Под властью отчаяния. Часть 2: Катарсис

Слэш
R
Завершён
8
Пэйринг и персонажи:
Размер:
223 страницы, 12 частей
Описание:
«…они называли меня Дьяволом прямо в лицо, а я улыбался им в ответ, наверное, одной из самых гадких своих улыбок.
Мне было смешно, потому что я вспоминал гадкие сплетни, в которых маленький внук дона всегда был лишь жалким подобием слабой девчонки.
Как Вы прокомментируете это, мистер Смит? Двадцать пять лет назад Вы таскали меня по полу за волосы, а теперь я скальпелем срезаю Вашу кожу. Почему же Вы кричите? Вам больно? Как странно…»
Посвящение:
Моему любимому гангстеру, его художнику и всем, кто читает эту работу.
Примечания автора:
«…они называли меня Дьяволом прямо в лицо, а я улыбался им в ответ, наверное, одной из самых гадких своих улыбок. Они обходили меня стороной и резко сворачивали в другую сторону, когда замечали меня вдалеке. Они кричали, что я змей-искуситель, раз столько людей всё равно дорожат своим званием гангстера и разрывают свои сердца на куски за «Нацию розы».
Мне было смешно, потому что я вспоминал их надменные ухмылки при виде меня и гадкие сплетни, в которых маленький внук дона всегда был лишь жалким подобием слабой девчонки. Они говорили, что у меня нет шансов ни на что.
Как Вы прокомментируете это, мистер Смит? Двадцать пять лет назад Вы таскали меня по полу за волосы, а теперь я скальпелем срезаю Вашу кожу. Почему же Вы кричите? Вам больно? Как странно…»

• • •

Катарсис — нравственное очищение в результате душевного потрясения или перенесённого страдания.
Ссылка на первую часть: https://ficbook.net/readfic/7421633
Трейлер к работе: https://www.youtube.com/watch?v=6w6oYGp41H0
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
8 Нравится 2 Отзывы 2 В сборник Скачать

Глава 10. Не умирать молодым

Настройки текста
Примечания:
Плэйлист к главе:

Apparat — Goodbye
Mt. Wolf — Bohema
Tom Odell — I know
Lana Del Ray — Love
Kehlani — Gangsta
Tom Odell — Another Love
Emily Jane White — Hands
Vera Sola — Loving, Loving

Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей, У всех золотых знамён, у всех мечей, Я ключи закину и псов прогоню с крыльца — Оттого, что в земной ночи я вернее пса.

«…ты обнажил меня, вскрыл все мои секреты и тайны, выпустил моё сердце из вечной темницы, вновь научил меня любить. И если понадобится, я готов умереть, чтобы защитить тебя. Если когда-нибудь ты найдёшь этот дневник, то знай — мой свет, мои звёзды, моя Луна, моя жизнь, я люблю тебя до бесконечности…»

• • •

Apparat — Goodbye

Руки на шее крепко надавливали на тонкую бледную кожу всё сильнее и сильнее, но, несмотря ни на что, они были крайне нежными и заботливыми. Они словно безумно любили дрожащее подвластное им тело, словно хотели сломать его, при этом доставив дичайшее удовольствие. По коже бегали мурашки, из глаз лились слёзы. Она задыхалась, предчувствуя свою смерть, безусловно, заслуженную. Она предательница, она Иуда. Если её Тёмный Повелитель сейчас ещё не догадался об этом, то совсем скоро узнает, и тогда смерть её будет неизбежно болезненной и жестокой. Лучше умереть от удушья от этих нежных великодушных рук, чем, умирая, столкнуться с его ледяным взглядом, не осуждающим и не безумным, а разочарованным. Цинния резко села на кровати, пытаясь отдышаться. Она жадно хватала ртом воздух и одновременно плакала. В последнее время кошмары буквально преследовали её по пятам. Женщине постоянно казалось, что за ней кто-то наблюдает, а сейчас это чувство будто бы обострилось. Она подорвалась с кровати и спешно включила свет, оглядываясь по сторонам и пытаясь увидеть своего наблюдателя. Цинния распахнула шкаф, заглянула под кровать, выглянула в окно, забежала в ванную — никого. Её наблюдатель был крайне умен и противоречив. Он смотрел издалека, но всегда был близко. Её дом был большим и роскошным, и, безусловно, это всегда радовало женщину. Она чувствовала себя настоящей королевой, разодетой шелками и драгоценными камнями. Но сейчас от осознания величия своего дома внутри всё только сжималось, ведь сейчас у её наблюдателя было так много мест, чтобы спрятаться и остаться незамеченным. Он вполне мог бы разбить окно и при этом остаться незамеченным. Цинния ощущала его холодное присутствие, она была уверена, что в доме, помимо неё, есть кто-то ещё. Женщина заперла дверь в спальню, занавесила шторы и схватилась за телефонную трубку, пытаясь набрать Эрика, но тот, как на зло, не отвечал, оставив свою милую подругу умирать в страхе и одиночестве. За дверью спальни послышались неспешные и очень размеренные шаги. Бейли сжалась в кровать, снова и снова набирая Ричардсона. Быть может, это он и стоит сейчас за дверью? Быть может, он всё узнал и пришёл отобрать жизнь Циннии в отместку за то, что она собственноручно сломала две другие? Она с самого начала знала, что её Король рано или поздно узнает обо всём. Он никогда не сможет простить женщину, но он сделает всё, чтобы причинить ей безумную боль. Раздался тихий стук в дверь, она продолжала сидеть на кровати и плакать. Смерть была уже неизбежной, она чувствовала каждой клеткой тела приближение конца. Цинния виновата, и она должна поплатиться за содеянное. — Кис-кис-кис, — раздался шёпот за дверью. — Милая, почему ты прячешься от меня? Лицо Бейли осветилось в радостной улыбке. Это был Кристиан, чего она, дурная, сидит тут и трясётся? Это никакой не маньяк, это её гангстер! Пускай он будет пьян, пускай он будет зол, пускай в очередной раз повалит её на кровать, чтобы вперемешку со стонами вновь случайно обозвать Эриком. Главное то, что Кристиан защитит женщину. Цинния побежала к двери и открыла старый, чуть заржавевший замочек, тут же бросаясь в объятия к пришедшему мужчине. — Ну чего ты? — мягко спросил Кристиан. — Ты вся дрожишь, бедная. Что же тебя так напугало? Что-то в тоне Эдвардса показалось женщине странным и немного пугающим, но, вероятно, это были остатки паранойи после пережитого кошмара. Всё в порядке, она в безопасности, ведь так? — Мне приснился страшный сон, — пожаловалась женщина, ещё крепче прижимаясь к гангстеру. — Что же такого страшного было в этом сне? — Кристиан сжал Циннию за плечи и чуть оттолкнул её, слегка наклонился и внимательно посмотрел в её глаза, пытаясь что-то прочитать в них. — Чьи-то жестокие руки пытались задушить меня, — тяжело вздохнула женщина. — Ты не знаешь чьи? — заинтересованно спросил гангстер. — Нет. Знаю, что это был не Эрик. И я думала о том, что лучше это будут руки этого человека, чем это будет… Эрик. — Неужели ты так боишься нашего Эрика? — усмехнулся Кристиан. — А уверен ли ты в том, что это наш Эрик? — она болезненно нахмурилась, почувствовав, как резко после этих слов изменилось настроение Эдвардса. — Он больше не наш. — Безусловно, ты права, — сквозь зубы прошипел Крис. — Теперь он принадлежит тому безголовому художнику. Но, знаешь, это не даёт нам никого права ненавидеть его или… обвинять в чём-то. Он столько тебе дал, он всегда любил тебя. Оглянись вокруг! Все твои платья, все твои жемчужинки, твои ковры и картины — кто тебе всё это дал? Он ведь наш друг, мы должны принять его выбор, — было видно, что слова давались Эдвардсу безумно тяжело. Цинния горько усмехнулась. Она слишком давно знала и Эрика, и Кристиана, и с точностью могла сказать, что гангстер сейчас пытался убедить в этом далеко не свою подругу, а самого себя. Женщина также знала и тот секрет, что хранил глубоко в своём прогнившем сердце Эдвардс, скрывая его от посторонних глаз. Он никогда бы не смог так просто отпустить Эрика и позволить ему попасть в чужие руки. — Почему мы должны позволить ему оставить нас ради этого художника, раз он наш друг? Один раз другой художник уже чуть было не лишил нас нашего Эрика. Ты снова хочешь перебинтовывать его кровоточащие шрамы на запястьях? — Потому что, Цинния, — выражение лица Кристиана вмиг стало очень жестоким, он резко прижал женщину к стене, разъедая её кожу своим безумным взглядом, — мы приносим ему вреда больше, чем счастья. Особенно ты. Женщина вжалась в стену, пытаясь слиться с тёмно-зелёной краской. Он знал. Он всё знал. Его знание электризовало воздух в комнате, проникало под кожу к Циннии и прожигало её внутренности, оно обволакивало женщину со всех сторон и медленно пожирало. — Ты думала, что сможешь скрыть это он него. Ты права, потому что сейчас он увлечен тем, что разгребает то дерьмо, что ты ему так старательно подложила. Ты, конечно, не знала, к чему приведет твой идиотский поступок. Ты просто хотела его позлить, привлечь его внимание. Ты возомнила себя несчастной жертвой, тебе так хотелось, чтобы твой любимый папочка спас тебя, чтобы он снова возвёл тебя на трон и завалил огромным количеством драгоценностей. Ты, конечно, не могла догадаться о том, что твой поступок приведет к сомнениям в нём среди мафии. — Я не знала, правда, — с глаз женщины полились слёзы, она потянула руку к лицу, чтобы вытереть мокрые дорожки, но Кристиан резко прижал её запястье к стене. — Я знаю, — гангстер широко улыбнулся. — Будь на моём месте Эрик, он бы простил тебя. Лишил тебя всех своих подарков, но простил бы. Ты просто глупая женщина, захлебнувшаяся в своей ревности. Что такого? Но Эрик прямо сейчас не спит третью ночь подряд, сжигая все документы, все улики, которые могли бы разрушить, моя дорогая, далеко не одну жизнь. Цинния всё сильнее пыталась сжаться в стену, сожалея о том, что прямо сейчас не может уменьшиться до размеров молекулы. Кристиан был безумно зол, она помнила этот его взгляд. — Я клялся ему, что буду защищать его, — сквозь зубы проскрипел мужчина. — Но не смог уберечь от твоего пагубного влияния, дрянь! — он прижал свою большую руку к её тонкой шее. — Говоришь, во сне тебя хотели задушить? Может, мне действительно стоит убить тебя таким образом? — Нет, пожалуйста! — просипела Цинния. — Пожалуйста! Я всегда была рядом с тобой! Я всегда поддерживала тебя, даже тогда, когда он отталкивал тебя ради других людей! Разве я плохо справлялась? Она продолжала рыдать, уже не стесняясь своих слёз, некогда сильная и прекрасная женщина, которую так искренне обожали гангстеры «Нации Розы». Цинния всегда была объектом обожания мужчин, но сама отчего-то нуждалась в тех мафиози, которые никогда не смогли бы её полюбить. — Ты хорошо справлялась, что ты такое говоришь? — голос Кристиана стал очень мягким и нежным, он свободной рукой ласково провёл по её щеке. — Ты была обворожительной подстилкой, а это всё, чего я хотел от тебя. К слову, ты, конечно, не была так же хороша, как был хорош Эрик, но, если сильно напиться, то, в целом, не так уж и плохо. Ты была хорошенькой, пока не стала совать свой маленький надменный носик в дела взрослых. Ты предательница, Цинния. Ты могла предать бы меня, я бы смог это пережить, но ты предала Эрика. К твоему сожалению, я готов за него убить. — Пожалуйста! — продолжала плакать Цинния, пытаясь оторвать от себя окаменевшую у горла руку Кристиана. Он мелко дрожал от ярости, но при этом широко улыбался. — Ты знала, на что идёшь, — покачал головой гангстер. — Мне жаль, Цинния. Мне правда очень жаль. Ты совершила непростительную ошибку, когда решила пустить слух о том, что Эрик — как грубо — любит ложиться под мужчин. Это очень плохо сказалось на его репутации, учитывая то, сколько времени в прошлом он провёл, пытаясь создать образ примерного семьянина. Мне правда искренне жаль. Кристиан отпустил Циннию, и женщина камнем упала на пол, прижимая к посиневшей шее свои холодные руки и продолжая содрогаться от рыданий. Телефон в спальне Бейли начал беспощадно трезвонить. Гангстер лишь покачал головой. — Глупая-глупая Цинния. Ты так надеялась, что твой папочка примчится сюда и спасёт тебя? Жаль, что ты ошиблась. Он резко вытащил из кармана пистолет и приставил холодное дуло ко лбу Циннии. — Твои последние слова. — Эрик!!! Никогда!!! Тебя!!! Не!!! Полюбит!!! — со слезами на глазах, яростно прокричала Цинния. — Он никогда не простит тебя, если ты убьёшь меня. — Я знаю, — улыбнулся Кристиан, после чего выстрелил.

• • •

Mt. Wolf — Bohema

Анджелль тихо насвистывала себе под нос песенку, недавно услышанную по радио, и чуть пританцовывала, осторожно доставая при этом из духовки недавно приготовленные эклеры. Время близилось к ночи, но у Ричардсон не было сна и ни в одном глазу. Она всегда готовила, когда нервничала, и сегодняшний день — не исключение. Больше всего женщина любила вытворять различные сладости, включая пироги, торты, пирожные, пирожки и всё-всё, что она вообще могла себе позволить. Изначально Эрик, крайне заинтересованный увлечением своей жены, сам покупал ей нужные продукты и предметы для готовки, очарованный её мягким мурлыкающим голосом, каким он становится всегда, когда Анджелль чего-то просила. Она же в благодарность всегда угощала мужа какой-нибудь плюшкой, предусмотрительно приготовив её, не используя лактозы. Эрик, несмотря на свою репутацию мучителя и злодея, безумно любил сладкое, и его довольная улыбка и закатанные от наслаждения глаза всегда заставляли Анджелль тихо хихикать. Это были прекрасные времена. В последствии муж стал куда менее заинтересованным, куда менее дружелюбным, куда менее ласковым. Он посвятил себя работе и позволил себе пропадать по ночам. Женщина, конечно, прекрасно знала, что проблема была в гложущем его чувстве вины после того, как дочь узнала частичку правды о своём родном отце и безумно испугалась её. Эрик считал себя отвратительным и больше не мог найти в себе сил заглянуть в кристально-голубые, такие похожие на его собственные, глаза Алексы. Он злился на себя, потому что считал глупцом, раз позволил себе на некоторое время забыть о всех жестоких вещах, которые совершил. Ричардсон был уверен в том, что недостоин счастья. Анджелль любила смотреть старые фотографии и видеть, как маленькая Лекса смеётся, сидя на плечах у Эрика. Так много всего изменилось с тех пор. Женщина знала, что муж всеми силами пытался исправить и своё положение, и положение своей семьи. Она также знала, что в мафии происходило что-то до ужаса неправильное и пугающее, но боялась лезть в дела Эрика. Он на какое-то время показался Анджелль похожим на того счастливого юношу с фотографий в доме Франчески, но прошло это наваждение почти сразу же. — Вкусные эклеры, мам, — раздался довольный голос Лексы. Анджелль широко улыбнулась: девочка так во многом была похожа на своего отца. Дочка жевала эклер, который, незаметно для матери, стащила со стола. Она сосредоточенно дула на пирожное, пытаясь сделать его чуть менее обжигающим, и забавно шипела, перекладывая эклер из одной руки в другую. — Я рада, что тебе нравится, — улыбнулась женщина. — Но сколько раз я тебе говорила не жевать всухомятку? Давай я налью тебе сока? — Не надо, спасибо, — пожала плечами Лекса. — А папа придёт сегодня? Он обещал помочь мне с переводом. Анджелль мягко улыбнулась: в последнее время Эрик явно делал шаги, чтобы наладить отношения со своей дочерью. Он всё ещё редко появлялся дома, но всегда, когда был в родных стенах, первым делом спрашивал у Лексы, как прошёл её день, даже если девочка находилась в своей комнате, которую Ричардсон всегда сторонился, как огня. Только вот основа всех крепких отношений — это доверие, а Эрик никак не мог этого понять, хотя уже обжигался на этом. Он так боялся, что когда-нибудь дочь узнает всю правду, что буквально умолял Анджелль молчать. Жена же его не была согласна с этой точкой зрения, постоянно спорила и упрекала мужа во лжи. Время шло, девочка росла, правда становилась всё очевиднее, а Эрик продолжал себя вести, словно мальчишка, не желающий признавать свою тайную влюбленность в соседку по парте. — Не знаю, дорогая, когда я говорила с ним утром, он сказал, что постарается прийти, — мягко улыбнулась женщина. — Почему он стал так редко появляться дома? — недовольно надула щечки Алекса. — У него… у него какие-то проблемы? Дочь уставилась на Анджелль пытливым взглядом, так, что женщине захотелось сжаться. Глаза её были требовательными и жестокими, но Анджелль не могла, как бы ни хотелось, рассказать всей правды. — Я думаю, он расскажет сам, когда будет готов, — извиняющимся тоном ответила женщина. Лекса недовольно фыркнула, приземляясь на стул и закидывая ноги в шерстяных носочках на стол. — Алекса, ну я же просила так не делать, — тяжело вздохнула Анджелль, но дочь даже не пошевелилась, продолжая обиженно жевать свой эклер. — А я уже миллион раз прошу тебя рассказать, что происходит с папой. Но ты не хочешь. Понятно, очередная забастовка. Лекса была слишком сильно похожа на своего отца, и, несмотря на то, что Анджелль безмерно любила их обоих, иногда очень хотелось ударить чем-то тяжелым и дочь, и мужа. — Sole, если мама просит тебя не класть ноги на стол, то, мне кажется, было бы правильнее всё же этого не делать. В конце концов, ты сейчас жуёшь эклер, который она приготовила. Анджелль резко развернулась и испуганно установилась на вошедшего на кухню мужа. Она точно не слышала, когда он успел открыть дверь, раздеться и прийти сюда. Эрик выглядел безумно уставшим и несколько поникшим, но откуда-то нашёл в себе силы на то, чтобы вымученно улыбнуться. Лекса же тут же слетела со своего места и, радостно крича, повесилась отцу на шею. Мужчина слегка смутился, явно не ожидая такой реакции на своё возвращение, он неловко приобнял дочь. Анджелль же, теперь направив всю свою обиду на мужа, буравила его недовольным взглядом. — Я думаю, нам всем нужно серьёзно поговорить, — твёрдо произнесла женщина, всё ещё прожигая своими светло-голубыми глазами Эрика. Лекса отпустила отца и с интересом уставилась на маму, заметив, что и папа резко поменялся в лице. Они долго смотрели друг на друга, словно пытаясь переиграть друг друга в гляделки. — Почему? — прошептал Эрик. — Потому что мне надоело выслушивать твои очередные оправдания по поводу того, почему мы должны переносить из раза в раз этот разговор, — настаивала на своём Анджелль. Она не умела спорить с мужем и всегда сдавалась после первой его реплики, даже сейчас ей безумно хотелось это сделать, но женщина понимала, что в сокрытии правды больше нет никакого смысла. — О чём вы? — испуганно спросила Алекса. Эрик и Анджелль оба резко перевели взгляд друг с друга на девочку. Мать смотрела с сожалением и жалостью, а у отца, кажется, начал дёргаться глаз. — Давайте присядем на диван? — ласково спросила женщина, пытаясь хоть чуть-чуть сделать обстановку менее напряжённой. Но никто не послушался Анджелль и даже не обратил на её слова никакого внимания, поэтому женщина сама схватила Эрика за руку и повела его к дивану. Лексе же уже ничего не оставалось, кроме как пойти вслед за родителями. — Пап, тебе не нужно так переживать из-за того, что вы хотите мне там что-то рассказать. Я очень удивилась, когда узнала, что ты… ну, гангстер, но тогда я была ещё ребёнком. Я обещаю, что не буду бурно реагировать на что бы вы мне ни сказали, — спокойным голосом произнесла девушка, хотя внутри безумно нервничала и переживала, но Эрик выглядит ещё более напуганным и с каждой секундой бледнел ещё сильнее. — Милая, мы очень надеемся на твоё понимание, — нежно произнесла Анджелль, сидящая по правую руку от своего мужа. — Мы не говорили тебе это раньше, потому что не были уверены, что ты к этому готова. Просто мы с папой… — Дайте угадаю, — перебила мать Лекса. — Вы до сих пор женаты только из-за меня, но на деле давно уже не любите друг друга? На некоторое время в комнате застыла тишина, и девушка довольно хмыкнула, зная, что своими словами сильно ошарашила обоих родителей. — Откуда ты знаешь? — дрожащим голосом спросила Анджелль. — Я уже не маленькая, мам. Вы не можете скрыть от меня таких очевидных вещей, — пожала плечами Лекса. — Но я не злюсь на вас, это же не моё дело. Я знаю, что вы в хороших отношениях, даже если не любите друг друга. Лучше так, чем если вы разведётесь, при этом ненавидя друг друга. Короче, я даю вам разрешение на развод. Так, может, вы быстрее найдёте свою судьбу, — усмехнулась девушка. — Это всё, что вы хотели сказать? Пап, мне нужно ещё перевод сделать, а ты обе- — Нет, это не всё, — резко прервал Эрик Лексу, после чего поднялся с дивана и сделал несколько шагов вперед, сцепив свои руки сзади. — Мы не разводимся не из-за тебя. Вернее, из-за тебя тоже, но есть ещё уйма других причин, — его голос казался каким-то чересчур холодным, отчего по спине девушки побежали мурашки. — Я не понимаю, — тихо отозвалась девушка.

Tom Odell — I know

Анджелль взволнованно переводила взгляд то на Эрика, то на Лексу, даже не представляя, кто первый может не выдержать. — Много лет назад, — начал Ричардсон, всё ещё не поворачиваясь лицом к дочери, — твои бабушка и дедушка, родители мамы, хотели выдать её за человека, который не был достоин и волоса, упавшего с её головы. За человека с сомнительным прошлым и ужасной репутацией. Конечно, сомневаюсь, что я был лучше, но этот человек был старше твоей матери лет на сорок, своих бывших жён он не считал за людей, в общем, человеком был ужасным. И как раз тогда Анджелль познакомилась со мной. Про меня тогда ходили ужасные слухи, которые могли бы помешать мне, как будущему дону. И мы решили пожениться, чтобы она спаслась от свадьбы с тем мужчиной, а я подправил свою репутацию. — Эрик никогда не обижал меня, всегда заботился и выполнял любую мою прихоть. Я никогда не жалела, что вышла за него замуж тогда, — мягко продолжила Анджелль, решив, что обязана поддержать мужа, заметив краем глаза, как дрожат его руки. — Я никогда не думала, что гангстеры могут быть такими. Мой отец и сам принадлежал мафии, а он был человеком авторитарным и властным. — Твои родители хотели выдать тебя за человека ради денег? — испуганно переспросила Лекса. — Да, — грустно улыбнулась женщина. — Это было необходимо, потому что финансовое положение нашей семьи ухудшалось. — Мы бы никогда не поступили бы так с тобой, — добавил Эрик, повернувшись лицом к дочери и бросив на неё быстрый и очень печальный взгляд. — Это, мягко сказать, не самый лучший их поступок. — Папа, а ты? Почему о тебе ходили какие-то ужасные слухи? — неуверенно спросила Лекса, не зная, готова ли услышать правду, и ожидая самого худшего. Эрик опусти глаза в пол и поник, пытаясь собраться с мыслями и как можно более правильно назвать причину. — Многие люди думали, что я был в некой… в некой связи… с другим… мужчиной, — он прикусил нижнюю губу и умоляющим взглядом посмотрел на дочь. Лекса же хлопала своими длинными ресницами, пытаясь осознать смысл сказанных отцом слов. — Милая, — ласково позвала Анджелль, положив руку на плечо девушки. — Всё нормально, мам. Всё в порядке, я же обещала, — отпрянула Лекса. — А это были слухи или это была правда? Эрик ничего не ответил, всё также продолжая внимательно смотреть на дочь. — Я не считаю это чем-то неправильным, — нахмурилась Лекса. — Это ужасно, если люди плохо говорили о тебе из-за этого. Ты этого не заслужил, никто такого не заслужил, потому что нет ничего такого в том, если ты кого-то любишь. Это же здорово — любить. Эрик мягко улыбнулся, чувствуя, как с души упал безмерно огромный и тяжёлый камень. — Папа, вы из-за этого с мамой не любите друг друга? — осторожно спросила Лекса. — Я люблю твою мать, — обиженно фыркнул Эрик. — Я люблю тебя, твою мать и твою бабушку больше всех на свете. — Но ты любишь её не так, как обычный муж любит свою обычную жену? — Ну да, — сдался мужчина, тяжело вздохнув. — Но она моя самая близкая подруга. Анджелль чуть покраснела и широко улыбнулась, послав воздушный поцелуй Эрику, на что он лишь закатил глаза. — А ты даже чисто теоретически не можешь полюбить женщину? — Лекса кажется всерьёз заинтересовалась этим, поэтому заёрзала на месте, внимательно разглядывая отца. — Ну что ты начинаешь? — смущённо спросил Эрик, поёжившись от такого внимания. — Мама, а как давно ты знаешь? — Он сказал мне, когда предлагал выйти за него замуж, — хихикнула Анджелль. — Подождите, — лицо девушки вмиг стало каким-то сосредоточенным и испуганным. — А я тогда что? — Лекса перевела растерянный взгляд на отца, а потом обратно на мать. — Доченька, — Эрик присел на корточки перед девушкой и взял её за руки. — Ты самое дорогое, что у нас с мамой есть. Мы очень ждали твоего появления, мы очень радовались, когда ты родилась. Мы хотели ребёнка, и не смей думать, что ты там нежданная какая-то. Мы тебя очень любим, и будем всегда любить. — Папа очень переживал, когда я была беременна тобой, — хихикнула Анджелль. — Он срывался ночью в магазин, когда мне вдруг хотелось чего-то странного, он всегда ходил со мной к доктору, очень ждал, когда мы узнаем пол, и очень радовался, когда узнал, что будет девочка. Мы очень долго придумывали тебе имя и спорили, как будет лучше, вместе выбирали мебель тебе в комнату. Когда ты только родилась, он совсем не отходил от тебя и некоторое время боялся брать на руки, чтобы не уронить случайно. Он гулял с тобой, учил ходить, говорить, читать и писать. — Я помню, — всхлипнула Лекса. — Почему ты стал сторониться меня, когда я узнала, что ты гангстер? — Я думал, что твоё мнение обо мне изменилось, — тяжело вздохнул Эрик. — Я не уверен, что ты когда-либо мечтала об отце, который является доном мафии и который имел отношения с мужчинами. — Мне всё равно на то, что ты дон мафии и на твои увлечения мне всё равно, — шмыгнула носом Лекса. — Ты не такой как твой дедушка, ты во много раз лучше. И я всё равно тебя люблю, пап, несмотря ни на что. Тогда это стало для меня потрясением, поэтому я так остро отреагировала, но теперь я знаю, что в этом нет ничего такого. А ещё ты спас меня тогда, в баре, хотя я попала туда только из-за того, что ослушалась тебя. В моих глазах ты герой, пап. Не существует ничего такого, что могло бы изменить моё отношение к тебе. Эрик прижал ладошку Лексы к своей груди, не решаясь посмотреть к ней в глаза. — Я очень испугался тогда твоей реакции. Я подумал, что ты больше не захочешь меня видеть. — В своё оправдание скажу лишь то, что я была ещё совсем ребёнком, — вздохнула девушка. — Папа, ты правда любишь меня? — Больше всего на свете, — Эрик неуверенно улыбнулся и заглянул к дочери в глаза, разглядев там маленьких солнечных зайчиков. Лекса сползла с дивана и, обернув руки вокруг шеи отца, прижалась к нему. Они просидели вдвоём на полу, обнимаясь, некоторое время, после чего девушка вновь забралась на диван, смущённо улыбаясь, и поманила за собой Эрика. Ричардсон присел возле неё. — А как ты понял, что тебе нравится мужчина? — вновь вернулась к прошлой теме Лекса. — Перестань меня пытать, — тяжело вздохнул Эрик. — Я понял так же, как ты поняла, что тебе нравится твой этот… как его там звали? — Анджелль засмеялась, а Лекса недовольно надула щёки. — Джеймс? Джек? — Джимми, и ничего он мне не нравился, он дурак, — недовольно фыркнула девушка. — Так я и поверил, — хмыкнул мужчина. — А что у тебя с Оливером Рассмусеном? — Папа! Он мой лучший друг! — зарделась Лекса, прижав руки в груди. — Оливер очень милый мальчик, ты задумайся, — хихикнула Анджелль. — Не слушай мать, не задумывайся, — закатил глаза Эрик, на что женщина засмеялась ещё сильнее, а Лекса надулась. — Ну хватит тебе, мы просто смеёмся. Не обижайся, — Ричардсон заботливо заправил кудряшку дочки за её чуть заострённое ушко. — Ладно, — недовольно сощурилась девушка, но через секунду вновь начала улыбаться. — А что теперь с тем человеком? Ты с ним общаешься? — Он погиб, — грустно пожал плечами Эрик, почувствовав, как Анджелль гладит его по плечу. — Прости, — поникла Лекса. — А тебе нравился кто-то ещё? — моментально решила сменить тему девушка. — Ты, между прочим, мне не рассказываешь, кто тебе там нравится, — хмыкнул Ричардсон. — Ну папа! Ну расскажи! А у тебя сейчас есть парень? Эрик испуганно посмотрел на Лексу, из-за чего Анджелль вновь тихо хихикнула. — Я не буду злиться или психовать, честно, — заверила девушка. — Это не моё дело ведь, не так ли? Мне просто интересно. Не то, чтобы я хочу дружить с тем, с кем ты встречаешься, мне просто нужно знать врага в лицо. — Ну что ты такое говоришь? — хмыкнул Ричардсон. — Почему врага-то? — Потому что я знаю, что у тебя кто-то есть. Ты стал чаще улыбаться, с тобой стало легче разговаривать, и в целом ты уже не такой грустный, как был раньше. У тебя кто-то есть! — Я не могу улыбаться просто так? — Практика показывает, что нет, — обиженным тоном отозвалась Лекса. — Ну скажи! — Я не уверен, что сейчас самое время, — нахмурился Эрик, неуверенно посмотрел на Анджелль. Женщина же ответила весьма выразительным взглядом, явно намекая на то, что давно уже пора было выложить все карты на стол. — Я честно не буду убивать твоего парня. Пока что, — мило улыбнулась Лекса. — Тебе не обязательно иметь с ним дружеские отношения, да и вообще знакомиться, — тяжело вздохнул Эрик. — Так всё-таки у тебя есть парень? — глаза девушки как-то странно загорелись. — Скорее мужчина, но да, есть, — прикусил губу Ричардсон, внимательно наблюдая за дочерью. — А как его зовут? А сколько ему лет? А как вы познакомились? А он тоже гангстер? — Слишком много вопросов, тише, — покачал головой Эрик. — Он не гангстер, и он старше меня на год. — А кто он? — Это отец… Оливера. Лекса неверующими глазами уставилась на Ричардсона. — Ты шутишь? — девушка скривилась. — Нет. — Но почему он? — глаза у Лексы были огромными, словно она не хотела принимать сказанные отцом слова. — Так вышло, — пожал плечами Эрик. — Ты злишься? — Я обещала маме, что не буду, — вздохнула Лекса. — Просто это очень неожиданно. — Мои отношения никак не скажутся на наших с тобой отношениях, солнышко. Честно, — он осторожно погладил дочь по спине, надеясь, что она рано или поздно сможет принять столько новой информации о своём отце. — Это не моё дело, — улыбнулась Лекса. — В любом случае, я рада, что он делает тебя счастливым.

• • •

Lana Del Ray — Love

С появлением настоящих красок в тюбиках и баночках с большим разнообразием цветов жизнь Йоханесса и сама по себе словно обрела яркие оттенки. Эрик всегда с искренним интересом следил за успехами Ольсена в творчестве, с интересом рассматривал каждый его набросок или некое подобие картины. Он помог найти кисти, мольберт и холсты, вместе с Йенсом изучал новые художественные материалы и пробовал рисовать. Для Ричардсона всё это обилие красок и кистей казалось каким-то настоящим чудом. Его глаза становились большими и сверкающими, когда Йоханесс, широко улыбаясь, рассказывал ему названия лежащих на столе оттенков. Ольсен был безмерно рад, и даже не из-за почему-то именно сейчас необходимой как кислород возможности вновь почувствовать себя художником, а из-за искреннего интереса Эрика, его участия во всём процессе и румяных щеках после того, как Ричардсон, увлёкшись, начинал расхваливать талант Ольсена. Он рисовал почти всегда, когда не был на работе. Он писал пейзаж за окном, звёздное небо, первые весенние цветы под окном, ласковое утреннее солнце и один раз всё же решился нарисовать Эрика на маленьком холсте. Ричардсон очень растрогался, и Йоханесс просто не мог не подарить гангстеру эту и без того уже принадлежащую ему картину. Даже сейчас, поздней ночью, художник стоял, почти полностью измалёванный в краске, и с азартом в глазах изучал то, как смешивались на холсте цвета. Йоханесс не понимал, почему когда-то решил бросить рисование, если сейчас с кисточкой в руках он чувствовал себя каким-то волшебников, он чувствовал, словно занимается тем, отчего сердце в груди билось спокойно и удовлетворённо. Ольсен чувствовал себя правильно, не так, как ощущал себя в кинотеатре, где приходилось буквально задыхаться от испарений горячей плёнки и обжигать кожу. Его руки были изуродованы ожогами и мозолями, но, возможно, и эту боль Йоханесс может терпеть, потому как Эрик, который, как оказалось, всегда был чрезмерно внимательным и заботливым, немного злился, когда видел новые ранки на руках Ольсена, но всегда очень нежно обрабатывал их мазью, которую специально купил в аптеке и всегда носил с собой, заматывал бинтами или прятал под пластырем. Йоханесс чувствовал себя окрылённым, счастливым и живым рядом с этим удивительным человеком. Эрик таял на глазах и из айсберга превращался в того мальчишку, что с вызовом смотрел с фотографий в доме Франчески. Ольсен заглядывал в его прекрасные бирюзовые глаза и иногда с удивлением мог обнаружить там огоньки и искорки. Он с трепетом вспоминал каждую искреннюю улыбку Эрика, его низкий бархатистый смех, нежный и ласковый, как журчание весеннего ручья. Ольсен буквально не мог поверить в то, что некогда злой и жестокий гангстер, каким его считал весь город, любил лежать головой на коленях у Йоханесса и забавно морщил нос, когда художник гладил длинные мягкие волосы Эрика. Безусловно, Йоханесс был счастлив, до удушья, до лёгкости в конечностях, до широкой улыбки, до теплоты на сердце, до безумного сердцебиения. Он, конечно, был счастлив. Пока не вспоминал о том, что Ричардсон всё ещё был гангстером, что их встречи всё ещё были мимолетными и редкими, что от одиночества внутри всё сжималось. От этих мыслей пропадало вдохновение, а Муза лезла в петлю, грозясь совершить самоубийство. Йоханесс чувствовал себя живым только рядом с Эриком, только с ним не нужно было кем-то притворяться и прятать свои настоящие чувства. В дверь раздался негромкий стук, и Ольсен тут же подлетел к ней, чтобы открыть. Эрик чему-то хитро ухмыльнулся и вошёл в дом, чтобы тут же попасть к Йоханессу в объятия. Художник резко прижал к себе гангстера за его талию, даже не предоставив возможности снять заснеженное пальто. — Я скучал, — прошептал Ольсен, внимательно разглядывая Ричардсона. Эрик тихо засмеялся и обернул свои руки вокруг шеи художника. На его идеальном лице проступили едва заметные крошечные морщинки из-за улыбки, и Ольсену, честно слово, это казалось таким восхитительно-милым. Йоханесс обожал видеть гангстера не идеальным, каким он хотел показаться всем остальным, а настоящим, и безумно был счастлив, что Эрик позволял ему это. Художнику так хотелось просыпаться с ним по утрам, желательно, чуть раньше, чтобы застать рассыпанные по подушке волосы и полностью расслабленное лицо напротив, чтобы, возможно, передать на бумаге, какой светлой казалась кожа Ричардсона, когда он чуть заметно морщил нос от солнечных лучиков-сорванцов, бесстыже путешествующих по лицу Эрика. — Я оторвал тебя от творческого процесса? — мягко спросил гангстер, и Йоханесс заметил его любопытный взгляд на своих испачканных краской руках. — Да. Кажется, я испачкал твоё пальто, прости, — неловко засмеялся Ольсен в ответ, убирая руки от талии гангстера, но Эрик перехватил их и вновь вернул на место. — Уже же испачкал, — хмыкнул Ричардсон, с вызовом вглядываясь в глаза Ольсена. Они простояли так некоторое время, прямо в коридоре, едва прикрыв входную дверь и всматриваясь в глаза друг друга. Если бы Йоханесса попросили описать свои чувства по отношению к Эрику, то он бы, безусловно, не смог. Потому что это была смесь совершенно разных эмоций, включающих в себя и горечь сожалений о прошлом и страх за будущее, которые всегда полностью перекрывались рядом с гангстером, когда Ричардсон с каким-то мягким обожанием смотрел в глаза художнику или оставлял на его щеке нежные поцелуи, от которых всё внутри сжималось и кричало, щемяще-ласковым чувством в груди, одновременно разрушительным и спасительным. — Я хочу позвать тебя на свидание, — нерешительно прервал тишину гангстер, опустив глаза вниз. Йоханесс сдвинул брови к носу. — Чего? Когда? Как? — Это уже не твоя забота, — лениво протянул Эрик. — Я просто хочу, чтобы ты прямо сейчас пошёл со мной на свидание. Не то, чтобы у тебя есть право на отказ. — Раз у меня нет права на отказ, то я согласен, — хрипло засмеялся Ольсен, искренне не понимая, отчего стало так тяжело вдыхать воздух, отчего пропал голос и отчего подкосились ноги. Ольсен честно не помнил, когда последний раз ходил на настоящее свидание, если ходил когда-нибудь на него вообще. Первая влюблённость художника была сумасшедшей, броской и грубой, они сбегали вместе со школьных уроков, гуляли по ночам, катались на старой отцовской машине и терпеть не могли говорить о любви, предпочитая смеяться или ласкать друг друга без слов. Все последующие женщины в жизни Йенса были лишь дальними яркими звёздочками, которые на утро падали с небес вниз. Он бы вряд ли вспомнил хотя бы половину того, с кем спал. Жизнь Ольсена всегда была лишена какой-то романтики, и если раньше это казалось несправедливым и болезненным, то потом Йоханессу стало плевать. Было легче считать себя независимым и отказывать во второй встрече. Но желание сводить Эрика на настоящее свидание было столь же нерациональным и необъяснимым, как и некая легко растворимая нежность в этих до жути странных отношениях, где гангстер изначально хотел убить художника, а художник принял гангстера за богатого избалованного мальчишку с алыми, как ад, губами (последнее всё ещё было правдой). Ещё более безумным казался тот факт, что Йоханесс сам ведь делился с Эриком мечтой об одном маленьком свидании, а Ричардсон украл у него это неоправданно глупое желание и решил воплотить его в реальность. Всё ещё так странно было ощущать заботу человека, от упоминания имени которого все вокруг шарахались в стороны. Когда-то Йоханесс изнемогал от пронзённого стрелой Купидона сердца, а теперь чувствовал себя значимым. — Так, и… — смущённо начал Ольсен, отпустив Эрика, — что мне надеть? — Тебе не обязательно надевать что-то, что могло бы впечатлить меня. Хочу, чтобы ты был собой в наше первое настоящее свидание. К тому же, я уже впечатлён, — мягко улыбнулся гангстер, и Йоханесс заметил на его привычно бледных щеках чуть проступающий розовый румянец. Художник стащил с вешалки свою куртку и позволил Эрику проводить его на другой конец улицы, где стояла ярко выделяющаяся и резко бросающаяся в глаза машина. Ольсен нахмурился, пытаясь разглядеть стоящий в темноте Chevrolet, но Ричардсон продолжал вести его за руку до насыщенно-бардовой выполированной машины. Она существенно отличалась от всех автомобилей, которые Ольсену вообще довелось видеть за свою жизнь. Он немного смутился, вспоминая, что Эрик, вероятно, не жалуется на свой заработок, поэтому может позволить купить себе самую красивую и самую дорогую машину. У транспортного средства была покатая крыша, заваленная в задней части под острым углом. Художник плохо разбирался в машинах, но это явно было какой-то её отличительной внешней особенностью. — Это твоя? — хмыкнул Йоханесс. — Да, личная. Я редко езжу сам. Chevrolet принадлежит Бобу, а я решил не беспокоить их сегодня с Адамом, — улыбнулся Эрик, приоткрывая дверцу переднего пассажирского сиденья и жестом приглашая туда Ольсена. — Сегодня какой-то особенный день? — удивился Йенс, присаживаясь на чёрное кожаное сиденье. — Ты не боишься, что кто-нибудь увидит, догадается? — Мне плевать, — равнодушно отозвался гангстер, садясь за руль и заводя машину. — А давно ты водишь? — решил сменить тему Йоханесс, вспоминая этот неприятно-безразличный тон Эрика, означающий только одно — гангстеру не нравилась тема разговора. — Не бойся, я не угроблю тебя, — усмехнулся Ричардсон, нажимая на педаль газа и, наконец, заставляя машину тронуться. — Меня учили водить ещё в подростковом возрасте. — Тогда почему ты предпочитаешь ездить с Бобом, а не сам? — Не хочу отказывать себе в удовольствии напиться до чёртиков только из-за стоящей под окнами машины. Йоханесс недовольно закатил глаза и невольно задумался: а как часто Эрик доводил себя до состояния беспамятства, лишь бы перестать думать о тревожащих душу вещах, лишь бы закрыться от мира и перестать чувствовать. Некоторое время они ехали в полной тишине, и Ольсен позволил себя ненадолго засмотреться на Ричардсона, причём украдкой, так, как ему казалось, чтобы гангстер не заметил. Бесспорно, Эрик был красив, но за рулём машины его лицо становилось очень сосредоточенным: широкие тёмные брови чуть сдвигались к носу, на лбу появлялись чуть заметные морщинки, губы смыкались в тонкую линию, и Йенс замечал, как иногда гангстер, вероятно, не отдавая себе в этом отчёта, покусывал нижнюю губу. Его бирюзовые глаза внимательно наблюдали за всем происходящим на дороге. Но больше всего привлекали внимание художника тонкие руки с длинными пальцами, которые цепко держали руль и не позволяли машине повернуть не туда. Он с превеликой радостью отметил для себя, что на безымянном пальце не было кольца. Пускай Йоханесс и осознавал глупость своей ревности, но всё же было очень больно осознавать, что твой мужчина женат на миленькой хрупкой кудрявой блондиночке. И всё же эти тонкие кисти с длинными осторожными пальцами сводили с ума Ольсена. Он пообещал себе, что когда-нибудь посвятит им целую картину. Любовь Эрика к кольцам была забавной и немного странной, но в тоже время какой-то вдохновляющей и романтической. — Откуда у тебя то чёрное кольцо на мизинце? — спросил Ольсен. — Подарили, — буркнул в ответ Эрик, на секунду переместив взгляд с дороги на кольцо. — Оно выделяется. Оно кажется слишком простым по сравнению с остальными, — зачем-то сказал Йоханесс, искренне надеясь, что своими словами не задел тонкий вкус Ричардсона в украшениях. — Это не украшение, а напоминание, — тяжело вздохнул гангстер после недолгого молчания, и Ольсен заметил, что Эрик очень сильно не хотел продолжать данную тему разговора. — О чём? — продолжал настаивать Йоханесс, несмотря на то, что Ричардсон уже бросил на своего спутника пару очень красноречивых взглядов. Ольсену очень хотелось больше узнать о гангстере, но тот словно боялся стать для художника открытой книгой. — Это напоминание об одном парне, — нехотя продолжил гангстер, впившись руками в руль ещё сильнее и теперь уже не открывая взгляда от дороги, почему-то не желая больше смотреть на Йоханесса. — Хранишь подарки своих бывших? — фыркнул Ольсен. Он не знал другого подхода к Эрику, кроме как пытаться своими колкими язвительными фразочками пытаться вывести его на настоящие эмоции. Если честно, Ольсен ненавидел себя за это, но Ричардсон не любил просто так рассказывать о себе. — Он вскрыл вены несколько месяцев назад, — мрачным тоном отозвался Эрик. Перед глазами Йоханесса тут же предстал образ парня с иссиня-бледной кожей и глубокими жёлто-фиолетовыми кругами под веками. Он был слабым и худым, почти мёртвым, но почему-то всё ещё живым, в его насыщенно синих глазах сверкала болезненная любовь и вселенское обожание. Ольсен невольно вспомнил, каким разбитым и уничтоженным ощущал себя, слушая, как это завядающий тюльпан рассказывал о бирюзовом океане. — Ренди Грин, — вырвалось у Ольсена, и художник виновато перевёл взгляд на Эрика. — Откуда ты знаешь? — приподнял бровь Ричардсон, тщательно пытаясь при этом скрыть свои истинные эмоции за лживым удивлением. — Он друг Эльфриды, — тихо отозвался Йоханесс. — Она… она рассказала мне всё. — Ну конечно, — зло усмехнулся Эрик. — Что ты почувствовал, когда узнал, что это всё из-за меня? Что это я разрушил его жизнь? Йоханесс на секунду забыл, как дышать. Ему до последнего не хотелось верить, что Ричардсон какими-то маниакальными способами довёл Ренди до состояния депрессии и ужаса, но всё ещё помнил, как грубо поступал Эрик по отношению к самому Йоханессу. Способен ли бы гангстер на жалость до того, как открыл в своём сердце способность чувствовать, до того, как обозначил свою принадлежность художнику? Ричардсон чуть сильнее надавил на педаль газа, и Йоханесс с ужасом заметил, как стрелка на тахометре начала подниматься. — Эрик, я не считаю тебя бесчеловечным монстром, — мягко произнёс Ольсен. — Я люблю тебя, помнишь? Пожалуйста, не дави так сильно на педаль газа. — Прости, — растерянно вздохнул Ричардсон. — Я не заметил. Машина замедлилась, но Эрик больше не проронил ни слова, предпочитая прям сейчас спрятаться от Йоханесса за собственно возведённой кирпичной стеной. Ольсен тяжело вздохнул, но понял, что давить на Ричардсона бессмысленно — он может только разозлиться. Йоханесс перевёл взгляд на дорогу, пытаясь в сумраке рассмотреть проезжающие мимо машины, высокие деревья с только-только появляющимися маленькими почками на них. Ольсен даже не догадывался, куда гангстер мог везти его прямо сейчас, но знал, что доверяет ему и всем его решениям, поэтому не боялся. — Ренди сначала казался очень милым, — спустя какое-то время прервал тишину Эрик. Его голос был полон сожаления и печали, и Йоханесс понял, что Ричардсон безумно винил в смерти парня самого себя. Хотелось обнять Эрика. — Я обычно не заводил отношения с теми, кто младше меня, но он был очень настойчив. Читал книги, интересовался искусством, наукой — я не часто встречал таких людей. Он прекрасно знал, кем я являюсь, но не боялся. Ренди был очень вежливым, в общем, умел удивлять и ухаживать. Йоханесс понимающе кивнул головой, пытаясь унять так не вовремя разгорающуюся в сердце ревность. Это было глупо и не обосновано, но Ольсену было даже физически тяжело думать о том, сколько и какие раньше у Эрика были мужчины. Он никогда не говорил, что за всю свою жизнь любил только Энтони. — Ренди во многом стал исключением. В большей степени мы разговаривали с ним, он советовал мне книги, я советовал их ему, мы обсуждали их, я играл ему на фортепиано, а он всегда искренне восхищался этим и помогал мне, потому что сам закончил музыкальную школу, а я самоучка. Я, конечно, не любил его, — Йоханесс с облегчением вздохнул, кажется, слишком очевидно, потому что Ричардсон бросил на него недоумевающий взгляд. — Но мне было с ним интересно. Жизнь давно стала казаться мне скучной, так что это было каким-никаким разнообразием. Но он знал, что я не ищу чего-то серьёзного и слишком уж долгосрочного. У Ольсена невольно начал дёргаться глаз. В голову невольно закрался один животрепещущий вопрос: Эрик не со всеми был грубым и озлобленным, каким был с Йоханессом в начале их отношений? — Но спустя время я стал замечать за ним странности и очень пожалел, что не проверил его раньше. Оказалось, у него до меня были отношения с девушкой, которые закончились очень громким расставанием, после которого Ренди долго не мог прийти в себя и преследовал её какое-то время. Девушка позже переехала в другой город, а Ренди остался в Детройте и долго страдал, пока не увлёкся мной. Позже я узнал, что и искусством-то он так начал увлекаться только ради меня, хотя музыкальную школу правда закончил. В общем, он пытался преследовать меня, Анджелль, что, конечно, было невозможно, учитывая моё положение, ревновал меня к жене до трясучки, говорил, что если я не разведусь, то убьёт её. Я понимал, что это лишь пустые угрозы, но меня это ужасно злило. Я обозначил границы наших с ним отношений сразу, изначально он притворялся, будто бы ему всё нравится, а потом попытался эти границы стереть. Мне далось это очень тяжело, но я расстался с ним и запретил ему приближаться ко мне. Он плакал, кричал, угрожал самоубийством, но эти дешёвые манипуляции лишь раздражали меня ещё сильнее. Я дал его матери денег на хорошего врача и решил, что больше никогда не буду таким неосторожным. Но в городе все решили, что это я довёл его до такого состояния, — Эрик сильно прикусил губу и нахмурился. — А потом Крис сообщил мне, что он вскрыл вены. — И ты винишь себя в его смерти? — А разве я не сыграл свою роль в этом? — тяжело вздохнул Ричардсон. — Эрик, милый, ты совсем недавно объяснял Оливеру, что он не виноват в том, что хочет расстаться с Молли, а Молли, пытаясь удержать его, вредит себе. И он, я не знаю, как у тебя это получилось, поверил тогда тебе. Почему же ты не можешь поверить себе? — Но ведь ситуация с Ренди куда сложнее, — разбитым голосом отозвался Эрик. — Нет. Ты сам сказал, что он и до тебя был не здоров. Ты не виноват в том, что не заметил то, что Ренди болен, ты не виноват в том, что не любил его, ты сказал ему сразу, что не хочешь чего-то серьёзного. Ты дал его матери денег, хотя был не обязан. Ренди — взрослый человек, он сам отвечает за свои поступки, он, угрожая тебе, всего лишь пытался манипулировать тобой. Или что, думаешь, ты должен был продолжить отношения с ним во вред себе, лишь бы удовлетворить его маниакальные желания? — как можно более мягко и ласково попытался донести до Эрика Йоханесс. Гангстер на какое-то время задумался, внимательно наблюдая за дорогой, в то время как Ольсен с сожалением для себя отметил количество травм у Эрика и своё полное непонимание, что с ними делать. — После Ренди у меня очень долго никого не было. А потом появился ты, — резко произнёс Эрик. — Теперь понимаю, что все слухи о тебе либо приукрашены, либо искажены до невозможности, — тяжело вздохнул Ольсен. — На самом деле ты очень ранимый и милый. — Я могу прям сейчас пристрелить тебя, — обиженно фыркнул Эрик. — Но ты этого не сделаешь, — улыбнулся Йенс. — Не сделаю. Ричардсон, придерживая одной рукой руль, достал из кармана пальто пачку сигарет и закинул её на приборную панель. — У тебя есть зажигалка? — поинтересовался Ричардсон. — Вроде была, — отозвался Йоханесс, принявшись шариться пальцами по своим карманам. — Да, нашёл. — Зажги мне сигарету. Ольсен усмехнулся и вытащил сигареты из пачки, после чего зажёг их. Одну он протянул Эрику, а другую закурил сам. Гангстер приоткрыл окошко. — Твои мажорные сигареты не сильно уж и лучше моих, — фыркнул Йоханесс. — Зато твои свои сигареты сильно хуже моих, — закатил глаза Эрик, усмехаясь. — Разве ты не должен экономить деньги? На сигареты в месяц их уходит достаточно много. — Не отчитывай меня за мои импульсивные траты, — передразнивая, проскрипел Ольсен в ответ. — Я курю с подросткового возраста, после такого стажа бросить будет уже почти невозможно. — Даже если я попрошу? — Эрик хитро улыбнулся и бросил на Йоханесса такой взгляд, что у последнего внутри всё свело. — Я брошу, только если ты бросишь, — с вызовом бросил Ольсен, резко отвернувшись от гангстера, чтобы не растечься по полу его машины как сладкая лужица от пролитого чая. — Хочешь взять меня на слабо? Йоханесс, я же брошу, — мягко засмеялся Эрик. — Зачем тебе бросать курить? — нахмурился Ольсен, вновь повернувшись к гангстеру. — Чтобы ты бросил, — пожал плечами Ричардсон. — У тебя астма, а я как-нибудь переживу без сигарет. — Ты сейчас типа… беспокоишься о моём здоровье? — с недоверием переспросил Йоханесс. — Типа того, — вновь засмеялся Эрик. Йоханесс терпеть не мог, когда кто-то пытался контролировать его свободу, брать над ним верх, приказывать ему, но Эрику он был готов позволить всё на свете. Более того, его забота, которую бы Ольсен никогда бы не смог простить Эльфриде, казалось чем-то очень милым и нежным, чем-то, что тут же заставило художника расплыться в самой широкой улыбке. От человека, который всегда предпочитал сторониться людей и казаться безразличным, проявление любых эмоций казалось чем-то куда более драгоценным и важным. — Тогда кто первый сорвётся, тот дурак, — засмеялся Йоханесс. — Как же это по-взрослому, — покачал головой Эрик, мягко улыбнувшись.

Kehlani — Gangsta

Машина остановилась в небольшом укромном месте под мостом, раскинувшимся через реку Детройт. Йоханесс, вслед за Ричардсоном, вылез из машины, невольно удивляясь природной красоте, окружающей их. Дорога до этого уединённого места была трудно проходимой, старой, что было не удивительно. Вероятно, ещё красивее здесь было летом, когда растущие деревья распускались и радовали окружающих своих изумрудной красотой, когда вокруг была трава и цветочки. Но даже сейчас Йоханесс заметил крошечные первоцветы, едва проклёвывающиеся сквозь снег, но уже привлекающие внимание людей и являющиеся первыми предвестниками весны. Бережно ласкала каменистый бережок могучая река, которая совсем недавно избавилась от льдов, заковавших её в зимнюю тюрьму. Она блестела серебром от огромной Луны, застывшей в небе. Вдалеке блестели огни большого города, по мосту то и дело проезжали машины. Всё отсюда казалось таким крошечным, незначительным. Это захватывало дух. Ольсен на несколько секунд застыл на месте, с восхищением вглядываясь в яркие небесные звёзды и далёкие огни большого города. Эрик подошёл к нему и положил голову на плечо художника, Йоханесс бережно приобнял гангстера за талию. — Если была бы возможность забыть обо всём и сбежать отсюда, то куда бы ты хотел уехать? — тихим нерешительным голосом спросил Ричардсон. — Я бы вернулся в Данию, — ненадолго задумавшись, ответил Йоханесс. — Жалеешь, что уехал оттуда? — Только немного. Если бы я не уехал, то не встретил бы тебя, — мягко отозвался художник, оставив быстрый поцелуй на виске Эрика. — Почему ты спрашиваешь? — Просто иногда очень хочется бросить всё и уехать, — тяжело вздохнул Ричардсон. — Если когда-нибудь решишься, то уезжай в Данию. Дания похожа на сказочную страну из детских книжек, люди там очень добрые, — мечтательно протянул Йоханесс. — А ты бы поехал со мной? — хмыкнул Эрик. Ольсен запнулся, внимательно вглядываясь в лицо гангстера и пытаясь понять, чего этим вопросом он хочет добиться. — Видел бы твоё лицо! Я просто пошутил, расслабься, — засмеялся гангстер, но Йенс заметил в его глазах небольшую обиду. — Я бы поехал с тобой, Эрик, — серьёзным тоном ответил Ольсен, взяв гангстера за руки. — Я бы поехал с тобой на край света. — Перестань, — прошептал Ричардсон. — Это была просто шутка. — Но я не шучу. Лицо Эрика исказилось в какой-то очень болезненной эмоции, и он тут же отвернулся и отпустил Йоханесса, вновь устремив свой взгляд в сторону ночного неба. Йоханесс тяжело вздохнул, пытаясь понять, отчего Ричардсон не хочет верить в серьёзность его слов. Может, просто боится обещаний, которым было не суждено сбыться? Но художник и сам правда мечтал о побеге вместе с любимым человеком. — Пригласи меня на танец, — тихо попросил Эрик, всё ещё не желая смотреть Йоханессу в глаза. — Но здесь даже нет музыки, — хмыкнул Ольсен. — Разве? — Ричардсон с вызовом посмотрел на Йенса, и художник сдался. — Только должен предупредить, что я ужасно танцую. — Мне плевать, — улыбнулся Эрик. — Тогда, мистер Ричардсон, разрешите ли Вы пригласить мне Вас на танец? — Ольсен глупо улыбнулся и чуть наклонился, протягивая Эрику руку. — Разрешаю, мистер Ольсен, — тихо засмеялся гангстер, накрывая раскрытую ладонь Йенса своей. Ольсен положил руки на талию Эрика и притянул его к себе, в то время как Ричардсон обнял Йенса за шею. Они двигались очень медленно, художник тихо ругался матом, когда случайно спотыкался, а гангстер тихо смеялся, но всё это время они с нежностью и любовью смотрели друг другу в глаза. Для Йоханесса именно этот момент почему-то казался таким необъяснимо важным, тем воспоминанием, которое в сердце будет иметь самое большое значение. И музыка действительно была: сверчки и другие ночные насекомые тихо напевали свою песню, а яркие звёзды играли на своих контрабасах медленную вальсовую мелодию. Йоханесс не любил танцевать, но, что происходило сейчас, было куда больше, чем просто танец. Их сердца бились в унисон, их души, наконец, объединились вместе. Это был момент признания слабости и поражения, момент, после которого жизни друг без друга больше не существует. Художник никогда не думал, что найдёт свою родственную душу в гангстере, о котором в городе ходят различные мерзкие слухи. Но он, конечно же, ни о чём не жалел. Йоханесс помнил всю боль и все слёзы, но был готов забыть это всё, когда смотрел в бирюзовые глаза напротив, уже успевшие стать такими родными и бесценными. Они медленно раскачивались из стороны в сторону, держась друг за друга, как за спасательные круги. Потому что стоило отпустить, стоило затеряться в других людях — как смертельное одиночество наступит своим тяжёлым ботинком на горло. — Если бы ты был женщиной, то я бы прямо сейчас тебе предложил выйти за меня, — чуть наклонился и прошептал Йоханесс на ухо Эрику. — Идиот, — засмеялся Ричардсон, легонько толкнув художника в плечо. Они сидели на багажнике машины, пили сладкое вино и медленно целовались. В мире не было больше смысла, кроме нежных глаз напротив, смотрящих на Йоханесса с любовью и едва скрываемой тоской. Ричардсон был предельно щедрым на мягкие прикосновение и ранящие в сердце сахарно-сладкие слова. Ольсен тихо смеялся, когда Эрик с трудом пытался вспомнить дурацкие итальянские стихи о любви, и широко улыбался, пытаясь осознать, что весь Ричардсон — от его длинных мягких волос, пахнущих лесом, до окровавленных от бесконечной мести рук, — принадлежал художнику. Ольсен до какого-то момента и вовсе не понимал, что происходит, лишь купаясь в этой горькой теплоте, лишь принимая ласки и отвечая на поцелуи. Однако ощущение, будто бы всё идёт не так, как нужно, не покидало его дрожащее от предчувствия сердце. Словно где-то вдалеке что-то сломалось, оборвалось, разрушилось, и огромная лавина катилась вниз, чтобы накрыть собой и навсегда потушить крошечный ярко-оранжевый огонёк надежды. Эрик или тоже это почувствовал, или его терзали какие-то совсем другие более мрачные мысли, потому что он время от времени Йоханесс буквально ловил взглядом, как с лица Ричардсона пропала мягкая улыбка, уступая место болезненной скорби. — Эрик? — тихо позвал Ольсен. Он ненавидел видеть Ричардсона таким, сломанным, уничтоженным, скованным. Йоханесс чувствовал себя бесполезным вырванным листком из блокнота.

Tom Odell — Another Love

— Я так не могу больше, — едва слышно отозвался гангстер. — Что? — Я не могу больше притворяться, что всё в порядке, — Эрик внимательно посмотрел на художника, и Йоханесс с ужасом заметил, как сильно исказилось от боли лицо гангстера. — Я хотел устроить тебе самое лучшее свидание. Прости. Ольсен почувствовал, как собственные руки предательски забились в лёгкой дрожи, он едва мог ощущать своё тело вообще. — Ты хочешь сдаться? — хрипло спросил Йоханесс. — Я хочу идти до конца, — уверенно произнёс Ричардсон, хотя глаза его, его бирюзовые глаза, когда-то казавшиеся ледяными, а теперь растаявшие и живые, боялись. — Я не понимаю, — сердце в груди бешено колотилось. — Йоханесс, — Эрик чуть придвинулся к художнику и мягко провёл по его щеке. — Умереть за тебя было бы для меня большой честью. Ночное небо сотряслось, задрожало, оно желало смерти, грезило о свежей крови, блестящие звёзды громко засмеялись и свалились вниз безумным звездопадом, река вышла из берегов, разлилась, затопляя всё живое, дома и города, разрушая все остатки цивилизации, оставляя за собой лишь разруху, холод и обломки человеческих сердец. Ричардсон сидел рядом и смотрел на него виноватыми глазами, пытаясь грустно улыбаться. Он, облицованный, словно памятник, мраморный, как греческая статуя, холодный и одинокий, как айсберг в бескрайнем океане, настолько отчаявшийся, что уже не боящийся смерти. Йоханесс мог видеть его таким в последний раз. Внезапно в голову пришло понимание: это было не просто свидание, не просто желание обрадовать художника и показать ему красивое место, это был не просто танец и это были не просто поцелуи. Это было прощание. — Умер… честью… что? — разрушенным голосом переспросил Ольсен, пытаясь убедить самого себя, что всё это — лишь глупая шутка. — Я размышляю над этим уже достаточно давно, Йоханесс. Многие подозревают меня в гомосексуальной связи, я знаю, что некоторые гангстеры уже не уверены в моей компетентности и возможности быть доном. Я не мой дед, я никогда не хотел этого. Мне было не сложно следовать приказам и давно созданным распорядкам, но я совершенно не готов к тому, чтобы быть доном. Меня готовили к этому всю жизнь, и, может, если бы это упало на меня год назад, то я бы устроил революцию в мире мафии, я бы выжал из своей должности все соки, но сейчас мне это не нужно, — Эрик грустно засмеялся. — Я знаю, что в мафии есть крыса, я даже знаю кто, я знаю, что полиция была весьма обрадована возникшей разрухой. Йенни, я не хочу для тебя будущего в страхе и переживаниях вместе с доном «Нации Розы». Эрик Витале Ричардсон мог бы многое дать преступному миру, продолжить свои начатые чокнутые проекты. Но этот же человек никогда бы не смог гарантировать счастливую долгую жизнь тебе или своей дочери. Просто Эрик без этой татуировки с кинжалом, без чёрной шляпы с широкими полями, без пистолета в кармане может дать тебе куда больше. Я должен уничтожить эту часть своей жизни любой ценой. Йоханесс нервно засмеялся, всё ещё пытаясь убедить себя в том, что всё происходящее сейчас — лишь безумная шутка, лишь сцена, нужная для того, чтобы убедиться в серьёзности намерений художника. Но Эрик не смеялся и не улыбался, он продолжал смотреть этими виноватыми глазами. — Ты не можешь так поступить со мной! — закричал Йоханесс, схватившись за плечи Ричардсона. — Я готов жить в страхе, я готов! Куда важнее, чтобы ты был жив! — Прости, но я так не могу, — тяжело вздохнул Эрик, пытаясь отвести взгляд от Йенса. — Ты не можешь бросить меня! Ты не можешь оставить меня! Йоханесса колотило, словно от сильного жара, он буквально не мог усидеть на месте, при этом крепко держась за плечи Эрика, не замечая, что делает тем самым больно Ричардсону, но гангстер не подавал виду, чувствуя, что заслуживает наказания. — Я не бросаю тебя, — тихо ответил Эрик. — Да, ты ведь всего лишь хочешь подвергнуть себя смертельной опасности! — кричал Ольсен, пытаясь заставить Ричардсона посмотреть на себя. — Эрик, я не смогу без тебя, — он неожиданно затих, голос художника стал робким и мягким. — Я люблю тебя, Эрик. Я тебя люблю, не делай этого. Без тебя не будет меня. — Я ещё не умер, — сконфуженно произнёс гангстер. — Но ты ведь рассматриваешь эту возможность! Ты хочешь этого! — Йоханесс снова сорвался на крик, срывая голос и не ощущая стекающие по щекам слёзы. — Как ты можешь так поступить со мной? — Я не буду специально прыгать под пулю, — мягко произнёс Эрик. — Но я также не должен попасть в тюрьму. — Пообещай, что выживешь, — с мольбой в голосе попросил Йоханесс, не осознавая того, что требует невозможного. В груди бешено билось сердце, его тело колотило от невыносимой боли и безумной боли. Он только недавно смог по-настоящему обрести Эрика, но, видимо, Бог за что-то сильно ненавидел Ольсена, раз пытался отобрать самое дорогое, что художник смог отыскать за свою жизнь. Он так долго был просто одиноким и бесполезным жалким слизняком, что, ощутив себя кем-то важным, даже не мог до конца понять, как сильно нуждался в любви. Эрик не заслуживал смерти. Он был мальчиком с разбитым сердцем, он был верным женихом, желающим ступить под алтарь с любимым, он был тем, кто лишился своего мира и попытался этот мир воссоздать собственноручно, при это разрушая другие Вселенные, которые были хоть немного причастны в апокалипсисе, отобравшем у гангстера смысл жить. Эрик был просто внуком своего беспощадного тоталитарного деда, мечтающего создать целую армию таких же, как он: злых, жестоких, безумных. Ричардсон был ребёнком с огромным желанием стать счастливым, которому внушили, что он это счастье не заслуживает. И Йоханесс так сильно хотел доказать гангстеру обратное, он был готов пожертвовать своей спокойной жизнью, привычным раскладом дел, своей свободой, если бы в этом был хотя бы какой-то смысл. Когда Ольсен увидел Эрика первый раз, он решил, что Ричардсон эгоистичен и озлоблен на мир, но на деле он лишь прятал от окружающих себя настоящего, потому что был очень добрым и милым где-то глубоко в душе. Возможно, его злили свои чувства, он воспринимал их как свою слабость, а Йенс одним лишь своим появлением в жизни гангстера оголил его, обнажил. — Пожалуйста, пообещай, — вновь повторил Ольсен, зная, что Эрик терпеть не может не исполнять свои обещания. — Обещаю, — неуверенно отозвался гангстер. Йоханесс сжал руками талию Эрика и уткнулся носом в его плечо, не думая о том, что испортит слезами его дорогущее пальто. Всё это казалось такой мелочью, такой ерундой по сравнению с тем, что Ольсена хотели лишить его кислорода. Художник тихо всхлипывал, а Ричардсон неуверенно гладил его по волосам, пытаясь утешить. Но от этих прикосновений всё внутри сжималось ещё сильнее: он мог чувствовать тепло Эрика последний раз в жизни. — Пойми меня: я хочу для тебя самого лучшего, — тихо говорил гангстер. — Энтони умер из-за меня, из-за того, что я думал, что у нас ещё полно времени, хотя оно давно уже закончилось. Мой дед умер, но плоды посеянных им семян всё также сладки и греховны, горьки и похожи на яблоко Евы. Мы никогда не будем в безопасности, пока мы связаны с этим. Они найдут, раскроят, рассекретят, я не могу рисковать тобой. Раньше я думал, что это всё — стечение обстоятельств, но теперь я знаю, что у них был план, что у него были последователи. Он мог попросить контролировать мою жизнь кого-то и после своей смерти. Он ненавидел Энтони, он ненавидел меня за то, что я такой. Ольсен с трудом разбирал слова, произнесённые Эриком, но продолжал внимательно слушать, пытаясь в первую очередь сосредоточиться на голосе гангстера: мягком, бархатном, таком звучном и низком. Он влюбился в этот волшебный тембр в их первую встречу. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Я так много времени потратил на то, чтобы выстроить вокруг себя стены, но ты так отчаянно пытался их разрушить — у тебя вышло! Я так благодарен тебе. Я пытался уничтожить в себе эмоции, позабыв о том, какого это — любить кого-то, любить, не боясь рассыпаться в песок. Ты делаешь меня таким слабым и безоружным, но я добровольно готов сдаться. Он не мог ведь говорить все эти слова в данных обстоятельствах! Эрик был таким искренним и мягким, а конечности Йоханесса буквально сводило от беспомощности и желания защитить гангстера. — Даже если я умру, то не страшно, ведь я, умирая, буду думать о твоих красивых глазах. Я умру ради тебя. Пообещай, что возьмешь Оливера и уедешь, если что-то пойдет не так. Я оставил пачку денег у тебя под кроватью под выступающей дощечкой, пока ты спал. — Я так сильно ненавижу тебя, — почти проскулил Ольсен, сильнее прижимаясь к Эрику. — И люблю. — Не верь никому, ни единому слову. Если не смогу прийти я, то придут Адам и Боб. Больше никому не верь. Это важно. Ты понял? — Я понял, — сиплым голосом ответил Йоханесс. — Пожалуйста, не покидай меня, — прошептал он, сильнее сжимая плечи Эрика. Йоханесс чувствовал, как гангстер нежно перебирал его волосы. Ричардсон, в которого Ольсен влюбился, никогда бы не стал гладить Ольсена и, тем более, рисковать ради него жизнью. Тот Эрик был готов убить Йоханесса, если только художник сотворит какую-нибудь глупость и оступится, он позволял ему владеть своим телом, но всегда держал руку на пистолете, чтобы выстрелить. И в тоже время, Ольсен был прикован к этому жестокому кровожадному человеку, любил его мысли об убийствах, любил его прошлое, где Эрик уничтожал бесконечное количество людей, желая отомстить и заставить бояться. Йоханесс любил запекшуюся на рубашке кровь, шрамы на лице, полученные в какой-то схватке, неровную походку Ричардсона из-за раненной ноги, безумные жестокие глаза и ледяное сердце, не способное чувствовать. А теперь Эрик хотел уничтожить этого злого и жестокого человека только ради того, чтобы Ольсен мог почувствовать себя в настоящих стабильных отношениях, где партнер будет стараться изо всех сил любить и заботиться о нём, не причиняя боли. Это заставляло сердце художника трепетать: он так сильно хотел счастья для них обоих. Какова была природа чувств Йоханесса? Любил ли он когда-то в Эрика гангстера? Ольсен, в отличие от других людей, почти сразу увидел в холодном будущем доне мафии ребёнка с разбитым сердцем и безмерно захотел защитить этого брошенного мальчика. Йоханесс любил его и разбитым с уничтоженной психикой, и маниакально смеющимся в порыве агрессии, и в сшитом специально под фигуру гангстера роскошном костюме, и в дурацком свитере, который дал ему Ольсен, и плачущим, и беспомощным, и злым и желающим смерти. Вероятно, Кристиан Эдвардс бы не выдержал, если бы увидел, как объект его безмерного обожания захлёбывается в слезах и желает сдаться. Он ведь радовался любому проявлению жестокости и злости Эриком. Анджелль спокойно приняла то, что Ричардсон не заинтересован в ней, потому что никогда не хотела подарить своё сердце кому-то настолько разрушенному в глубине души человеку. Ренди Грин любил в гангстере его бескрайний ум, неравнодушие к искусству и сложный характер, но не смог бы смириться с тем, что объект его страсти желает не просто тела и интересного собеседника, а того, кто сможет удержать его на плаву. Даже Энтони Нельсон любил всего лишь грустного мальчика, который пережил смерть отца и страдал от нападок деда, но всё равно оставался ребёнком, способным улыбаться. Это так злило Йоханесса. Они все никогда бы не смогли принять Ричардсона со всеми его демонами, галлюцинациями и болезнями. Они все не заслуживали оказаться в постели Эрика, не только эти люди, а вообще все, кого гангстер подпустил к себе. Если Ричардсон больше не хотел быть связанным с мафией, то Йоханесс пойдёт за ним, даже если будет больно, если будет холодно, если им придётся бежать бесконечно далеко, если Эрик станет слабым и устанет, то Ольсен не оставит его. Ольсен с каким-то необъяснимым ужасом понял, что не сможет оставить Ричардсона, даже если тот перестанет внушать страх окружающим, если откажется от своего пистолета, если повесит на вешалку свою шляпу с широкими полями, если потеряет ногу, если всю оставшуюся жизнь будет ездить в инвалидной коляске, если откажется от грубости и злобы к окружающим. Йоханесс примет Эрика любым, лишь бы остаться рядом с ним. А что он будет делать, если Ричардсон умрёт? Ничего, Йенс рассыплется в пепел, в прах, в песок. — Могу я попросить у тебя? — глухо спросил Эрик. — О чём? — вымученно вздохнул Ольсен. — Если… если меня не станет, то женись на какой-нибудь простушке с добрым сердцем. Позволь ей попытаться сделать тебя счастливым. Я не хочу, чтобы ты жил, как жил я раньше: скорбью. Йоханесс резко поднял глаза на Ричардсон, чувствуя, как дикая боль смешивалась в крови с раздражением и яростью. Он притянул к себе Эрика и горько поцеловал, вжимаясь в чуть замершие губы и грубо кусая. Ольсен так злился на Эрика за то, что тот позволил себе подумать, что после смерти гангстера художник сможет обратить внимание на какого-то другого. — Да как ты не поймешь? — закричал Йоханесс сквозь слёзы, резко оттолкнув побледневшего Ричардсона. — Других не существует!

• • •

Emily Jane White — Hands

Огонь тихо поскрипывал в большом каменном камине, медленно пожирая очередную стопку бумаг — бесценных улик, брошенных туда Эриком. Гангстер пустым взглядом наблюдал за тем, как пламя поглощало труды его бессонных ночей. У него были компроматы на всех — даже на тех, кого бы Эрик с большим удовольствием хотел бы заложить полиции, но от чего-то решил пощадить всех, позволив гангстерам самим распоряжаться своей судьбой. Он уже даже не злился на тех, кто ради смягчения срока или кругленькой суммы решил продать своего босса. Мафия уже была повержена, и Эрик не чувствовал себя виноватым в том, что разрушил то, что так старательно выстраивал его дед. Наоборот, в этом было какое-то мечтательное удовольствие. Ачиль столько раз сжигал ноты Ричардсона, его рисунки, гербарий, мечты и хрупкое представление о моральных ценностях, что в отместку стереть с лица планеты «Нацию розы» казалось дичайшим счастьем. Жаль, бывший дон не дожил до краха своей империи. В любом случае, Ричардсон чувствовал себя совершенно спокойно, даже ощущая разгорячённое в предвкушении дыхание сидевшей на хвосте полиции. Они мечтали поймать Эрика, а он сам поклялся себе ни в коем случае не наградить правоохранительные органы этой славой. Ричардсон уже давно решил, что убьет себя, если окажется на крючке. Эта мысль не пугала, а казалась совершенно естественной в данных обстоятельствах. И дело было даже не в рассыпанных на столе в недавнем безумном порыве таблетках, приносящих спокойствие. Из угла комнаты послышался негромкий шорох, и Эрик усмехнулся, явно ожидая чего-то подобного. Он даже не повернул голову, продолжая сжигать бумагу. — Дорогой Кристиан, если ты пришёл убить меня, то, пожалуйста, сделай это как можно скорее. Обещаю, что не буду сопротивляться, — мягко произнес Ричардсон. — Я никогда не смогу убить тебя, — разбитым голосом отозвался Эдвардс, неуверенно входя в комнату. Кристиан казался достаточно изувеченным, не трудно было заметить, что путь оказался для него достаточно трудным. У Эдвардса было изувечено лицо различными яркими синяками и царапинами, он виновато смотрел в пол, не находя в себе сил поднять глаза на Эрика. — Правда? Но Циннию же убил, — равнодушно пожал плечами Ричардсон, не отвлекаясь от своего дела. — Цинния всегда раздражала меня, но я держался, — оскорблённо фыркнул Кристиан. — Когда я узнал, что она предала тебя, я потерял рассудок. Я поклялся себе, что убью каждого, кто посмеет предать тебя, — воинственно продолжил гангстер. — Мне лестна твоя преданность, ты знаешь, что это качество я всегда высоко ценил в тебе, — на секунду голос Ричардсона стал чуть более мягким. — Но она была нашей подругой, к тому же, я не давал тебе приказа убить её. Ты всегда позволял себе чуть больше, потому как думал, что из-за нашей связи я прощу тебе всё. — Но ты никогда не прощал меня, — тяжело вздохнул Кристиан. — Верно. Поэтому с чего ты взял, что я прощу тебе и этот поступок? Не отвечай. Лучше вот что скажи: как часто ты позволял себе избивать Циннию и причинять ей физическую боль? — Эрик посмотрел прямо на Эдвардса. Глаза его по-прежнему ничего не выражали, но губы чуть скривились. Кристиан растерялся, пытаясь подобрать нужные слова. — Я так злился… из-за того, что ты с тем художником… я не мог себя контролировать… — задыхаясь, попытался оправдаться гангстер. — Крис, никто не виноват в том, что ты злился, — чуть недовольно заметил Эрик. — Впрочем, неважно. Всё происходящее более не имеет смысла. — Что это значит? — испуганно спросил Эдвардс. — Ты простишь меня? — Извини, но нет, — пожал плечами Ричардсон. — Ты упал в моих глазах. Я больше всего на свете ненавижу тех, кто бьёт детей и женщин. Эдвардс тяжело вздохнул, но, кажется, не сильно расстроился из-за этого замечания. — Ненависть — это хотя бы не равнодушие, — пробормотал Кристиан. — Я не влюбляюсь в каждого, кого ненавижу, — со злобной усмешкой, на секунду появившейся на лице, заметил Эрик. — Скажи, у меня никогда не было шансов? — кажется, Ричардсон попал в точку, потому что Крис вмиг стал мрачнее некуда. — Никогда, — согласно кивнул Эрик, закидывая последнюю пачку документов в камин. Эдвардс на некоторое время замолчал, внимательно наблюдая за тем, как Ричардсон поднялся с пола, стряхнул пыль с колен и снова закинул в рот несколько своих таблеток. — Что-то ещё? — безразлично спросил Эрик, оперевшись о край стола и бросив быстрый взгляд на Кристиана. — Если это наша с тобой последняя встреча, то мне нужно кое-что тебе сказать, — нерешительно произнёс Эдвардс, с тяжёлым сердцем наблюдая за тем, как недовольно Ричардсон закатил глаза, желая поскорее пропустить этот бессмысленный диалог. — Ты не представляешь, как мне мучительно было наблюдать за тобой все эти годы, смотреть, как ты страдаешь по Энтони и пытаешься отвлечься, встречаясь с другими людьми. Ты всегда, с самого детства, был для меня примером для подражания. Мои родители ставили тебя в пример, я видел перед собой сильного человека, умного и безмерно талантливого. А когда ты сдался… я просто боялся, что кто-то из них причинит тебе боль, и я потеряю тебя. Но сейчас я понимаю, что Йоханесс по-настоящему любит тебя. Ты не представляешь, как сильно я завидовал ему, — Кристиан тяжело вздохнул, а взгляд Эрика стал чуть более снисходительным. — Я не мог смириться с тем, что ты смог полюбить кого-то. Но сейчас я понимаю, что он будет заботиться о тебе, а если не будет, то я убью его. Он должен понимать, что ему бесконечно повезло, и ценить эту жизнь рядом с тобой, — всего на мгновение Кристиан увидел в глазах Ричардсона нежность и очень обозлился из-за этого. — Кажется, я слишком долго тянул с этим, да и это настолько очевидно, что не требует уже озвучки, но, Эрик, я люблю тебя. — Ты прав, это очевидно и уже не требует озвучки, — постарался улыбнуться Ричардсон. — Несмотря на всё плохое, у нас было и много хорошего. Я ценю эти моменты. Надеюсь, ты найдёшь ту жизнь, в которой станешь по-настоящему счастливым. — Я могу попросить тебя о прощальном поцелуе? — неуверенно спросил Кристиан, опустив глаза в пол. — Прости, но я не хотел бы расстроить своего мужчину, — мягко ответил Эрик. Эдвардс понимающе кивнул головой, пытаясь успокоить бешено стучащее в груди сердце. Он думал о том, что пора было бы уже уйти, если бы не резко раздавшийся выстрел. — Отъебись от дона, урод! — заорал Боб, который стоял позади Кристиана с нацеленным на него пистолетом. — Добрый день, Боб, — равнодушно произнёс Эрик, наблюдая за тем, как лицо Эдвардса искажается в страдальческой муке и как он падает на пол, держась за простреленный бок. Ричардсон кинул со стола Кристиану кусок шторы, которую недавно снял с окна. — Справишься сам? — Эдвардс сквозь слёзы кивнул головой. — Босс! Вы в порядке? — испуганно тараторил Боб, пытаясь унять дрожь в руках. — Спасибо за беспокойство, я в порядке. — Как много таблеток Вы приняли? — тяжело вздохнул гангстер, возвращая свой пистолет на место и обречённо мотая головой. — Достаточно, — ухмыльнулся Эрик. — Полагаю, ты пришёл с плохими новостями? — Да, мне доложили, что сюда уже едут. Нам стоит убираться, — взволнованно проговорил Боб. — Тогда поехали. Ричардсон снял с вешалки пальто и накинул его себе на плечи, надел шляпу, поднял лежащую на столе трость и, осторожно прихрамывая, направился к выходу: — Был рад повидаться, Кристиан, надеюсь, твоя рана скоро заживёт, — бросил напоследок Эрик. Боб же подошёл к Эдвардсу и вновь направил на него дуло пистолета, собираясь забрать жизнь того. Кристиан сжался и закрыл лицо руками, надеясь, что смерть будет хотя бы безболезненной. — Оставь его, Боб. Нам некогда. Гангстер стиснул зубы, но всё же бросился вперёд за Эриком, помогая ему добраться до уже ждущей на крыльце машины.

Vera Sola — Loving, Loving

По дороге до назначенного места, Эрика не покидало ощущение приближающегося конца. Их план, с самого начала далёкий от идеала, уже начал давать сбой: никто не ожидал, что придётся столкнуться нос к носу с грозящей опасностью так скоро. Ричардсон тихо радовался тому, что уже успел сжечь все бумаги и отправить деньги тому, кто в них нуждался. Мимо проносились деревья с пробуждающимися на них почками, земля начинала зеленеть и украшать себя крошечными цветочками, с ветки на ветку прыгала маленькая птичка с чуть розоватым брюшком, по небу проносились мягкие и пушистые облака. Куда попадает человек после смерти? В последний раз, когда Эрик оказался бы на перепутье миров, он встретился со своим отцом. В этот раз будет также? У Ричардсона появится возможность узнать больше о Вильгельме. А что станет с Йоханессом? Эрик тяжело вздохнул, глупо продолжая надеяться, что Ольсен послушается его и уедет, чтобы впоследствии жениться на какой-нибудь весьма милой женщине. Однако сердце подсказывало, что Йенс, так любящий независимость, никогда так не поступит. Вдалеке послышался звук полицейской сирены, Эрик резко выхватил руль из рук Боба и повернул машину в сторону. Нет, не может быть! Не так скоро! — Лезь на пассажирское сиденье! — закричал Ричардсон. — Но босс! — Я сказал: лезь! Боб послушно поменялся своим местом с местом Эрика, последний резко вдавил педаль газа в пол и погнал машину как можно скорее. Полиции потребуется всего пару секунд, чтобы понять, за кем именно нужно начать преследование. Ричардсон должен успеть спасти хотя бы одну невинную жизнь. Он гнал машину вперёд, постоянно поглядывая в стекло заднего вида и старательно контролируя нахождение полицейских машин. Он внезапно завернул машину в небольшую подворотню и резко нажал на тормоза. — Вылезай, — бросил Эрик. — Я не оставлю Вас! Вы столько сделали для меня, босс, я не оставлю Вас, — запротестовал Боб. — Я очень ценю твою помощь, — мягко отозвался Ричардсон, — но это исключительно моя война, ты не должен рисковать собой. Вылезай из машины, пожалуйста, или полиция застрелит нас обоих. Если… если я умру, то просто сделайте с Адамом то, о чём мы договаривались. Гангстер некоторое время горько смотрел в глаза Эрику, видимо, находясь сейчас перед очень тяжёлым выбором в своей жизни, но потом резко выскочил из машины и скрылся из виду, стоило ему только услышать вой сирены. Ричардсон же внимательно осмотрелся по сторонам и выехал из переулка, вновь помчав машину вперёд. К сожалению, полиция, видимо, смогла выследить его местонахождение, потому что знакомая машина вновь показалась в стекле заднего вида. Эрик старался вдавить педаль газа ещё сильнее вниз, но скорость не увеличивалась, и Ричардсон буквально чувствовал, как полиция настигнет его через пару секунд. Всё стало ещё хуже, когда новая машина выехала откуда-то справа, Эрик еле успел завернуть налево, чтобы не врезаться и успеть улизнуть. От напряжения начинало болеть плечо и гореть нога, но он не мог ослабить хватку, это означало бы поражение. Хотя ему и так конец: он был окружен. Совершенно очевидным было то, что на мосту находилось бесчисленное множество полицейских машин, сверкающих так ярко, что у Ричардсона начинало рябить в глазах. Он увидел, как среди полиции находились и члены его мафии, некогда называвшие себя семьёй. Делать было уже нечего, Эрик резко завернул и нажал на тормоза, буквально выпрыгивая из машины, вооружённый одним дурацким пистолем. — Эрик Витале Ричардсон! Сдавайся, и без глупостей! У тебя нет шансов! — закричал в рупор один из полицейских. Ричардсон медленно пятился назад, пока полиция окружала его со всех сторон, пока не запрыгнул на бортик моста. Он бросил быстрый взгляд за спину и тяжело улыбнулся, увидев за собой речную синеву. — Я ваш! Мне уже некуда бежать, — хрипло выкрикнул Ричардсон. — Даже у приговорённых к смерти есть право на последние слова. Не приближайтесь, а то я выстрелю в себя, и вы утратите возможность влезть ко мне в голову. Эрик показательно приставил дуло пистолета к виску. Полиция замешкалась, но приближаться перестала, выжидая подходящее время. — Вы наверняка безмерно рады, что смогли обыграть мафию, — усмехнулся Ричардсон, растерянно разглядывая столпившихся вокруг него полицейских и гангстеров. — Неужели все вы здесь собрались ради меня. Как приятно! Вы все присутствуете на похоронах моей свободы. Приятно видеть среди вас и близких людей, которых я считал своей семьёй. Так приятно осознавать, что вы вдруг стали готовы отказаться от всего, что я вам давал, только из-за того, что я предпочитаю мужчин женщинам. — Да хватит уже слушать его! — закричал Адам, на секунду мелькнувший в толпе, который резко вышел вперёд и, не раздумывая, выстрелил прямо в грудь своему боссу. Эрик пошатнулся, окинул всех пустым взглядом и упал назад, прям в реку.

• • •

Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты