Под властью отчаяния. Часть 2: Катарсис

Есть истина в вине и теле, Религии и постели, Но я отыскал в тебе.

«… p.s. я тоже люблю тебя, детка…»

• • •

Ghostly Kisses — Touch

Лекса устало улыбнулась, когда Оливер, чуть дрожащий от робости, протянул ей букет ярко-фиолетовых крошечных первоцветов, собранных им по дороге. Девушка выглядела задумчиво и немного грустно, и Расмуссен прекрасно понимал, что ей, должно быть, сейчас очень тяжело, поэтому решил поддержать её. — Спасибо, Олли, — тихо отозвалась Ричардсон, прижав к груди весенний букетик. Анджелль очень не хотела отпускать свою дочь в столь опасное время далеко от дома, поэтому Оливер решил сам приехать на автобусе к Лексе – лишь бы поддержать её, показать, что хочет быть рядом даже когда всё катится к чёрту. Девушка так много сделала для Расмуссена, что он теперь был обязан ей буквально до самого конца жизни. Впрочем, помогать сильной и яркой Лексе, быть её другом – и без того уже высшая награда. — Я бы пригласила тебя домой, но мама места себе найти не может, я не хочу утомлять её ещё больше, — вздохнула девушка. — Мы можем посидеть и на улице, — пожал плечами Оливер, присаживаясь рядом с Лексой на большой камень, на котором Ричардсон небрежно расстелила старую куртку. Волны грубо хлестали огромные скалы на побережье, словно те когда-то причинили иссиня-чёрной реке бесконечную боль, и они пытались отомстить за каждую слезинку, за кровоточащие порезы на руках. Здесь было немного холодно, и Лекса, одетая в вязанный свитер и жилетку с нацепленными на неё странными значками, то и дело морщилась и растирала руки. Оливер стянул с себя куртку и бережно накинул на плечи Ричардсон. Он искренне не понимал, почему девушка решила выбрать именно это место – странное, безлюдное, пропитанное одиночеством и страданием. Оливер буквально чувствовал обжигающий слизистую запах горя и страха, слышал чьи-то тихие обречённые всхлипывания. Волны точно хранили в себе какую-то очень грустную тайну. — Папа сказал, что увезёт нас, — опустошённым голосом произнесла Алексия. – Я спросила, захочет ли мистер Ольсен поехать с нами – он сказал, что не знает. Он постоянно улыбался, и я поняла, что он не хочет рассказывать мне всю правду. А мама с самого утра печёт пироги – она делает так, когда очень волнуется из-за чего. Я так хочу нормальную семью. В смысле, я очень люблю своих папу и маму, но в последнее время так много чего происходит. Я просто хочу, чтобы все были счастливы. Лекса опустила голову на колени и зарылась в куртке Оливера. Пускай её желание и было похоже на ответы детей, когда их спрашивают о мечте всей жизни, однако оно было искренним и чистым, невинным и светлым. Расмуссен осторожно обнял девушку за плечи, медленным движения поглаживая её руку через тёплую куртку. Он начинал немного замерзать, но вокруг происходили такие странные вещи, что холод – последнее, что волновало Оливера. Впрочем, мальчик тоже очень бы хотел, чтобы все были счастливы. Он совершенно не понимал, что будет дальше. — Как давно ты знаешь? – тихо спросила Лекса, подняв глаза на Оливера. — Довольно давно, — смущённо отозвался парень. – Я догадался сам, папа бы никогда не рассказал мне правду сам. — Мне становится нехорошо, когда я вспоминаю о том, что они вместе, — честно призналась девушка, слегка поморщившись. – Я стараюсь с этим бороться. — Всё в порядке, Лекса, — мягко отозвался Оливер. – Это нормально, когда ты хочешь, чтобы твои родители были вместе. Это нормально, если ты ревнуешь мистера Ричардсона. Глаза девушки потухли, она отвернулась в сторону и поникла, но после резко вскочила, обняв себя руками, чтобы куртка Оливера не упала на песок. — Меня так бесит неопределённость! – всхлипнула Лекса на повышенных тонах. – Что они будут делать дальше? Как папа хочет уйти из мафии? Что он будет делать с мамой? — Я думаю, они сами ещё пока не уверены в том, что нужно делать, — понуро отозвался Оливер, опустив голову на песок. – Папа сегодня тоже весь на нервах. — Потому что снова что-то происходит за нашими спинами, — вздохнула Ричардсон, возвращаясь на место. – Я сказала ему, что хочу быть обычной девочкой и ходить в обычную школу, чтобы не скрывать своей настоящей фамилии. Он сказал, что тоже этого хочет. Как думаешь, он захочет увезти и вас тоже? — Лекса, — смущенно прошептал Оливер. – Мне нравится твой отец, он неравнодушный и добрый, он помогал мне и интересовался моей жизнью, в общем, он совсем не такой, как все прошлые папины женщины. И я знаю, что им не плевать друг на друга. Мистер Ричардсон приносил нам деньги и лекарства, когда мой папа болел. Я хочу, чтобы они были счастливы вместе. Более того, я всегда мечтал о полноценной семье. У меня никогда не было матери, и пускай мистер Ричардсон не сможет ею стать, но с ним мой папа становится таким, каким я помню его раньше – спокойным, добрым, он не злится и почти не курит. — А у меня была мама, — со слезами на глазах произнесла Лекса. – И мне страшно, что у меня её больше не будет. — Ну что ты! – Оливер схватил девушку за руки. – Твоя мама никуда от тебя не денется, она будет с тобой рядом, она будет продолжать быть твоей мамой. Просто сейчас твои родители несчастны, а потом они станут счастливыми, ведь больше не будут зависеть друг от друга необходимыми связями. Ричардсон кивнула головой и уткнулась носом в грудь Оливеру. Мальчик бережно обнял Лексу и стал нежно гладить её по коротким кудряшкам. — Мой папа пускай и колючий, но он очень добрый и заботливый. Может быть, когда-нибудь ты сможешь подружиться с ним. А ещё зато мы сможем быть вместе всегда – я был бы этому очень рад, — тихо хихикнул Расмуссен, пытаясь поддержать подругу. — Ты нравился мне, Олли, — резко выпалила девушка, оттолкнув Оливера. Выражение лица её источало уверенность, но через пару мгновений Алексия опустила взгляд вниз и чуть покраснела. — Ты мне, кажется, тоже, — прошептал Расмуссен. – Прости, что так цеплялся за Молли, что боялся признать свои чувства, — имя бывшей возлюбленной Оливер произнес чуть дрогнувшим голосом. — Это ведь неважно, — кротко улыбнулась Лекса. – Если у них всё получится, то нам было бы очень больно видеть друг друга, если бы мы расстались. И мы бы, скорее всего, стали избегать не только друг друга, но и их тоже. Ты мой лучший друг, Оливер, и если ты станешь моим братом — я буду рада этому. — А я, если ты станешь моей сестрой, — хмыкнул Оливер, вновь втягивая девушку в объятия. Возможно, это был единственный правильный выбор для них – оставить всё так, как есть. Вряд ли бы эта подростковая симпатия когда-нибудь бы смогла перерасти в настоящую любовь или страсть, так что оставить всё так, как есть, и выйти на новый уровень дружбы и доверия казалось лучшим решением. Они друг для друга в первую очередь семья. — Я так хочу, чтобы все были счастливы. Я изо всех сил стараюсь не думать о том, что что-нибудь может пойти не так, — нарушила умиротворённую тишину Лекса. — Если мы будем верить и надеяться, то, я уверен, всё будет именно так, как должно быть.

• • •

Cigarettes After Sex — Sunsetz

Часы, висящее на стене, раздражающее тикали. Йоханесс гипнотизировал взглядом секундную стрелку, чувствуя, как буквально сходит с ума от ожидания. В ногах на полу сидела Эльфрида, которая в очередной раз перемешивала колоду карт, уже почти машинально, очевидно, думая о чём-то совершенно другом. На дворе стояла совсем поздняя ночь, Оливера с трудом заставили идти спать, хотя он очень сопротивлялся и хотел присоединиться к полуночному собранию. Эльфрида, кажется, тоже волновалась, что сильно удивило Ольсена, и время от времени поглядывала на стрелку раздражающих часов. — Меня уже блевать тянет от карт, — тяжело вздохнул Йоханесс, вырвав из рук девушки колоду. — Придумай занятие поинтереснее, — безразличным голосом отозвалась Эльфрида. — Давай напьёмся? — Думаю, Эрик очень обрадуется, если он придёт, а ты даже двух слов не сможешь связать, — со скептицизмом отозвалась девушка. — «Когда», — недовольно поправил Ольсен. — Точно, извини, «когда», — смутилась Эльфрида, опустив голову вниз. Если честно, то прямо сейчас Йоханесс не напился и не сделал что-то до ужаса глупое только из-за обещания, которое ему дал Эрик в их последнюю встречу. Внутри всё сковывало от страха, но Ольсен продолжал верить, что даже если у Ричардсона и возникли какие-то проблемы, то он всё равно жив. Эльфрида весь день решила провести с Йенсом, после того, как он на нервах высказал ей всё, происходящее в своей жизни. Подруга помогала хоть как-то отвлечься от повторяющихся мыслей – они вместе готовили что-то, отдалённо напоминающее суп на старой кухне художника, сыграли в миллион различных настольных игр, подключив ещё и Оливера, Йоханесс показал Эльфриде свои краски, холсты, картины и рассказал про каждую. Пауэлл была очень впечатлена. В какой-то момент Ольсену даже стало стыдно за то, что он был какое-то время несправедлив к своей подруге, хотя девушка всегда была рядом и очень старалась помочь и поддержать Йоханесса. В какой-то момент делать стало настолько нечего, что Ольсен рассказал Эльфриде содержание всех недавно вышедших в прокат фильмов. Несмотря на то, что Йенс ненавидел кинотеатры, вспоминание героев и сюжетов отлично помогало отвлечься от мыслей об Эрике. Ольсен изо всех сил старался держаться, понимая, что истериками и срывами ничего не сможет добиться. Оставалось тупо ждать, нервничать, пить успокоительное и бояться. — А если он не придёт? – тяжело вздохнул Йоханесс. Эльфрида подняла взгляд на Ольсена и грустно улыбнулась, поднимаясь с пола и присаживаясь рядом с ним на диван. Девушка осторожно взяла мужчину под руку, стараясь успокоить его. — Он обязательно придёт, просто чуть-чуть попозже, — ласково произнесла Пауэлл. Внезапно кто-то решительно постучал в дверь. Йоханесс резко развернулся на источник звука, буквально онемев на месте. Эльфрида тяжело вздохнула и поднялась с места, чтобы открыть дверь, только после этого Ольсен подскочил и пошёл вслед за девушкой. — Как думаешь: кто это? – взволнованно спросил Ольсен, чувствуя, как по телу побежали мурашки. — Ну, у нас не особо много вариантов, — растерянно отозвалась девушка, положив ладонь на ручку двери. – Я открываю? Йоханесс пустым взглядом смотрел на Эльфриду, провалившись в свои мысли. С одной стороны, он очень хотел увидеть Эрика и узнать, что с ним всё в порядке, а с другой, был не готов узнать, что любовь всей его жизни покинула мир людей. — Йенс? – чуть громче спросила девушка. — Да, открывай. Пауэлл тяжело вздохнула, вдохнула побольше воздуха и резким движением открыла дверь. На пороге стоял Гловер, который быстро дышал и явно пытался прийти в себя после быстрого бега. Йоханесс почувствовал, что прям сейчас был готов убить человека, поэтому, дабы не дать этому желанию вылезти наружу, легонько оттолкнул подругу и закрыл дверь прямо перед носом кузена. — Йенс, чёрт тебя подери! – возмутился предприниматель за дверью. – Впусти меня! Гловер в последнее время редко заходил к Йоханессу, а если и приходил, то вёл себя очень сдержанно и старался как можно быстрее уйти. Эльфрида неловко извинялась и говорила, что у Гловера в последнее время очень много дел, но Ольсен прекрасно понимал, что Томсон сторонился Йоханесса, потому что совершенно не считал его адекватным. Кузен так надеялся, что увлечение Эриком – это что-то очень болезненное, но легко проходимое и глупое, что искренне не понимал, как себя вести, когда это увлечение переросло в отношения. Гловер либо боялся Ричардсона, либо чувствовал отвращение из-за того, что его кузен состоит в романтических отношениях с мужчиной. Йоханесса, как ни странно, это нисколько не задевало, поэтому специально начинал говорить с Эльфридой об Эрике, когда Томсон появлялся на горизонте. Гловер делал большие глаза и сразу же пытался уйти, а Ольсена это веселило. Пауэлл обычно чувств друга не разделяла, настаивая на том, что Йенсу нужно поговорить с Томсоном. Но сейчас Ольсену было не до гомофобных осуждений, он не был готов терпеть на себе полный отвращения и стеснения взгляд Гловера. Йоханесс искренне переживал за своего мужчину, а кузен будет в очередной раз зеленеть и краснеть, думая об этом, как о чём-то греховном и мерзком. Вероятно, в данной ситуации было бы легче не общаться, ну или просто минимизировать общение. Эльфрида хоть и пыталась разговаривать с Гловером, чтобы внушить ему, что в гомосексуальной любви нет ничего неправильного, но всё это было бесполезно. Вряд ли бы Томсон когда-нибудь смог принять Ольсена таким, какой он есть, ведь он не делал этого даже до того, как Йенс влюбился в Эрика. — Не будь ребёнком, — закатила глаза Пауэлл, теперь уже в отместку, приложив чуть больше силы, отпихнув Йоханесса от двери, чтобы впустить Гловера. Томсон влетел в дом, находясь в странном шоковом состоянии. — Говорят, несколько часов назад на мосту через реку было очень много полицейских машин, там явно происходило что-то нехорошее. Я подумал, что… что мистер Ричардсон мог быть замешан в этом. Но это было несколько часов назад, сейчас там почти никого, — протараторил Гловер, боясь смотреть Йоханессу в глаза. — А ты что-нибудь знаешь об этом? – испуганно спросил Ольсен. – Может, слышал что-нибудь? Ну хоть что-нибудь? Может, они поймали кого-то? Или… убили? Томсон грустно посмотрел в глаза брату. — Версии о произошедшем, которые я слышал, сильно отличаются друг от друга, — покачал головой Гловер. — Что за версии? – Ольсен казался нетерпеливым, а Эльфрида буквально прожигала взглядом Томсона, пытаясь намекнуть ему, что не стоит затрагивать эту тему и лишний раз запугивать Йоханесса. — Одни говорят, что там была перестрелка, другие, что дон мафии сильно ошибся и не понимают, как он мог так сильно всё не предусмотреть, третьи, что там убил- — Заткнись уже, — громко прервала Пауэлл. – Йенс, милый, люди сами не знают, что произошло, — нежно продолжила Эльфрида, положив руку на щеку побледневшему Ольсену. – Помнишь, что он тебе сказал? Никому не верить и ждать. Ольсен неуверенно кивнул, и все трое переместились в гостиную. Гловер, к большому сожалению Эльфриды, вёл себя всё также странно, избегая смотреть на Йенса и тщательно стараясь притвориться занятым рассматриванием какого-то дурацкого древнего плаката, висящего на стене. — Всё, мне надоело! – резко вырвалось у Эльфриды, и девушка поднялась с дивана. – Пока мы всё равно можем только тупо ждать, я предлагаю вам поговорить, — серьёзным тоном произнесла девушка и вышла из комнаты. Гловер с ужасом уставился на Йоханесса, на что Ольсен лишь равнодушно пожал плечами. — Мне плевать, если честно. Ты не обязан со мной разговаривать. Можем просто притвориться для Эльфриды и продолжить игнорировать друг друга, — равнодушным голосом произнёс художник. — Фрида права, — тяжело вздохнул Гловер. – Нам всё же нужно поговорить. — Только не это, — закатил глаза Йоханесс. – Слушай, Фрида – моя подруга, она принимает меня со всеми моими проблемами, но ты этого делать не обязан. Если ты против моих отношений с Эриком, то, поздравляю, мне поебать. Твоё мнение ничего не поменяет, более того, если ты не заметил, я сейчас даже не знаю, что с ним и как он! Я даже боюсь представить, что ему может быть плохо или что… неважно, — Ольсен сжал кулаки, пытаясь успокоиться. – В общем, он нужен мне. И ты тут не причём. — Но почему он тебе нужен? – скривился Гловер, стараясь сохранять равнодушие, но в глазах его Йоханесс на секунду разглядел отвращение. – Он женат, он мафиози, он убийца и… — И он мужчина, — закончил за кузена Ольсен. — Это тоже, — предприниматель смущённо отвёл взгляд в сторону. – Это глупо, Йенс. После той Дорты ты больше не заводил серьёзных отношений, даже с матерью твоего ребёнка ты не захотел попытаться выстроить что-то нормальное. Но стоит только гангстеру-инвалиду обратить на тебя внимание – ты уже сидишь и считаешь минуты до его появления. Это неправильно. Я не понимаю тебя, это неправильно! — Отношения с Дортой никогда не были серьёзными, у них не было будущего, — Ольсен, впрочем, как то бывало часто, был готов в качестве защиты выбрать атаку. – Если ты забыл, не я её бросил, так же, как и не я бросил Иду одну с ребёнком на руках. Я был готов принять ответственность, в то время как она свалила чёрт знает куда. Если ты чего-то не понимаешь, то это не является неправильным по определению. Ты не думал о том, что это просто ты, блять, тупой? Эрик ради меня готов отказаться от своей гангстерской жизни! — Так он ради тебя всё это устроил? – удивлённо выпучил глаза на брата Гловер, пытаясь собрать воедино все кусочки полученной информации. — Он сказал, что хочет дать мне больше, чем жизнь в страхе, — пустым голосом ответил Ольсен. — Но почему? – непонимающе воскликнул Томсон. — Кажется, он хочет, чтобы нас с ним ждало нормальное будущее, — раздражённо фыркнул Йенс, вспоминая, что его Эрик все ещё находился чёрт знает где и не отправлял Йоханессу никаких вестей о себе. — Какое ещё будущее? У вас не может быть общего будущего! – продолжал капать на мозг Гловер. — Это почему, интересно? — Он ведь… он ведь мужчина, и ты мужчина, это ненормально, это болезнь… — растерянно пробормотал себе под нос Гловер. — Мне казалось, что для счастливых отношений важнее то, что вы любите друг друга и хотите быть друг с другом, а не то, что у вас между ног, — озлобленно прохрипел Ольсен. — Но ведь не может быть между вами любви, так не бывает, — покачал головой Гловер. – Он никогда не сможет подарить тебе нежную женскую ласку, стать твоей женой, никогда не будет готовить для тебя, никогда не родит тебе ребёнка, в конце концов. — У меня уже есть ребёнок, — усмехнулся Йоханесс. – И мне почти сорок, о каких младенцах может идти речь? И мне не нужно, чтобы он готовил мне или чтобы дарил – как ты там сказал? – нежную женскую ласку. У тебя пиздец какое странное понятие об отношениях. Что такого в том, что двое мужчин хотят быть вместе? Я никогда не обвинял тебя в том, что ты доебался до Эльфриды, хотя она младше тебя вдвое, не обвинял тебя в том, что ты обижал её и делал ей больно. Ты идиот, потому что заставил мучиться такую классную девушку как Фрида. Ты мог навсегда её потерять, потерять свою любовь, — Ольсен скривился. – Я же не хочу допускать твоих ошибок. Я не боюсь своих чувств, я не буду бежать от них. Гловер долго вглядывался в Йоханесса, пытаясь понять, что он чувствует и о чем думает, когда в голове, наконец, возникла подходящая фраза, в дверь кто-то бешено забарабанил. Ольсен замер на месте и побледнел, не найдя в себе сил выйти в коридор. Посетитель же отчаянно продолжал стучать, и Йоханесс прекрасно понимал, что открыть нужно было как можно скорее. Однако ноги буквально прилипли к полу, а тело словно окаменело. Всего через пару мгновений Йоханесс узнает свою дальнейшую судьбу. За дверью стоят либо Адам и Боб, которые сообщат крайне неприятные новости, думать о содержании которых Ольсену совсем не хотелось, либо его Эрик. — Йенс, тебе нужно идти, — мягко произнесла Эльфрида, приоткрывшая дверь из гостиной в коридор, с тревогой смотря на друга. — Конечно, — прошептал Ольсен.

Lana Del Rey – Young And Beautiful

Йоханесс на ватных ногах, почти не чувствуя биения своего сердца, подошёл к выходу из дома, положив вспотевшую руку на дверную ручку и неуверенно опустил её вниз, легонько толкнув вперёд. Ольсен даже не успел о чём-то подумать, потому что Эрик, будто торнадо, влетел в дом, толкнув дверь назад ногой и вцепился в Йоханесса, тихо всхлипывая и одновременно смеясь. Эльфрида смущенно улыбнулась и зашла в гостиную. А сердце Йоханесса забилось в бешеном темпе. Он крепко прижал к себе Эрика, сжимая пальцами его дурацкую и крайне необычную куртку до колена. — Ты жив, любовь моя, ты жив! — прохрипел Ольсен, глупо улыбаясь. – Но как? Как ты это сделал? Гловер сказал, что на мосту кого-то убили. — Надеюсь, ты не поверил ему и не впал в панику, — мягко засмеялся Эрик. – Все думают, что я мёртв, не уверен, что это надолго, но, если что, меня убил Адам. — Адам? – с сомнением фыркнул Йоханесс. – Я бы не поверил в это. — Мой план не был идеальным, но зато это было очень трагично – самый верный из гангстеров в последнюю минуту предал своего дона и выстрелил ему в грудь! — Ты слишком сильно любишь драму, — улыбнулся художник, всё ещё не веря тому, что Эрик сделал это. – И что ты сделал? Упал на асфальт и притворился мёртвым? Где твоё кровавое пятно на груди? — Оно на бронежилете, милый, — хмыкнул Эрик. – Я упал в реку, и большую часть удара принял на себя всё тот же бронежилет. Звучит не слишком правдоподобно, так что у меня не слишком много времени, — Ричардсон чуть оттолкнул от себя Йенса. — Опять пытаешься убежать от меня? – вздохнул Ольсен. — Наоборот, — серьёзным тоном продолжил Эрик, черты его лица вмиг стали очень напряжёнными и сосредоточенными. – Йоханесс, может быть, сегодня не умер я, но умер тот жестокий гангстер, умер дон «Нации розы». Я говорил тебе, что не могу оставаться в Детройте, да и это и так понятно. Мне нужно бежать подальше отсюда, но без тебя, милый, жизнь моя будет пустой тратой времени. Я бы очень хотел взять тебя с тобой. — Я поеду с тобой на кр- — Нет, Йоханесс. Дай мне сказать, — перебил восторженного Ольсена Эрик. — Я так много боли причинил тебе, и я точно не могу обещать тебе долгой и счастливой жизни. Я не знаю, сколько мне будет, когда я умру. Быть может, моя прошлая жизнь слишком сильно впиталась в меня, но даже если наша совместная жизнь будет короткой, то я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Если кто-то причинит тебе боль, я буду защищать тебя до последнего. Я буду заботиться о тебе, когда ты заболеешь. Я никогда не жил нормальной семейной жизнью, но я каждый день буду учиться ради тебя. Я мог бы соврать, что наша жизнь будет сказочной, но я признаю, что я болен. Однако я буду бороться с болезнями ради тебя. Я иногда буду слишком грубым или грустным, я буду ненавидеть себя, ты будешь ненавидеть меня, когда я в очередной раз сорвусь на истерику, когда я разобью половину нашей посуды или пошлю тебя нахуй. Будут дни, когда во мне не будет сил на то, чтобы продолжать бороться. Будут дни, когда я буду бояться или сожалеть. Но я не брошу тебя, пока ты сам не захочешь оставить меня, пока мои демоны не станут для тебя излишне раздражающими. Я хочу, чтобы ты совершил осознанный выбор, который будет основываться не только на выборе твоего сердца, но и на выборе твоего разума. Я не сомневаюсь в твоей любви, я верю тебе, но ты не обязан бросать всё ради меня, в первую очередь, пожалуйста, подумай о своём сыне, когда будешь обдумывать своё решение. Я люблю тебя, но любовь моя искалеченная, неправильная, а сердце моё, рассыпанное на пазлы и собранное вновь, потеряло несколько очень важных кусочков. Я даже не могу обещать тебе, что всегда смогу доказывать тебе свои чувства, ведь я столько потратил на другую любовь. Сердце моё, некогда живое, никогда не сможет полюбить также беззаботно и нежно, но ты действительно нужен мне. Но если ты не захочешь — я пойму, мне будет больно, но я переживу, ты не должен быть со мной только из-за того, что, как говорил Кристиан, я не переживу расставания с тобой. Милый, я переживу, я знаю, моя жизнь лишится своих красок, мне будет очень больно, но я не убью себя, обещаю. Если ты не хочешь быть со мной, то я оставлю тебя, и ты не мучай меня — я не смогу смотреть в твои глаза. Но если ты, несмотря ни на что, всё же хочешь быть со мной, то я буду стараться изо всех сил, я буду каждый день выбирать тебя, даже в самый плохой, даже когда моё сердце треснет и развалится. Ты показал мне, какой бывает настоящая жизнь — без насилия, без страха, без боли, ты заслуживаешь куда большего, чем я. Я ведь не гений, не идеал, я был круглым идиотом, когда решил уничтожить в себе все чувства и вступить на путь мести, а ты вернул меня обратно, вдохнул в меня жизнь. Я мечтаю провести остаток своих дней рядом с тобой. Я знаю, что причинил тебе много боли, что вёл себя как последняя сволочь, но, если вдруг тебе покажется это логичным, давай притворимся, что всего этого не было? Давай начнём жить с чистого нового листа, давай заново узнаем друг друга в совершенно других условиях? Я хочу знать о тебе все эти дурацкие мелочи, которые могут позволить себе знать друг о друге супруги из фильмов. Хочу знать, сколько ложек сахара ты кладешь чай, пьёшь ли ты вообще чай – мы так мало знаем друг о друге. Просто… просто позволь мне всё исправить. Йоханесс чувствовал, что задыхался. Разве мог он сам желать чего-то большего, чем каждое утро просыпаться и видеть перед собой Эрика, чем делить с ним не только постель, но и их крошечный домик на окраине какого-то неописуемого красивого города, чем вместе готовить, чем иметь возможность поцеловаться Ричардсона в любое время, чем стать для него настоящей семьей? Он помнил Эрика холодным и жестоким и не мог поверить, что сейчас этот человек предлагает Йоханессу провести остаток жизни друг с другом. Признаться честно, художник всё ещё иногда просыпался среди ночи от мрачных кошмаров, в которых дон «Нации розы» вальяжно восседал на троне из человеческих костей, безумно смеялся, рыдая от своего дикого смеха, и продолжал настойчиво повторять вновь и вновь: «Ты никто для меня. Игрушка для удовлетворения потребностей». Вряд ли когда-нибудь Ольсен сможет забыть все грубости, брошенные в свою сторону Ричардсоном. Он, безусловно, давно уже простил Эрика, но никогда не перестанет бояться того, что когда-нибудь вновь станет «игрушкой для удовлетворения потребностей». Все страхи Йоханесса были связаны исключительно с желанием оставаться для Ричардсона действительно важным человеком, любимым человеком. И Эрик изо дня в день старательно показывал, как сильно дорожит Ольсеном. Ричардсон и правда отличался от других людей, он правда был не здоров психически, но Йоханесс искренне хотел помочь ему, он, кажется, был готов пережить любое эмоциональное потрясение, лишь бы Эрик был рядом. Речь Эрика была так прекрасна, а Ольсен не мог найти нужных слов, чтобы описать своих чувств, он лишь глупо, но счастливо улыбался и чувствовал, как зачем-то слезятся глаза. — Вот, возьми, — Эрик протянул Йоханессу два билета. – Если вы с Оливером решите ехать, то встретимся на вокзале. Если нет, то, пожалуйста, не провожай меня. — Эрик, — захотел было что-то сказать Ольсен, но Ричардсон резко и очень требовательно перебил художника. — Нет, Йенни. Не нужно отвечать сейчас. Пожалуйста, обдумай это серьёзно. — Ладно, — тяжело вздохнул Ольсен. – Только скажу, что я люблю тебя. — Не сомневаюсь, — Эрик мягко улыбнулся. – Думаю, мне пора идти. Я бы хотел остаться, но время поджимает, — с ноткой грусти добавил Ричардсон. — Конечно, — нахмурился Йоханесс, но всё же не дал Эрику так просто уйти – он крепко прижал его к себе и поцеловал. Целовать хотелось долго, но через пару секунд Ричардсон вырвался из объятий, виновато улыбнулся и попрощался. Художник же замер на месте, испепеляя глазами дверь и боясь даже думать о том, что ждёт его дальше. Если… если Йенс поедет с Эриком, то они станут настоящей семьёй? Как супруги? Даже мечтать о подобном было излишне странно и пугающе, но сердце трепетало и пело. У них действительно был шанс стать обычной нормальной парой? — Ты поедешь с ним? – раздался тихий голос сына из-за спины. Йоханесс обернулся и с испугом уставился на Оливера. А что, если мальчик против? — Ты всё слышал? – хмыкнул Ольсен, пытаясь успокоиться. – Я думал, что ты спишь. — Я не мог заснуть, — устало отозвался юноша. – Так что? — Я не знаю, — неуверенно произнес Йенс. – Мы никуда не поедем, если ты не хочешь, — совсем поникшим голосом продолжил мужчина. — Ты думаешь, что я настолько жесток? – хихикнул Олли. – Я не хочу до конца жизни наблюдать за тем, как ты медленно умираешь без мистера Ричардсона. Я вижу, что вы делаете друг друга счастливыми. А я всего лишь ребёнок, который мечтает о нормальной семье и счастливом отце.

• • •

Солнце своими яркими лучами ослепляло окружающий мир, согревая продрогшую за зиму землю, одаривая лаской тех людей, опаздывающих на поезд и несущихся вперед, и тех, кто с нетерпением на ватных ногах стоял и ожидал встречи с любимым человеком, и тех, кто провожал родных в далекие земли, и тех, кто с опаской озирался по сторонам, пытаясь унять бешено бьющееся в томлении сердцебиение. Небо сегодня было лазурно-молочным, волшебным и крайне приветливыми, облака же вырисовывали контуры различных неведомых животных. Вокруг было шумно: слышалось пение уже начинавших прилетать птиц, кричали дети, спорили взрослые. Людей на вокзале всегда было безмерно много, и, разумеется, во всей этой безумно веселой толпе вряд ли можно было бы заметить кого-то определённого. Однако возле той изрисованной колонны стояла бабушка, которая тихо смеялась, выслушивая шутки, кажется, её внука; у железной дороги стоял мужчина в форме, который внимательно следит за порядком; под свисающей крышей пряталась от палящего солнца влюблённая пара; по лужам прыгали дети, на которых то и дело ворчали их родители. Но это всё не то. Эрик отчаянно бегал глазами по толпе и никак не мог найти взглядом того, кого так трепетно ждал. — Я уверена, что он придёт, — нежно произнесла Анджелль, подойдя к мужу и взяв его под руку. – Лекса и мама уже в поезде, нам бы тоже было бы неплохо хотя бы залезть в него. Вдруг на перроне нас кто-то узнает, — встревоженно прошептала женщина. — Ты права, — сдался Ричардсон. Поезд был огромный, билеты на него, благодаря не самому лучшему ремонту, стоили не слишком дорого, но тем лучше. Людей было так много, что в них было очень легко затеряться, поддельные паспорта и смена имиджа также делали своё дело. Эрик чувствовал себя не комфортно, но был готов потерпеть несколько часов, лишь бы наконец-то выбраться из Детройта. Мужчина бережно помог Анджелль подняться по огромным ступенькам, показал свои билеты, но сам остался стоять на входе, продолжая выискивать глазами Йоханесса. Конечно, Эрик дал Ольсену возможность обдумать своё решение, он понимал, что художник вполне мог решить, что бросить всё и помчаться вслед за человеком, который причинил столько боли, — идея глупая и безумная. Ричардсон был полностью с этим согласен, более того, понимал, что заслужил подобное отношение, но всё равно имел полное право надеяться, что Йоханесс всё же придёт. Наконец, в толпе показалась знакомая куртка с огромной заплаткой в районе груди. Мужчина тащил одной рукой огромный старинный чемодан на колесиках, а другой держал за плечо медленно плетущегося следом Оливера. Йоханесс столкнулся глазами с Эриком и широко улыбнулся, заметно ускорившись. — Ты пришёл, — тихо произнёс Ричардсон. — Я мог поступить иначе? – усмехнулся Ольсен. Йоханесс неуклюже протянул чемодан Эрику, и Ричардсон дрожащими руками втянул его внутрь поезда. Он вновь перевёл взгляд на Ольсена, опустился на ступеньки и, ненадолго задумавшись, протянул руку Йенсу. Художник расплылся в мягкой улыбке и, недолго думая, опустил свою кисть на ладонь Эрика.

• • •