccola Stella

Спустя пару минут послышались голоса Эрика и Анджелль, и Франческа неловко отпрянула от Йоханесса, пытаясь стереть с лица остатки слёз. — Cara mamma*, так как ты не сказала, какое вино хочешь поставить на стол, нам пришлось очень долго выбирать, — произнёс Ричардсон, заходя в комнату. Следом шла его жена, тихонько похихикивая. — Mamma, что случилось? — испуганно спросил Эрик, заметив состояние матери. — Это Йоханесс тебя довёл? — Ричардсон смирил мужчину красноречивым взглядом. — Нет, mio raggio di luce*, мистер Ольсен успокаивал меня, — улыбнулась Франческа, оставив поцелуй на щеке сына, чтобы успокоить его. — Я сама себя довела. — Но зачем, mamma? — взгляд Ричардсона стал таким тревожно-заботливым, что внутри Йоханесса всё сжалось. — Просто я так переживаю за тебя, — вздохнула женщина. — Но всё ведь в порядке. Mamma, ты ведь так хотела, чтобы я пригласил Йоханесса. И я позвал его ради тебя. Зачем ты плачешь? Видишь же, я теперь не один, — тихо говорил Эрик, всматриваясь в лицо матери. У Ольсена это вызывало одновременно грусть и улыбку. Франческа так сильно заботилась о своём сыне, вероятно, он был её самой большой любовью после смерти мужа, а Ричардсон, в благодарность, кажется, делал всё возможное ради своей матери. — Ты так хотела, чтобы я больше не был один, — продолжил говорить гангстер. — Так почему ты плачешь, когда я привожу к тебе mio uomo*? — Semplicemente non credo a quello che sta succedendo. Non capisco se sto dormendo adesso o se sono sveglio. Ho sognato così tanto che saresti stato felice, Eric. Non posso credere che mio figlio stia sorridendo di nuovo*, — быстро защебетала женщина. — Cara mamma, ti giuro che sei sveglia. Sono veramente felice. Quindi sii felice anche con me, — ласково улыбнулся Эрик. Манфьолетти улыбнулась в ответ и обняла сына, крепко прижимаясь к нему за плечи. Но всё же, женщина продолжала плакать, хотя выглядела уже куда более радостной. — Ну же, мама, хватит плакать. Лазанья стынет, — попыталась поднять настроение Франческе Анджелль, ласково дотронувшись до её плеча. — И правда, mio bella. Мы же с моим ангелом приготовили лазанью. Правда, большая заслуга, конечно, принадлежит Анджелль, — встрепенулась Франческа. — Не правда, — смущённо засмеялась миссис Ричардсон. — Давайте уже сядем за стол? Иначе зачем Эрик так тщательно выбирал вино? Женщины тут же принялись заканчивать сервировку стола, хотя, если честно, он и так был идеальным: хрустальные бокалы, большие тарелки, окаймлённые золотом с большим нарисованным красным маком, резные серебряные вилки, сшитые кем-то белоснежные салфетки с кружевом. Йоханесс растерянно хлопал глазами, пытаясь помочь Франческе или Анджелль, но обе лишь отмахивались, считая себя достаточно самостоятельными. Ольсен, наверное, так и остался бы на месте, если бы Эрик за руку не отвел его к месту возле себя и не усадил бы. — Mamma, хватит бегать, садись на место, — нахмурился Ричардсон, наблюдая за хлопочущей матерью. — Не указывай мне. Сама решу, когда мне садиться, — женщина надменно вздернула носик, поднимая большую тарелку с лазаньей. Йоханесс невольно улыбнулся, теперь прекрасно понимая, что между Франческой и Эриком всё же куда больше общего, чем может показаться изначально. — Итак, мистер Ольсен, знакомьтесь: лазанья! По нашему семейному рецепту, мою маму научила готовить её бабушка, а её — прабабушка, — широко улыбаясь, гордо произнесла Манфьолетти, выкладывая кусок лазаньи на тарелку Йоханесса. Ольсен невольно перевёл взгляд на сидящего рядом Эрика, который чему-то необоснованно ухмылялся и смотрел на мать. — Пыталась как-то научить готовить лазанью Эрика, когда он был ещё юношей, но Эрик притворился, что не понимает, как тереть сыр на тёрке. Ольсен тихо засмеялся, заметив, что Анджелль улыбается тоже. Ричардсону же, кажется, это не особо понравилось. — Мама! — Ну что такое? Мистер Ольсен, Вы представляете? Он чуть ли не в семь лет умел решать логарифмы, но думал, что я поведусь на эту глупую ложь! Тогда я притворилась, что поверила. Решила, что больше не буду доставать его с готовкой. — Мама, хватит, — Эрик сложил руки на груди и недовольным взглядом испепелял Франческу. — Ну что? Ты столько лет лишал меня возможности опозорить тебя перед кем-то, перед кем ты очень боишься опозориться, — Манфьолетти подмигнула Йенсу. — У любой матери есть такая потребность. Эрик ничего не ответил, но было заметно, что ответ Франчески ему не особо понравился. Женщина тихо хихикнула и подошла к сыну, теперь накладывая лазанью ему. — Теперь без лактозы, дорогой. А Вы знали, мистер Ол- — Мама, пожалуйста, — тихо произнёс Ричардсон, глядя матери прямо в глаза. — Не затыкай меня! — встрепенулась Франческа. — Мисс Манфьолетти была в большом восторге, когда Эрик сказал, что привезёт Вас, — тихо произнесла сидящая по правую руку от Йоханесса Анджелль, пока Ричардсон с матерью обменивались любезностями. — Она очень переживала, что может не понравится Вам. — Но она очаровательная, — также шёпотом ответил Ольсен, чувствуя себя максимально неловко, потому что вообще не знал, как себя вести с женой Эрика. — Они с Эриком очень похожи. Уверена, что вы подружитесь, — хихикнула Анджелль. Только вот с Анджелль Йоханесс дружить не особо хотел, поэтому не совсем понимал, зачем она пыталась вести себя дружелюбно и зачем заводила разговор. Впрочем, этой дурацкой беседе не было суждено состояться, потому что Франческа скомандовала Эрику открыть бутылку вина и разлить его по бокалам. Ричардсон был похож на бунтующего подростка, который с большой неохотой выполнял все просьбы Манфьолетти. Наблюдать за этим было достаточно забавно, учитывая то, что Эрик — дон. — Figlio*, — произнесла Франческа, сжав в руках хрустальный бокал. Эрик поднял на неё глаза. — Ты мой солнечный лучик, ты папин ноябрьский цветочек, — с глаз женщины начали течь слёзы, и Ричардсон почти тут же сорвался со своего места, чтобы подойти к матери. — Нет, всё в порядке. Сиди на месте, — заверила Манфьолетти. — Просто я так переживала за тебя. Я не могла спать ночами. Никто не может представить, как больно видеть, как твой сын пытается уничтожить себя. По спине Ольсена побежали мурашки. Он чувствовал себя здесь лишним, потому что, очевидно, все эти слова должны были быть произнесены Франческой лично Эрику. Ричардсон же вмиг помрачнел, пустыми глазами смотря куда-то вперед себя. Йоханесс осторожно нашёл его руку под столом и сжал её. — Perdonami mamma*, — прошептал Эрик, как только почувствовал прикосновение Йенса. — Не извиняйся, милый. То, что с тобой произошло — ужасно. Но то, что ты всё ещё здесь, со мной — это самое настоящее чудо. Я так рада, мистер Ольсен, что мой сын нашёл Вас. Мы плохо знаем друг друга, но я чувствую, что Вы его спасёте. Обещайте, что Вы его спасёте. — Я обещаю, — искренне ответил Ольсен. — Мама, отстань от Йенса, — неловко засмеялся Эрик. — Ты обещала, что не будешь его трогать. — Не указывай мне! Ах, о чём это я? Прошу, любите и берегите друг друга! — воскликнула Франческа, после чего залпом выпила бокал вина. — Oh Signore Dio*, — обречённо вздохнул Ричардсон, положив голову на руки и переведя смущённый взгляд на Ольсена. Йоханесс постарался улыбнуться. В целом же, Франческа действительно оказалось достаточно милой, если не считать того, что через пару бокалов она стала значительно активнее и разговорчивее, постоянно рассказывая какие-то странные истории. Анджелль всегда задорно смеялась, а Эрик сидел на своём стуле, сложив ногу на ногу, и хмуро смотрел на мать. Его бокал был почти полным. — Когда ему было три годи-ик-ка, они с папой написали стишок. Я до сих пор его храню. Стишок про птичку. Ему в детстве так нравились птички, Йоханесс, Вы не представляете, — пьяно рассказывала Франческа со слезами на глазах. — Он сам был как птичка, маленький, кудрявенький, в ярко-оранжевом комбинезончике. Ричардсон лишь тяжело вздохнул. — У него были такие хорошенькие кудряшки! А когда он решил отращивать волосы, они пропали, — грустно пожаловалась Манфьолетти, глядя прямо в глаза Йоханессу. — Сам решил? — Ой, ну конечно сам! Его невозможно было заставить что-то делать. Если он что-то решил, он обязательно это сделает, — засмеялась Франческа. — И вот в тринадцать лет он сказал, что будет отращивать волосы, потому что у всех мальчиков короткие волосы. Его дразнили в школе девчонкой, и он решил, что на зло им хочет стать ещё больше похожим на девчонку, — хихикала женщина. — Вообще-то это было не совсем так, — обиженно фыркнул Эрик. — Мне не нравилось, что они по каким-то там внешним признакам решали, кто я, мальчик или девочка. Мне хотелось их запутать. — Вот видите, Йоханесс! — воскликнула Франческа. — Вы видите, какой он? Попробуйте слово против сказать — всё! Расстрел! — женщина засмеялась. — Дорогой, давай уложим маму спать? — тихо спросила Анджелль. — С удовольствием, — хмыкнул Эрик. На некоторое время Йоханесс снова остался один в гостиной, пока Ричардсоны провожали Франческу до комнаты и пытались уговорить её лечь спать. Обратно Эрик вернулся один, чтобы провести Ольсена в комнату, где им предстояло переночевать.

Holly Humberstone — Fake Plastic Trees

Комната, в которой раньше жил Эрик, была совсем не такой, какой её ожидал увидеть Йоханесс. Вероятно, дело в том, что ночевал, учился и любил здесь не взрослый состоятельный мужчина, а бунтующий подросток с пылким сердцем. Ольсену сразу бросилось в глаза то, что комната была куда темнее, чем все остальные. Виноваты в этом, вероятно, были тёмно-серные однотонные обои и фиолетовые плотные шторы. Если бы Ольсену дали возможность попытаться составить психологический портрет человека, который здесь жил, то он был назвал его очень начитанным, стремящимся к знаниям, потому что на стенах было огромное количество полок с книгами, учитывая то, что здесь и не без того находится огромный книжный шкаф. Произведения там были самыми разными, начиная от классических шедевров разных стран, заканчивая тяжёлыми и потрёпанными учебниками по химии и физике. Судя по тому, в каком были состоянии книги со знаниями, их читать Эрик любил больше всего. На обоях висели различные вырезки из журналов, гербарий в рамочках, сухие цветы и рисунки. У большого окна стоял массивный письменный стол, заваленный тетрадями, книжками и канцелярскими принадлежностями. Эта комната явно выделялась своим хаосом от остальных идеально чистых комнат. Видимо, Франческа по каким-то причинам не могла навести здесь порядок. На прикроватном столике вновь стояла фотография совсем юного Эрика рядом с другим молодым человеком. Вероятно, опять Энтони. Нельсон не казался Йоханессу каким-то удивительно прекрасным или необычным человеком. Он явно был старше Ричардсона. У него были массивные челюсти, большой подбородок, маленькие глаза, густые брови, волнистые волосы, завязанные в небрежный куколь и спадающие до подбородка. Он улыбался, чуть прищурившись и обнажив свои не самые прямые зубы. Лицо Энтони было усыпано неодинаковыми по форме и весьма громоздкими веснушками, щёки его украшала небрежная щетина, под носом — едва заметные усы. Эрик рядом с ним, ещё совсем юный и ещё не встретившийся нос к носу со всеми мучительными событиями будущей жизни, был похож на только расцветающую нежную альстромерию. Энтони же — обычный бедный мальчишка в растянутой рубашке с заплатками, что явно была больше его по размеру, обычный рабочий с руками в мозолях и со сбитыми костяшками. Ольсен искренне не мог понять, почему Ричардсона так сильно зацепил именно этот юноша. — Когда люди первый раз видели Энтони, они всегда спрашивали меня, почему именно он, — хмыкнул Ричардсон, видимо, заметив, куда смотрел Ольсен. — По моим рассказам почему-то его представляют другим. — Я тоже представлял его немного иначе, — честно признался Йоханесс. — Я понимаю. Мы были очень разные с ним, — пожал плечами Эрик. — У него была большая семья, и они снимали крошечную комнату в старом разваливающемся доме на берегу реки. А у меня богатые родственники, я должен был, кажется, крутится возле кого-то ближе к нашей семье по бюджету. Но мой отец, например, тоже был из бедной семьи, — горько заключил гангстер. Ричардсон спихнул в сторону со стола тетрадки и книги, расчищая место, и запрыгнул на него, свесив ноги. — Ты никогда не говорил о своём отце, — произнёс Ольсен, нахмурившись. — Я плохо его помню, — пожал плечами Эрик. — Но, вероятно, его отсутствие в моей жизни стало причиной, почему мне нужно было найти в ком-то его замену, — усмехнулся Ричардсон, отводя взгляд в сторону. — Энтони защищал меня, помогал мне с уроками (пытался, во всяком случае), заставлял меня есть, всегда провожал до дома и ждал, пока меня встретит мать. Он, кажется, и сам решил, что раз у меня не было отца, то он должен встать на его место. И тем самым его смерть для меня стала в два раза болезненней, чем если бы Тони был бы просто моим возлюбленным. Прости, что опять говорю про него, — тяжело вздохнул гангстер, видимо, вспомнив, как сильно ревнует Йоханесс. — Ничего, я сам виноват, — Ольсен осторожно подошёл к Эрику и мягко провел по его щеке. — Мне очень жаль, что это всё произошло с тобой, милый. Но теперь ты не один. — Я знаю, — гангстер попытался улыбнуться. — Хочешь показать или рассказать мне что-нибудь ещё из твоей прошлой жизни, пока мы в твоей комнате? И нельзя сказать, что сердце Ольсена уже перестало болезненно сжиматься всякий раз, когда Эрик говорил об Энтони. Нет, Йоханесс действительно продолжать ревновать. Более того, сейчас и ему самому начинало казаться, что у него с Нельсоном есть что-то общее. Но, может быть, дело было не в погибшем юноше, а в отце Ричардсона, как и сказал гангстер? Он просто был брошенным на произвол судьбы ребёнком, который искал в ком-то защиты. И ведь люди подсознательно начинают доверять тем, кто имеет схожие черты с родным образом. Это было не совсем здорово, и немного пугало Ольсена, но это была часть Ричардсона, часть его разбитого сердца, которого продолжало биться и искать своего счастья. — Я не знаю, что тебе было бы интересно, — нахмурился Эрик, бегая глазами по своей комнате. — Мне интересно всё, что касается тебя, — Ольсен осторожно взял Ричардсона за руку, из-за чего последний невольно вздрогнул. — Ты прочитал все эти книги? — О, некоторые даже несколько раз, — Эрик довольно ухмыльнулся. — Большинство из них на итальянском языке. — Я за всю свою жизнь и половины не прочитал, — засмеялся Йенс. Гангстер смирил его странным взглядом. — На итальянском читать интереснее? — Не знаю, — пожал плечами Ричардсон. — У меня просто не было выбора. Йоханесс поежился, чувствуя, что задел, видимо, не самую приятную для разговора тему. — Мой дед очень тщательно следил за моим обучением. И ему было важно, чтобы я идеально говорил на итальянском, — продолжал говорить совершенно равнодушным голосом Эрик, но его глаза выдавали все настоящие чувства. — Получается, ты хорошо говорить и на американском, и на итальянском? — Да, а ещё немного на испанском, немецком, французском и совсем плохо на японском. — Ты же шутишь? — Йоханесс удивлённо уставился на мафиози, который сидел и улыбался чуть ли не во весь рот. — Нет. Художник покачал головой и подошёл к стене, на которой висели различные картинки и рамочки, принявшись с интересом рассматривать их. Хотелось больше узнать об Эрике хотя бы по каким-то мелочам. Сейчас Йоханесс уже смог рассмотреть разные цитаты, написанные очень красивым и аккуратным подчерком. Ольсен сразу узнал «f», которую так выводил только Эрик. — Хочу напомнить, что мне было пятнадцать, когда я решил испортить эти обои, — усмехнулся Ричардсон. — В этом нет ничего такого, мы все в подростковом возрасте вытворяли какую-то ерунду, — улыбнулся Ольсен, переведя взгляд на гангстера. — Я окна разбивал в школе. — Грубо, — Эрик поёжился. — Чем ты ещё занимался? — Дрался, рисовал, прогуливал школу, курил, пил, — Ольсен растянулся в довольной улыбке, наблюдая за тем, как Ричардсон пялится на него с какими-то неподдающимися описанию эмоциями в глазах. — А я убил человека, когда мне было двенадцать. Улыбка тут же слетела с губ Ольсена. Он уже слышал эти слова, но в виде сплетен, распускаемых разными идиотами, которым нечем заняться. Но услышать подобное из уст самого Эрика было во много раз страшнее. Вероятно, это очень сказалось на неокрепшей психике маленького ребёнка, и Йенс даже не знал, как реагировать на произнесённые слова. — Не утруждай себя, — пожал плечами Эрик, видимо, заметив растерянность Ольсена. — Я знаю, что тебе жаль, что я не заслужил этого, но это то, что было. Я уже почти свыкся с этой мыслью. — Но это ужасно, — прошептал Йоханесс. — Я изначально был рождён исключительно для того, чтобы стать гангстером. Так что, думаю, это было необходимостью. Кажется, Ричардсон как-то упоминал своего дедушку, который раньше являлся Крёстным Отцом. Это он так издевался над своим внуком? — Но ты не обязан им быть, — покачал головой Ольсен. — Святая наивность, — Эрик тихо засмеялся. — Забудь, в этом нет ничего такого. Гангстеры так делают, чтобы приучить своих детей. В этом нет ничего странного или неожиданного. Тогда я был маленьким и пугливым, но сейчас я знаю, что это было необходимо. В комнате ненадолго повисла тишина. Ричардсон продолжал сидеть на столе, болтая ногами и думая о чём-то своем. Йоханесс тоже попробовал переключиться на другие мысли, продолжив рассматривать комнату. Эрик явно не хотел больше затрагивать эту тему, так что и сам художник не хотел лишний раз давить на больное. Эрик, наконец, спрыгнул со стола и принялся разминать ноги. Ольсен снова перевёл взгляд на книжную полку, пытаясь прочитать названия книг, сощурив глаза. Он даже не заметил, в какой именно момент в него прилетела подушка. — Ты чего? — прижав подушку к груди, испуганно спросил Ольсен, испепеляя взглядом уже самого Эрика. — Хватит так бесстыдно рассматривать мои книги и делать у себя в голове какие-то выводы, — усмехнулся Ричардсон, присаживаясь на кровать спиной к художнику. — Я ненавижу психические портреты. — Но сам наверняка составил мой психический портрет, — закатил глаза Ольсен, тоже осторожно присаживаясь на кровать и кладя подушку на место. — Как ты мог так обо мне подумать? — театрально ахнул Ричардсон. На некоторое время повисла тишина. Ольсен не смотрел на гангстера, размышляя о вещах, которые сегодня узнал о нём, но потом невольно перевёл взгляд на Ричардсона и невольно ахнул.

Matt Maeson — Put It on Me

Эрик расстегнул верхнюю пуговицу своей шёлковой чёрной рубашки, переливающейся на свету. Он сидел на краю кровати, выпрямив спину, и, наверное, даже не подозревал, что находится под тщательным присмотром. Йоханесс усмехнулся. Нет, конечно же, Ричардсон знал, что Ольсен не мог оторвать взгляда от его тонких длинных пальцев, украшенных дорогими кольцами, которые с невозмутимой осторожностью и аккуратностью расстёгивали чёрные большие пуговицы. Конечно же, Эрик буквально мог прочесть мысли Йенса, устремлённые сейчас по большей степени на острые выпирающие ключицы и глубокую ярёмную ямку между ними. Казалось бы, Ольсен много раз уже видел Ричардсона обнажённым, но, вероятно, он никогда не научиться держать себя в руках, если увидит бледную кожу, украшенную шрамами. А сейчас, когда их отношения уже стали походить на настоящие, всё в какой-то степени стало ещё хуже. Раньше Ольсен боялся совершить хотя бы одно неловкое движение, дотронуться не до того участка кожи Эрика, чтобы не разозлить или, что ещё хуже, не спугнуть гангстера, но сейчас он точно знал, что Ричардсон целиком и полностью принадлежал ему. От этого темнело в глазах, от этого кружилась голова, от этого дрожали руки, но не от нервов уже, а от неописуемой страсти и горячего желания. Мысль о том, что Ольсен теперь имел полное право и на тело, и на сердце Эрика, сводила с ума и доводила художника буквально до опьянения. Когда худые пальцы расстегнули последнюю пуговицу, Ричардсон распустил хвост и позволил своим длинным светло-русым волосам рассыпаться по острым плечам. Йоханесс боролся с безумным желанием дотронуться до мягких локонов, заправить их за чуть заострённые уши гангстера, но продолжал сидеть на месте, возле бархатных подушек, раскиданные по кровати, терпеливо выжидая. Эрик встряхнул волосами, равномерно распределяя их по ровной спине, а потом пальцами смахнул их с лица и слегка выгнулся при этом. Его рука замерла на ключицах, и, наконец, он повернул голову назад и через плечо бросил невинный взгляд на сидевшего в оцепенении Йоханесса. Аккуратные пальцы гангстера медленно начали стаскивать с острого плеча расстёгнутую шёлковую рубашку. Глаза Ольсена смотрели на Эрика жадно, боясь пропустить хотя бы одно движение Ричардсона. Внутри художника всё сводило, когда в голову закрадывалась мысль о том, что когда-нибудь какой-нибудь такой же глупый мужчина мог также поглощать гангстера взглядом и мечтать оставить красные отметины на его теле. Отчего-то Йоханессу было важно знать, что Ричардсон всегда будет принадлежать только ему. — Ну что ты так смотришь? — прошептал Эрик, слегка наклонив голову в сторону и странно улыбнувшись, чуть прикусив белоснежными идеальными ровными зубами нижнюю губу. Ольсен резко вдохнул в себя воздух и нахмурился. Ричардсон определённо играл с ним в какую-то странную игру, правила к которой знал только гангстер. Определенно Эрику нравилось мучить Йоханесса, безусловно он наслаждался теми особенными взглядами, которые бросал художник на своего возлюбленного. Ричардсон любил внимание, ему нравилось, когда про него говорили, когда его обсуждали, когда распускали различного рода сплетни. Он знал, что каждый человек в городе был наслышан о его «подвигах». Эрик часто ощущал на себе заинтересованные взгляды мужчин и купался в этом внимании. Он любил быть в центре, но, вероятно, больше всего хотел стать для кого-то Центром Вселенной. И стал. Для кого-то, кто сейчас сидел на бежевых простынях в комнате, где жил Эрик, будучи ребёнком, прижимал к груди колени и заворожённо смотрел на гангстера. Ольсен знал, что хотел услышать Ричардсон в ответ. Ему нужно было в миллионный раз убедиться в том, что художник никогда не видел никого прекраснее, никогда не хотел с таким безумным трепетом оберегать кого-то, никогда не любил никого так сильно, никогда не желал кого-то до бешенного сердцебиения и странной дрожи, распространяющейся по телу. Он был готов наброситься на Эрика прямо сейчас, чтобы стащить с него одежду и в очередной раз завладеть его телом и режущей болью врезаться в сердце. — Ты совершенство, — также тихо ответил Ольсен, не имея возможности сопротивляться обаянию гангстера. — На тебя трудно не смотреть. Ричардсон хрипло засмеялся, после чего его нежные тонкие руки с ключиц медленно опустились сначала на рельефную грудь, проведя по длинному шраму, пересекающему её, потом на впалый живот, очерчивая каждую неровность кожи, опускаясь всё ниже и ниже. Внутри Йоханесса разгорался какой-то необыкновенных размеров пожар, дыхание и сердцебиение участились в несколько раз, по коже бегали мурашки. В голове был лишь Эрик, его плавные движения, ровная спина, острые плечи, худой живот, длинные волосы и пухлые красные губы. У художника было много женщин, в которых он искал свою Музу, но только Ричардсон вызывал у него такие безумные эмоции, одновременно похожие на подходящий к извержению вулкан и на период расцветания нежной розы, которого так долго ждали. Ричардсон забрался с ногами на кровать и медленно приблизился к Ольсену, опаляя горячим дыханием его губы, но не целуя их. Йоханесс больно сжал тонкое запястье Эрика одной рукой, а другой прижался пальцами к задней поверхности шеи гангстера, после чего резко потянул на себя Ричардсона и поцеловал. — Играешь со мной? — с усмешкой спросил Йоханесс, разорвав поцелуй. — Просто хотел проверить, как долго ты сможешь продержаться, — хмыкнул Эрик. Ольсен оттолкнул гангстера, так, что последний упал на кровать на спину, после чего навис над Эриком сверху и снова поцеловал. Ричардсон положил руки на щёки художника, осторожно поглаживая их, а Ольсен скользил ладонями по торсу гангстера, пытаясь приласкать каждую клеточку. Он надавливал пальцами на шею и живот Ричардсона, чуть сжимал его розовато-пунцовые соски и чувствовал, как Эрик отзывается на эти прикосновения, сильнее прижимаясь к художнику. Йоханесс отпрянул от рубинового рта Эрика, оценив гангстера возбуждённым взглядом. Внутри всё сжималось и скручивалось от безумной близости, от того, каким Ричардсон был неземным и волшебным. Эрик тяжело вздохнул, отвечая Йенсу таким томным взглядом, что Ольсен чувствовал себя бешенным псом, сидящим на цепи и готовым в любую минуту вырвать эту цепь с корнем. Ольсен стащил с себя пиджак, отбрасывая его в сторону, и вновь впился в желанные губы страстным поцелуем. Эрик потянулся пальцами к воротнику Йенса и принялся расстёгивать пуговицы его рубашки, после чего стянул её с широких плеч художника, лаская тонкими пальцами оливковую кожу и прижимая к себе Йоханесса за спину ближе. Ольсен вновь отпрянул от влажных покрасневших губ, покрывая щёки, скулы и шею гангстера мокрыми поцелуями.

Sofia Karlberg — Crazy in Love

— Ты мой, — между поцелуями шептал художник, едва касаясь своими губами к мочке уха Эрика. — Скажи, что ты мой, скажи, что больше никто не смеет трогать до тебя. — Да, я твой, — почти простонал Ричардсон, сжимая плечи художника. Йоханесс губами ласкал шею гангстера, в каждый поцелуй вкладывая всё больше и больше настойчивости. Ольсен знал, что нравилось его гангстеру и пытался доставить ему столько наслаждения, сколько никто и никогда не дарил до художника Эрику. Художник хотел закрыть собой всё прошлое Ричардсона, и в том числе всех его многочисленных мужчин, включая даже, может быть, Энтони. Он не знал, отчего стал таким ревнивым, но, быть может, Йенсу тоже хотелось стать для гангстера самым важным человеком в мире? Ольсен прикусил нежную кожу Ричардсона, и услышал сладкий стон, который только раздразнил его и сподвигнул припасть к шее гангстера, усыпая её не только укусами, но и яркими бутонами. Эрик не сопротивлялся, он, кажется, был совсем не против, поэтому Йенс продолжал ставить засосы, чувствуя в этом какую-то жизненно важную необходимость. Если они не могут заявить всем о своих отношениях, то пускай другие знают хотя бы то, что Ричардсон уже кому-то принадлежит. Алые цветы расцветали на мраморной шее, и у Ольсена перехватывало дыхание. Это были кровавые капли, которые выплакала, вымучила одна глубоко страдающая душа. — Я хочу нарисовать тебя обнажённым, — внезапно решил Йоханесс, мягко проведя рукой по гладкой щеке Эрика. — Зачем? — удивлённо спросил гангстер, кажется, действительно не осознавая своей хрупкой неземной красоты. Он чуть приподнялся на локтях, внимательно наблюдая за Ольсеном, смотрящем на него искренним и нежным взглядом. — Ты Искусство, — улыбнулся Йенс. — Ты моя Муза, ты Совершенство. Твои глаза — бирюза бескрайнего океана, твои губы — рубиновые кораллы, твоя кожа — мягкий снег, твои ресницы — лепестки агатовой розы, твои шрамы — цветочные бутоны. Я люблю каждый миллиметр твоего тела. Я люблю твои тонкие запястья, твои острые плечи, твои длинные пальцы. Я люблю твою восхитительную шею, твою грудь, твой живот, твои ноги. Ты так прекрасен, что я не знаю, хватит ли мне красок, чтобы передать твоё очарование. Я хочу скрыть тебя от всех остальных любопытных глаз, потому что ты только моя картина, но и хочу, чтобы все знали, какой ты, высеченный словно из камня, оживший, словно Галатея. Эрик застыл, не шевелясь и даже почти не вдыхая воздух. Сейчас он действительно казался мраморной статуей, лишь лёгкое подёргивание таких же сладких и розовых, словно малина, губ выдавало его. — Тогда ты мой Пигмалион, потому что именно ты делаешь меня таким, — прошептал Ричардсон, после чего накрыл губы художника своими, целуя в этот раз Йоханесса нежно и осторожно, стараясь показать Ольсену то, как сильно разбито его некогда утонувшее во льдах сердце, которое теперь, несмотря на все свои шрамы, продолжало биться, и билось только ради него одного, кровоточа и влюбляясь с каждой секундной ещё сильнее. Ольсен окончательно раздел гангстера, продолжая целовать его холодную шею и покрасневшие губы. Эрик был прекрасен, и Йенсу хотелось до конца жизни любоваться этим идеальным телом, покрывать лаской его изгибы и неровности. Ричардсон сейчас совсем не был похож на дона преступной группировки, и это заставляло чувствовать Йенса себя по-настоящему особенным, он был словно избран, чтобы увидеть это настоящее чудо света. Эрик был таким податливым, он отзывался на каждое прикосновение и разбито вздыхал, стоило Ольсену дотронуться до его самых сокровенных участков кожи. — Перестань так смотреть на меня, — смущённо выдохнул Ричардсон, потянувшись руками к ремню Ольсена. — Я не могу, ты так прекрасен, я так люблю тебя, — прошептал в губы Эрика Йоханесс, после снова оставив мягкий поцелуй. Одежда больше не мешала их непростительной близости. Каждая клеточка тела Йоханесса находила свой отклик в теле Эрика. Но художник не мог позволить себе торопиться, потому что это непростительное сладострастие, волной накрывшее их обоих, имело право растянуться на всю ночь, чтобы восполнить все одинокие месяцы, проведённые вдали друг от друга. Ольсен не хотел спешить, чтобы успеть вдоволь упиться этим смертельным ядом (хотя, вероятно, Йоханессу никогда не будет достаточно). — Я люблю все твои шрамы, каждый твой шрам Искусство, — продолжал шептать Ольсен, целуя трещинки, ранки и неровные полосы на коже Эрика. — Ты мой. — Я твой, — уже по инерции отвечал Ричардсон. — Я люблю тебя. Йоханесс провёл пальцами по бедру Ричардсона, заставляя его приподнять ногу и согнуть в колене. Ольсен прижался губами к губам Эрика, сминая их и надавливая. Тонкие ноги Ричардсона, его роскошные бёдра, выпирающие подвздошные косточки сводили с ума художника. Внутри уже давно завязался тугой узел, и Йоханесс больше не мог мучить ни себя, ни гангстера. Он припал губами к шее Эрика и резко вошёл. — Я люблю тебя, — вновь прошептал Ольсен, прикоснувшись к губам Эрика. Гангстер впился зубами в нижнюю губу Йоханесса, врезался ногтями в спину художника и простонал. — Я люблю тебя, — на выдохе прохрипел Йенс, когда почувствовал, как щёки Эрика становятся мокрыми. — Я… люблю тебя, — простонал Ричардсон в ответ. Каждая мышца тела гангстера была напряжена, но протяжные сладкие стоны говорили о его удовольствии. Ольсен двигался медленно, чтобы дать возможность Эрику привыкнуть, но знал, что гангстеру будет этого мало. — Быстрее, — почти умоляя, попросил Ричардсон. Йоханесс тяжело выдохнул, наращивая темп. Он видел перед собой мягкие податливые губы, усыпанную красными бусами шею и блестящие от эмоции глаза, и уже больше не мог держать себя в руках. Стоны Эрика, низкие и бархатные, пробуждали в художнике всех демонов, которые, возможно, если бы однажды Йоханесс не встретил гангстера, никогда бы и не вылезли наружу. Острые ногти, впившиеся в спину, приносили боль, и Йенс знал, что потом спина будет неприятно жечься, но сейчас было в этом что-то сносящее крышу, совершенно возбуждающее. Эрик был разбит и уничтожен, поражён и свержен, он мог сколько угодно притворяться сильным и властным, но под Йоханессом он становился слабым и покорным. — Я люблю тебя, — прошептал художник, когда Эрик прижал к себе Ольсена, обхватив его бедра своими ногами. — Я люблю тебя, — тихо, словно шелест простынь под их упивающимися друг другом телами, произнёс Йоханесс, когда Ричардсон покусывал шею художника. — Я люблю тебя, — говорил Ольсен, когда Эрик откинул голову на подушки, издавая громкие стоны и тем самым почти признавая своё поражение. — Я твой, — отвечал Ричардсон, царапая спину художника, пытаясь показать Ольсену, что и он принадлежал гангстеру. Кровать скрипела под влюблёнными и очарованными друг другом телами. Они не знали, как судьба распорядиться их жизнями в дальнейшем, но, впрочем, сейчас это было не важно. Сейчас они оба будто бы в первый раз вкушали запретный плод, уже давно зная и понимая друг друга, но будто бы изучая свои тела заново. Ричардсон резко притянул Йоханесса к себе и больно поцеловал его, почувствовав на языке металлический привкус чьей-то крови. Он словно дотронулся мокрыми пальцами до розетки, и теперь всё тело пронзало безумным и безжалостным электрическим током. Эрик ещё сильнее вцепился в спину Ольсена ногтями, наверняка одарив его уже не одной царапиной, и громко и низко простонал. — Й-е-е-нс. — Я люблю тебя, — отозвался художник, целуя скулы гангстера. Из глаз вновь брызнули слёзы, разрушающее чувство распространилось по всему телу, а потом неожиданно резко отпустило. Теперь Ричардсона с головой накрыло сладкой истомой. Йоханесс ощутил безумный прилив желания от этой мокрой и разбитой картины, понимая, что больше не может сдерживаться, и через пару минут опустился рядом с Ричардсоном на бежевые простыни, всё ещё помнящие каждое движение их тел, накрыв их обоих одеялом. Некоторое время они лежали молча. Ольсен пытался успокоить бешенное сердцебиение и не мог перестать улыбаться. Эти блаженные минуты давали такую редкую и нужную возможность на время забыть о всех проблемах и бесконечных разлуках, о невозможности появляться вместе на улице, о страхе быть рассекреченными. Но сказка начинала рассыпаться на части, растворяться в суровой реальности, вновь подули холодные ветра, и Йенс с сожалением вспомнил, что завтра утром вновь вернётся в свой старенький маленький домик с гниющей крышей, а Эрик вновь отправится решать какие-то жестокие гангстерские вопросы. И Ольсен даже не мог знать, когда увидит Ричардсона в следующий раз. — Как ты? — тихо спросил Йоханесс, повернувшись в сторону Эрика.

Ólafur Arnalds, JFDR — Back To The Sky

Остатки радости тут же растворились, когда художник увидел сидящего, опираясь спиной на спинку кровати, Ричардсона, который закрыл ладонями лицо и надавливал пальцами на глаза. — Эй, ты чего? — обеспокоенно спросил Ольсен, не услышав ответа. Он придвинулся к Эрику и приобнял его за плечи, осторожно поглаживая за острые плечи. — Всё так плохо было? Тебе больно? — Нет, — прохрипел Ричардсон, подняв на художника покрасневшие глаза. Внутри Йоханесса всё сжалось. Он никогда не знал, как правильно вести себя с человеком, которому плохо. Особенно если этот человек Эрик, за состояние которого Ольсен переживал безумно сильно. — Ну а что тогда? Счастье моё, что случилось? — Йенс нежно провел рукой по щеке Ричардсона, смахнув назад его непослушные волосы. — Не говори так, — тяжело вздохнул гангстер, отворачивая голову от Ольсена. — Ну что такое? Я переживаю, — Йоханесс рукой заставил Ричардсона вновь повернуть голову на художника. — Твои слова… — грустно прошептал Эрик. — Я тебя обидел? — понуро спросил Ольсен. — Нет, — вновь покачал головой Ричардсон. — Просто я не заслуживаю всего, что ты говоришь. Я не заслуживаю тебя. Ты не мог найти себе кого-то попроще? — каким-то совершенно мрачным голосом произнёс Эрик. — Что ты такое говоришь? — нахмурил брови Йенс. — Ты самый прекрасный человек на планете. Я не боюсь того, что может быть тяжело. Я ждал тебя несколько месяцев. Я не считаю твой характер твоим недостатком. Господи, Эрик, я умереть за тебя готов, — художник потянулся к гангстеру, чтобы обнять его, но Ричардсон отпрянул. Это было больно. Гангстер натянул на себя нижнее белье, накинул на свои плечи рубашку, достал из пиджака пачку сигар и подошёл к окну, попутно закуривая. Ольсен не понимал, что происходит и как правильно вести себя в подобной ситуации, но продолжая терпеливо ждать. — Было глупо пытаться притворяться, словно мы обычная счастливая пара, не так ли? — фыркнул Эрик, делая затяжку. — Если мы будем вести себя так, словно мы несчастливая пара, то я сойду с ума окончательно, — тяжело вздохнул Йоханесс, прижимая к груди колени. — Эрик, почему мы не можем хотя бы притворяться? Почему мы хотя бы друг с другом наедине не можем забыть про все проблемы? — Господи, не зови меня по имени, хотя бы не сейчас, — гангстер провёл по всё ещё пылающему лицу рукой и задержал её на лбу. — Я так не могу. Это разве не обман? — Я никогда не врал тебе, когда говорил, что люблю. Так что нет, это не обман. Внутри Ольсена вновь всё сжималось. Ну почему Ричардсон не мог позволить им быть просто счастливыми, пускай даже недолгий промежуток времени? Он словно боялся этого чувства, словно считал, что не имеет на него права. Гангстер будто бы ненамеренно пытался после каждого порыва радости и любви наказать себя двойным размером тоски и разочарования. — У нас с тобой было ужасное совместное прошлое. Мы не можем так просто наплевать на это, — Ричардсон начинал раздражаться, и Ольсен сжался ещё сильнее. Он не знал, как помощь Эрику. — А разве мы делаем это? — тихо спросил художник. — Ты постоянно винишь себя за него. — Зато у тебя сработали какие-то грёбанные механизмы защиты, — руки Ричардсона начали сильно дрожать, так, что ему сложно стало удержать сигарету, он разгневанно потушил её пальцами и бросил в пепельницу, стоявшую на подоконнике, — и ты либо пытаешься убедить себя в том, что я другой человек, не тот, который… который причинил тебе… боль, либо пытаешься делать вид, что ничего не было. — Ну не правда, — покачал головой Йоханесс. Он пытался говорить как можно спокойнее, стараясь не выдавать собственной дрожи в голосе. — Я помню, кто ты. И я помню, что было. — Правда? Тогда расскажи мне, кто я и что же было, — он резко развернулся на месте и каким-то совершенно нездоровым взглядом посмотрел на художника. Йоханесс понял, что от его слов зависит, вероятно, их будущее. — Ты Эрик Ричардсон, дон мафии, — неуверенно начал Ольсен, не совсем понимая, чего именно ждёт гангстер. — Мило, что ты помнишь моё имя, — раздражённо фыркнул Ричардсон. — Продолжай. Скажи что-нибудь ещё. — Мы познакомились в твоём баре. Вернее, сначала я познакомился с твоей женой, и она сразу мне не понравилась. И из-за этого ты хотел убить меня, — Ольсен невольно улыбнулся, вспоминая первую встречу. — Ты сразу оставил меня безоружным. На самом деле, у меня никогда не было шансов против тебя, я утонул сразу. Всё остальное было вопросом времени. А мне кажется, что мы бы встретились ещё раз при любом исходе событий. — Я ударил тебя в первую нашу встречу. Тебе стоит задуматься о твоих фетишах, — съязвил Эрик. — Перестань, — закатил глаза Ольсен. — После того, как мы встретились во второй раз, я нарисовал тебя. Я не понимал, почему именно тебя, но я сделал это. Ты казался мне странным и пугающим, я начал прислушиваться к сплетням и не понимал, что ты представляешь из себя на самом деле. Многие слухи пугали и вызывали смятение. — Нужно было слушать внимательнее. — Когда ты поцеловал меня, я думал, что потерял голову. Меня никогда, Эрик, никогда не привлекали мужчины. Но ты особенный со всеми твоими странностями и шрамами. Я не понимал, что со мной происходит, но точно знал, что если ты скажешь мне умереть, то я умру. Мои родители были достаточно гомофобны, чтобы моя зарождающаяся симпатия смогла раззадорить меня, чтобы мне захотелось провалиться в омут с головой. Ты дарил мне то счастье, которое я не ощущал никогда, а потом резко забирал от меня всё и причинял мне такую боль, которая казалось мне невыносимой. Но я точно знаю, что все жертвы, которые я принёс, стоят твоей любви. — Кажется, я был слишком наивен, когда решил, что готов выслушать это, — Эрик тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. — Но теперь тебе придется дослушать, — Йенс прикусил нижнюю губу, внимательно наблюдая за гангстером. — Я всегда знал, что ты поступал так со мной не просто так, тебя что-то терзало. Моя влюблённость также наделила меня безумной внимательностью. Совсем скоро я смог сделать выводы о том, что ты не тот человек, каким тебя считает весь город. Я видел, что ты относишься к своей жене с уважением, хотя совершенно не любил её, я видел, что ты боялся за свою дочь, я видел, даже если ты не помнишь этого, как ты страдал, когда напивался. Я давно уже выучил каждый твой шрам, и я знал, что не все ты получил в своих бесконечных драках. Иногда, когда ты смотрел на меня, в твоих глазах можно было прочитать бесконечную боль, и пару раз ты словно сравнивал меня с кем-то, — эти слова давались художнику с безумным трудом, но он давно уже хотел поставить точку в этой печальной истории, чтобы начать расписывать новую страницу жизни, где будет держать за руку своего самого красивого гангстера. — Мы не всегда трахались, когда ты велел привести меня. Я помню, как испугался, когда увидел тебя под дозой. Вот конкретно тот день Ольсен безумно хотел вырвать из памяти. Но он даже не был уверен в том, что Ричардсон не делает так сейчас. — Эрик, мне всё равно, сколько людей ты убил, сколько боли ты мне причинил, сколько раз пытался ранить и задеть меня. Я люблю тебя такого, раненного, хромающего, с шрамами, с болезнями, со страхами, с твоей невыносимой болью. Прошу, не отталкивай меня. Я хочу раздеть твою боль, чтобы тебе стало легче, — почти прошептал Ольсен, опустив глаза в пол. — Я так ненавижу тебя, Йоханесс, — сиплым голосом произнёс Ричардсон. Он едва сдерживался от жалких всхлипов. — Я так долго пытался убить все свои чувства, но потом появился ты! Невыносимый, несносный, — на секунду художнику показалось, что Эрик снова начал раздражаться, но лишь на секунду, — талантливый, красивый, удивительный. — Можешь ненавидеть меня сколько угодно, — Йоханесс вымученно улыбнулся. — Я всё равно люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, идиот, — тихо отозвался Ричардсон, зажигая ещё одну сигарету. — Но почему? Почему ты любишь меня, если я такой невыносимый? — Потому что ты идиот, — попытался отмахнуться Эрик, видимо, не желая развивать эту тему. — Я излил тебе душу, а ты даже не хочешь ответить на простой вопрос, — с нотками обиды в голове отозвался Ольсен. — Прошу, перестань себя вести так, словно ты моя дочь, когда ей было пять, — закатил глаза Эрик, но после заметил щенячий взгляд художника на себе. — Ладно, — он тяжело вздохнул. — Помнишь, я наглотался таблеток, и ты застал меня таким? — Помню, — Йоханесс побледнел, явно не ожидая такого ответа. — Все, кто был до тебя, либо воспользовались бы моим состоянием, либо воспользовались бы таблетками на столе. Ты же вытворил что-то неподдающееся описанию. Просто знай, что с того дня смотреть на тебя мне стало ещё тяжелее. * Cara mamma — Дорогая мама; итальянский язык * Mio raggio di luce — Мой лучик света; итальянский язык * Semplicemente non credo a quello che sta succedendo. Non capisco se sto dormendo adesso o se sono sveglio. Ho sognato così tanto che saresti stato felice, Eric. Non posso credere che mio figlio stia sorridendo di nuovo — Я просто не верю в то, что происходит. Не знаю, сплю ли я сейчас или не сплю. Я так мечтала о том, чтобы ты был счастлив, Эрик. Я не могу поверить, что мой сын снова улыбается; итальянский язык * Cara mamma, ti giuro che sei sveglia. Sono veramente felice. Quindi sii felice anche con me — Дорогая мама, клянусь, ты не спишь. Я действительно счастлив. Так что будь счастлива со мной; итальянский язык * Figlio — Сынок; итальянский язык * Perdonami mamma — Прости меня, мама; итальянский язык * Oh Signore Dio — О Господи Боже; итальянский язык

• • •

Lil Peep — Star Shopping

Лекса стояла возле кабинета отца, не решаясь постучаться и зайти. Она ждала весь день, когда папа вернётся. Она видела, что Эрик заходил в кабинет, и не смогла зайти за ним следом. По пятам преследовал страх, что отец оттолкнёт свою дочь, не захочет помогать ей, но Лексе было банально больше не к кому пойти. В голове была самая настоящая каша, а её папа, добрый и любимый папа, всегда защищал свою дочь, поддерживал её и отпугивал глупых мальчишек, которые смеялись над короткими кудряшками девочками. Но это было раньше, когда Лекса ещё находила смысл в том, чтобы идти со своими глупыми проблемами к отцу, тогда, когда она ещё не знала, чем занимается Эрик, когда исчезает на несколько дней. Сейчас их отношения были похожи на раскиданные по комнате осколки стеклянной вазы, безумной дорогой и важной, подаренной очень близким и родным человеком, но которую теперь никто от ощущения горечи потери не пытался даже склеить, боясь, что части могут сойтись не так, как прежде. Иногда Лекса безумно хотела ворваться в кабинет Эрика, запрыгнуть ему на колени (как делала раньше) и обнять его за острые плечи. Ей хотелось рассказывать любимому папе, как прошёл день, как она рисовала своих любимых зверушек, как они с мамой вышивали одежду игрушкам, как молоко для манной каши сбежало из кастрюльки, пока Анджелль говорила с подружкой по телефону, и что отец обязательно слушал каждое слово, пытаясь при этом писать что-то в своём большом чёрном блокноте. Мама говорила, что папа скучает по своей маленькой задире тоже, но Лекса никогда не верила и не решалась поговорить с ним, попытаться собрать и склеить осколки. Она видела, как пытался сделать это сам Эрик, но, порой, даже в глаза своей дочери он не мог посмотреть, всё ещё чувствуя бесконечную вину перед ней. Лекса знала, что папа ненавидит свою работу в первую очередь из-за того, что боится навредить дочке. Ричардсон тяжело вздохнула и слабо постучалась в дверь, надеясь, что отец не услышит, и можно будет с чистой совестью вернуться в комнату, по пути захватив от горя на кухне корзинку пирожков с кремом, которые испекла мама. — Анджелль, дорогая, это ты? — раздалось из кабинета, и сердце Лексы провалилось в пятки. Пути назад уже не было. Да и цель у девочки была великая, благородная. Она очень хотела спасти своего лучшего и единственного друга от рук Молли, которая окончательно запудрила ему мозг. Лекса много раз пыталась поговорить с Оливером, но мальчик, кажется, и сам понимал, что им манипулировали, но страх смерти Молли у него был куда сильнее. Девушка не знала, как правильно вести себя в этой ситуации, ведь и видится теперь с Оливером у нее почти не было возможности. Пожалуй, ради друга она готова вновь вытерпеть то, с какой болью и с каким сожалением на неё будет смотреть собственный отец. Девочка неуверенно открыла дверь и проскользнула внутрь: — Нет, папа, это я. Эрик выронил ручку и ошарашенным взглядом уставился на Лексу, не находя слов. Девушка горько усмехнулась. Она очень давно не заходила в эту комнату, но в ней почти ничего не изменилось. Даже на столе всё ещё стояла старая чёрно-белая фотография, на которой сама юная мисс Ричардсон сидел на плечах у своего отца и широко улыбалась. Почему-то от осознания этого факта стало больно. — Что-то случилось? — тихо спросил Эрик. — Я долго думала, и я не хотела тревожить тебя лишний раз, — неуверенно начала Лекса, с ужасом осознавая, что отец всё ещё смотрел прямо на неё. — Ты не тревожишь меня, солнышко. Я всегда тебе рад, — почти шёпотом ответил гангстер. Девушка подняла глаза на папу, чувствуя, как внутри всё сжималось. — Мой друг, мой лучший и единственный друг… у него большие проблемы, — тяжело вздохнула Лекса. — Присядь на диван, пожалуйста, — Эрик вышел из-за стола и повел дочь к большому кожаному дивану, усаживая на него Лексу и присаживаясь рядом. — Что у него случилось? — Он был очень влюблён в одну девушку, но потом она начала странно себя вести. Она стала запрещать ему общаться со мной, но он всё равно общался, просто в тайне. Понимаешь, мой друг очень ранимый и скромный, и ему трудно постоять за себя, и он изначально не смог дать её отпор, потому что боялся причинить ей боль. А недавно она узнала, что мы общаемся, и… — девушка прервалась, не зная, как описать то, что увидела тогда на руках Молли. — Что случилось, солнышко? — Ричардсон осторожно погладил дочь по голове. Папа дома всегда носил одежду с длинным рукавом, и сначала Лекса даже не обращала на это внимание. Но когда в летние знойные дни мама была в сарафане, девочка в футболке, а Эрик в своих нелепых рубашках, это начало смущать Лексу. Она пыталась спросить его сама несколько раз, но он лишь отмахивался. Потом только девушка увидела, что отец прятал от неё длинные пугающие шрамы, которые длились от самого запястья к локтю. — Она, чтобы удержать его, режет вены, и угрожает ему тем, что убьёт себя, если он её бросит, — резко заключила Лекса, не позволяя себе быть слабой и жалкой. Ричардсон прикусил губу и отвёл взгляд, видимо, задумавшись о произнесённых дочерью словах. Лекса всем сердцем надеялась, что Эрик, а вернее его печальный опыт, поможет спасти из этой неприятной ситуации Оливера. — Твой друг не виноват в поступках его девушки. Он ни в коем случае не может быть ответственен ни за её… порезы, ни за её надуманное желание наложить на себя руки, — мрачно произнёс Эрик, всё ещё размышляя о чём-то. — Я понимаю это, но вот он — нет. — Они твои одноклассники? — зачем-то спросил Ричардсон. — Ну да. — А какие у них имена? — А зачем тебе знать? — фыркнула Лекса. — Будешь собирать на них досье? Лицо Эрика вмиг перестало быть сосредоточенным и стало растерянным и каким-то ужасно печальным, девушка опустила глаза, чувствуя, что не может смотреть на него в таком состоянии. — Я спросил, потому что подумал, что мы можем пойти с этой проблемой к их родителям. Может быть, я или мама знаем их родителей, ведь они твои одноклассники, а мама всегда ходит на родительские собрания в твою школу, — неловко отозвался Ричардсон, пытаясь оправдаться. — Прости, я с горяча ляпнула, — пробубнила себе под нос Лекса. — Оливер Расмуссен и Молли Фостер. — Оливер? — удивлённо переспросил Эрик. — Ну да. Ты ведь знаешь его папу, верно? — сощурившись, спросила Лекса, внимательно уставившись на отца. — Ну… знаю, — неловко улыбнувшись, кивнул головой Эрик. — Почему ты никогда не говорила, что дружишь с Оливером? Мне было бы во много раз спокойнее. — Ты никогда не спрашивал, — пожала плечами Лекса. — А в том баре ты не с ним ли случайно была? — нахмурился Ричардсон. — Может быть, и с ним, — хмыкнула девушка. — Интересно, а его отец в курсе? — Не знаю, — Лекса хитро улыбнулась. — Ты хочешь рассказать мистеру Ольсену про Молли? — Я считаю, что это было бы правильно, — кивнул головой Эрик. — Я не думаю, что он знает об этом. Подростки редко посвящают родителей в свои проблемы, — девочке показалось, что Ричардсон сказал это с укором, но отец даже не посмотрел на дочь. — Ещё я думаю, что было бы правильно встретиться с мамой Молли. Я вечером спрошу у Анджелль про неё. Девочке определённо нужна помощь, ей нужно, чтобы её близкие поддержали её, помогли ей. — Если ты поедешь к мистеру Ольсену, чтобы сообщить о приключениях его сына, то я поеду с тобой, — твёрдо произнесла Лекса. — Зачем? — как-то слишком испуганно спросил Эрик. — Потому что я его лучшая подруга, пап. К тому же, я осведомлена о ситуации куда лучше, чем ты. — Ладно, — неуверенно ответил Ричардсон. Девушке было трудно скрыть улыбку, несмотря на трагичность всей ситуации, она была безумна рада тому, что всё ещё может рассчитывать на отца и на его помощь, что он всё ещё её папа, готовый помочь дочери в любой беде. — Солнышко, ты молодец, что сразу пришла ко мне, пока не стало поздно, — тихо произнёс Эрик. — Спасибо, пап, — ответила девушка, имея ввиду благодарность далеко не за комплимент.

• • •

Melanie Martinex — Dead to Me

На следующее утро Эрик сам разбудил Лексу и велел ей собираться, потому что скоро они поедут к отцу Оливера. Ричардсон чувствовала себя очень хорошо, потому что совсем скоро эта глупая история с Молли, наконец, закончится, и потому что сейчас девочка ощущала присутствие отца в своей жизни максимально сильно. Пускай их свели не самые хорошие вещи, но Лекса в любом случае была рада. Йоханесс их встретил с очень хмурым выражением лица, болезненной бледностью и мешками под сонными глазами. Лекса заметила, как и её отец вмиг стал очень встревоженным и нервным. Девочка помнила все истории Оливера про его папу и точно знала, что у Ольсена было безумно много проблем. Но сейчас Лекса увидела и то, что Йоханесс очень переживал за своего сына. — Я послал его в магазин за хлебом до того, как вы пришли, — мрачно оповестил Ольсен, провожая гостей в гостиную и предлагая им присесть. Девушка плюхнулась на кресло, но от ей глаз не скрылось то, что Эрик, словно по привычке, присел на диван-кровать рядом с Йоханессом. — Он всегда был таким, никогда не мог постоять за себя, — растерянно произнёс хозяин дома. — Когда он рассказывал мне про Молли, я подумал, что она неплохая девчонка. Я даже подумать не мог… — Нам повезло, что Лекса его подруга, — попытался подбодрить Эрик очень тёплым голосом. — Ещё не произошло ничего криминального, не нужно так убиваться. Мы поговорим с Оливером, мы поговорим с мамой мисс Фостер. Всё будет хорошо. Йоханесс смирил Ричардсона очень долгим внимательным взглядом, после чего перевёл его на Лексу. — А долго они так «встречаются»? — Меньше, чем полгода. Сначала она вроде как вела себя нормально, но ко мне ревновала всегда. Когда мы с ним немного поругались, она очень обрадовалась, верно подумала, что больше не увидит меня. Наивная, — надменно фыркнула Лекса. — Видимо, её так сильно задело, что мы всё-таки снова стали дружить. — Оливер рассказывал про тебя, — зачем-то произнёс Йоханесс. — Отлично, я один ничего не знал, — фыркнул Эрик. — Плохой из тебя гангстер, — ухмыльнулся Ольсен, на что Ричардсон закатил глаза. Лекса тихо хихикнула. — Странная эта Молли. Пытаться разлучить лучший друзей — плохое дело. Да и как будто бы мальчишка и девчонка действительно не могут быть просто друзьями. — Вот именно! — возмутилась девушка, невольно покраснев, потому что вспомнила один глупый и очень неуместный поцелуй. Из прихожей раздался шум, и Йоханесс тяжело вздохнул, видимо, представляя, какой разговор сейчас предстоит. — Пап, я дома! — крикнул Оливер, заглядывая в гостиную. Заметив неожиданных гостей, он невольно ахнул, испуганно разглядывая то Лексу, то Эрика. — З-здравствуйте. — Сядь, — грубо произнёс Ольсен. — Не будь таким резким, — тихо произнёс Ричардсон. — Сядь, пожалуйста, — уже более ласково попросил Йоханесс. Оливер выглядел крайне испуганно, совершенно не понимая, что происходит. Хотя, вероятно, он догадывался, что Лекса здесь взялась не просто так. Не могла она ни с того ни с сего взять и притащить своего отца. Мальчик на ватных ногах добрался до второго кресла и осторожно сел на него. — Оливер, мне рассказали про Молли, — тоскливо произнёс Ольсен. — Прости, я решила, что так будет лучше, — прошептала Лекса. Расмуссен побледнел ещё сильнее. Неужели его сейчас будут ругать? Йоханессу, кажется, нравилась Молли, когда он рассказывал про неё. Или Лекса рассказала о шрамах девочки и теперь отец будут говорить о том, как сильно разочарован в своем сыне, раз довёл маленького цветущего и когда-то радостного ребёнка до желания умереть? Но Олли и так чувствовал себя безмерно виноватым! — Пап, п-прости, я всё исправлю, я н-не з-знал, я х-хочу ей п-помочь, м-м-мне очень стыдно, — жалобно пролепетал Расмуссен, опустив глаза в пол. — Бедный ребёнок, — тяжело вздохнул Эрик. Мистер Ричардсон тоже разочаровался в Оливере, и теперь считает его плохим? — Никто не собирался ругать тебя или обвинять, — немного удивлённо отозвался Ольсен. — Ты не обязан спасать Молли. Более того, ты не виноват в том, что она там творит. Как думаешь, здоровый человек будет резать себя? — Н-не зн-н-наю. — Не будет, Оливер, — резко начал говорить Эрик. Его лицо исказилось в страдальческих эмоциях. — Твоей подружке нужна помощь родителей и хорошего психолога. Ты в этой ситуации лишь жертва. Ты не обязан встречаться с девочкой, которая силой и манипуляциями пытается заставить тебя быть с ней. Тут не может быть никакой любви, когда тебя буквально держат на цепи, угрожая самоубийством. Более того, в здоровых нормальных отношениях никто не должен запрещать тебе общаться с твоими друзьями. — Я так и хотел сказать, — проворчал Ольсен, внимательно наблюдая за сыном. — А я и так говорила тебе это много раз, но ты не слушал! — воскликнула Лекса. Оливер огромными неверующими глазами смотрел по очереди на всех присутствующих в комнате. Так трудно было принять то, что все эти люди сейчас были здесь не для того, чтобы отругать Расмуссена, а чтобы помочь ему. Юноша прекрасно помнил, какие сложные у Лексы были отношения с её собственным отцом, но она всё равно подошла к нему, чтобы попросить помочь Оливеру, не побоялась рассказать, кто является её другом. Отец, кажущийся всегда немного отдалённым и раздражительным, сейчас смотрел на сына с беспокойством и тревогой. Да даже мистер Ричардсон, кажется, очень переживал за Оливера, хотя его отношения с Йоханессом не делали его обязанным переживать ещё и за его сына. — Я собираюсь прямо сегодня поговорить с мамашей этой непутёвой девчонки, а ты пообещай, что больше не позволишь ей дурить себя и расстанешься ней, — твёрдо произнёс Ольсен. — А если… если она правда… — промямлил Оливер. — Олли, послушай, — Эрик подошёл к Расмуссену и погладил его по волосам. — Даже если эта девочка захочет сделать это с собой, то это будет не твоя вина. Это будет её осознанное решение. Ты не должен винить себя в несчастьях других людей, тебе в первую очередь нужно позаботиться о себе. Эта девочка манипулировала тобой, она запрещала общаться тебе с тем, кто тебе дорог, она следила за тобой, она не давала тебе быть самим собой, — тихим спокойным голосом говорил Ричардсон. — Но будь уверен, она ничего с собой не сделает. Йоханесс поговорит с её мамой, и её мама окажет ей нужную поддержку и помощь. Мы порекомендуем миссис Фостер хорошего психотерапевта. Всё будет в порядке. — Спасибо, — неуверенно ответил Расмуссен. Лекса широко улыбалась, наблюдая за тем, как её грустный в последнее время друг буквально расцветал на глазах. Абьюзивные отношения действительно разбивали человека, превращали его в пустую тень. Йоханесс тоже улыбнулся, видимо, наконец, успокоившись, спустя целую бессонную ночь. Эрик почему-то очень тёплым взглядом смотрел на Ольсена, но девочка решила не акцентировать на этом внимания. В конце концов, Лекса была безмерно благодаря своему отцу, ведь если бы не его неравнодушие, то неизвестно, как бы могла закончиться эта история. Когда, наконец, они оба вернулись домой, девочка без слов подошла к Эрику и крепко обняла его, пытаясь показать папе, как сильно любит его, несмотря на все разногласия, ссоры и его бесконечные тупые наказания.

• • •