Ходи!

      Я плохо представлял себе подобного рода торжества. Мама с Альбертом не устраивали никакого праздника, просто расписались в ЗАГСе, и среди немногочисленных гостей церемонии был и наш родной отец, от которого мы с Кариной не отходили ни на шаг. Наверное, именно поэтому не смогли в полной мере осознать, что случилось. И тот день оставил в памяти лишь какие-то смутные очертания тревоги, сотню вопросов, на которые я нашёл ответы намного позже, и ощущение отвратительной неправильности произошедшего.       А теперь передо мной огромный пустынный зал, и яркий свет отражается от белоснежных стен и кремовых драпировок на стульях, от прозрачного хрусталя расставленных на столах бокалов и серебра разложенных приборов. Слепит глаза так сильно, что в них вот-вот появятся слёзы.       И тогда я, наверное, буду истерически хохотать. Потому что это будет позор, провал и единственное возможное проявление того, что я на самом деле ощущаю прямо сейчас.       Официанты-пингвины с очень серьёзными лицами как тёмные тени скользят вдоль столов, приводя сервировку в должный вид. Суетливо носится по залу женщина, которая с гордостью представилась нам как декоратор, — она поправляет складки атласной ткани и крутит в руках буквально каждый пышный бутон из многочисленных букетов светлых пионов. То ли симулирует передо мной вид бурной деятельности, то ли действительно настолько увлечена своей работой, что для неё есть весомая разница, на восток или запад будет повернут цветок.       И пока я, как и обещал Юре, смотрю за тем, чтобы последние приготовления к торжеству проходили без эксцессов и опоздания, Ксюша смотрит за мной. Не сомневаюсь: сегодня она сможет увидеть очень много интересного.       — Значит, лучший друг? — переспрашивает она раз пятнадцатый за одно лишь это утро, чем начинает слишком напоминать дотошного до безобразия Кирилла.       Сам он, кстати, как испуганный зверёк — затаился и только что мёртвым не прикинулся, лишь бы избежать участи встретиться со мной. Потому что где я — там Ксюша. А первое и вполне вероятно последнее, о чём он смог напрямую меня попросить, наступив на горло своим сарказму и заносчивости, — это сделать всё возможное, чтобы они никогда не увиделись.       «Просто держи её подальше от меня и моей жизни».       Вот и приходится убеждать себя в том, что присутствие здесь Ксюши не более чем жалость с моей стороны. Несмотря на внешнюю браваду, сообразительность, нужную степень наглости и способность быстро подстраиваться под любые условия, она не похожа на ту девушку, которой под силу самой наладить свою жизнь в огромном мегаполисе.       Я помог Ксюше снять квартиру, вместо изначально запланированных нескольких часов потратив на это почти два полных дня. Ей нравился каждый просматриваемый нами вариант, но вот я легко находил недостатки: плохая транспортная доступность, паршивый ремонт, близко расположенная шумная трасса и даже окна, выходящие не на солнечную сторону дома.       А ещё я отвёз её в ближайший гипермаркет, где можно было купить всё необходимое для жизни на первое время. Хорошо, что Кирилл перевёл мне ужасающе огромную сумму денег для неё. Плохо, что я отдал лишь малую часть, чтобы не позволить ей спустить их все разом.       Ещё хуже — что сделал это, вполне осознавая истинную причину своих поступков: и желания оставить себе повод дальше участвовать в её жизни, и странного, импульсивного предложения сопроводить меня на свадьбу к лучшему другу.       Просто с ней можно попытаться отогреться. В солнечных лучах эмоций, что бьют через край, порой утомляют, порой — забавляют. В лёгкости чужого существования, когда собственное превращается в пожизненный приговор.       И вроде бы мне не впервой использовать других людей. Но сейчас отчего-то противно как никогда, словно я окончательно разорвал все свои принципы, прежде прочные и надёжные, как канат, а теперь истончившиеся до хлипкой нити чередой непоправимых ошибок.       — Нет, ты не пойми меня превратно, — начинает Ксюша, бесцеремонно отодвигает один из ближайших к ней стульев и садится на него под панически-убийственный взгляд декоратора. — Я никогда прежде в свадьбах не участвовала. Но логика подсказывает мне, что нормальному человеку захотелось бы, чтобы лучший друг стоял рядом с ним в ЗАГСе, а не пересчитывал разложенные на столах вилки.       Она смотрит на меня выжидающе, а я могу лишь пожать плечами и выдавить из себя улыбку.       Юра просто предложил — я без раздумий согласился. Даже прежние, давно канувшие в лету настоящие дружеские взаимоотношения между нами не заставили бы меня наблюдать за тем, как он надевает кольцо на палец девушки, о которой я одержимо мечтаю вот уже полгода.       Удивительно, как только у меня хватило наглости вполне убедительно говорить о том, что пропустить официальную часть свадьбы будет огромным огорчением.       — Кстати, ты не хочешь шампанского? — тон у Ксюши достоин змея-искусителя, а улыбка так и подбивает на какое-нибудь ужасное безрассудство. Впрочем, своё я совершил уже давно и сегодня лишь достигаю его апогея.       — Я же за рулём.       — А я предлагаю тебе всего один бокал.       — И потом я повезу тебя, — напоминаю с укором, на что она только громко и показательно хмыкает.       — Я фаталистка, Глеб. Если двум машинами суждено этим вечером столкнуться на трассе лоб в лоб, то они сделают это.       — Звучит как хорошее оправдание для того, чтобы потакать всем своим слабостям.       — Так и есть, — смеётся Ксюша, и не подумав обидеться на очередное проявление моего отвратительного настроения. Три дня вроде бы совсем не срок, но мне всё чаще кажется, что её вообще ничем не проймёшь, и пробить броню самоуверенности и прочный каркас безусловной любви к себе не под силу ни одному существующему сейчас оружию. — Большая часть нашей жизни и строится на том, чтобы потакать своим желаниям, а потом придумывать для них благоразумные объяснения. Потому что сейчас эгоизм, — тот самый, что помогал нашим предкам выжить, — вдруг стал порицаем окружающими как воровство или убийство.       Приходится удивлённо вскидывать брови вверх и имитировать насмешливый взгляд, чтобы скрыть странное онемение собственных чувств, временно потерявших способность адекватно реагировать на внешние раздражители. Будто сейчас я под сильнейшим наркозом, и страшит неминуемый момент, когда его действие закончится и боль обрушится на меня вся разом, в полную силу.       В любое другое время я бы с удовольствием обсудил возмутительную философию Ксюши. Но теперь стою посреди шикарного зала не своей свадьбы, пытаюсь скрыть свою растерянность и унизительную беспомощность от не своей женщины и хочу найти спасение в мысли о том, что всё это дерьмо просто не может происходить со мной.       — Официант! — восклицает тем временем она и ловко хватает за руку одного из пингвинов, при ближайшем рассмотрении оказывающимся совсем ещё мальчишкой. — Вот этот красавчик с суровым лицом — лучший друг жениха, и все несправедливо забыли о том, что у него сегодня день рождения. Так что принесите нам ещё одну бутылку шампанского!       Официант смотрит на Ксюшу с недоумением, а на меня — испуганно, наверняка прокручивая в голове угрозы вечно раздражённого Юры, больше всего переживавшего о том, чтобы никому из персонала не попало в рот ни капли драгоценного брюта.       Прости, друг. Сегодня моё горе ровно пропорционально твоему счастью.       — Несите, — сдаюсь без боя, и официант тут же убегает в сторону кухни, а на лице Ксюши появляется счастливая улыбка первой одержанной надо мной победы. И хоть внешне мне не хочется этого показывать, но внутри я безмерно благодарен ей за внимание, за попытки встряхнуть меня и при этом не пролезть прямиком в душу.       Шампанское щекочет горло пузырьками и остаётся неприятной кислинкой на языке. Я привык к более крепкому алкоголю, поэтому не чувствую ни намёка на опьянение даже выпив залпом весь бокал на голодный желудок. Но когда Ксюша зовёт к нам и декоратора, и остальных официантов, щедро предлагая присоединиться к импровизированному празднику и всем вместе поднять бокалы, почему-то не пытаюсь остановить этот беспредел.       Усмехаюсь и сдержанно киваю на посыпавшиеся со всех сторон поздравления.       Замечаю, как самодовольно жмурится Ксюша, без сомнения лишь приоткрывшая тот ящик Пандоры, который таит в себе.       И уплываю в бурном течении собственных мыслей, которые подбрасывают меня на волнах обиды и злости, а потом вышвыривают на мель отчаяния.       — Как ты узнала про день рождения?       — Твоя мать говорила об этом так много раз, что сложно было не запомнить, — отмахивается Ксюша, пока мы вместе наблюдаем у окна за колонной прибывающих к зданию турбазы машин во главе с белым лимузином, украшенным традиционными искусственными цветами и ленточками. — Однако что-то мне подсказывает, что у твоего «лучшего друга» получится об этом забыть.       — Юра и правда хороший друг. Просто в последнее время мы сильно отдалились друг от друга, — объясняю я, а заодно пытаюсь разобраться, верю ли сам своим словам.       — А жаль. Может быть, хоть ты бы донёс до него, насколько безвкусно это выглядит, — она кивает в сторону машин и принимается торопливо поправлять сначала свои волосы, потом мой костюм и даже галстук, который, — как мы выяснили сегодня утром, — совершенно не умеет завязывать.       Зато за крепкий виндзорский узел берётся со странной решительностью, причины которой становятся ясны уже через пару мгновений. Когда вторая её рука проходится по воротничку рубашки, и пальцы будто невзначай поглаживают мою шею, под конец слегка задевая кожу ноготками.       Глупо утверждать, что это неприятно. Приятно, даже слишком, — просто чертовски неуместно и слишком не вовремя, поэтому я смотрю на Ксюшу с укором, а она отвечает мне невинным взглядом и улыбкой ребёнка, намеренного до последнего наслаждаться своей шалостью.       — В списке всего, что я собираюсь сделать в Москве, твоё соблазнение до сих пор стоит на первом месте, — сообщает она кокетливо и нехотя убирает руки, отступая от меня на шаг. Ещё в первый день нашего знакомства я бы наивно принял подобное заявление за обычное дурачество и рассмеялся.       И сейчас я тоже смеюсь. Нервно и дёргано. Без намёка на какое-либо веселье.       Как же мне удалось сделать свою жизнь настолько запутанной?       — Ксюша, послушай меня, — намереваюсь сразу же прояснить для неё ситуацию, несмотря на то, что время, место и обстановка для подобного разговора самая паршивая из всех возможных. Но и тянуть дальше будет несправедливо по отношению к ней и слишком трусливо для того, кем я привык себя считать.       Только белоснежная фигура с облаком тёмных волос мелькает за окном, заставляя меня отвлечься и как одержимому прилипнуть к стеклу. Слишком поздно: девочка-видение уже заходит в здание, оставляя мне только бьющееся на износ сердце и горькую улыбку на губах.       — Так вот… я хотел сказать, что мне очень жаль, если я своим поведением дал тебе повод рассчитывать на какие-то отношения между нами, — говорю торопливо и всё же перевожу взгляд на Ксюшу, спокойную настолько, что мне становится не по себе.       Мой богатый опыт общения с женским полом подсказывает, что вслед за холодом и отстранённостью непременно следует ожидать мощного извержения вулкана.       — Я просто не привыкла быть одна, Глеб, — улыбается она и склоняет голову набок, разглядывая меня с таким любопытством, словно это мне оказывается не под силу понять элементарные вещи, а вовсе не ей.       — Я для тебя не подходящая кандидатура.       — Ошибаешься. Ты нужен мне хотя бы потому, что до сих пор в меня не влюбился. И я тебе нужна по той же самой причине. Это же логично.       Мне бы одуматься, пока не поздно. Сказать, что она мне совсем не нужна — ни с чувствами, ни без них. Проявить настойчивость и ту самую рассудительность, за которую меня всегда хвалил отец.       «Пока ты взвешиваешь свои решения, Глеб, ты контролируешь ситуацию, а не подстраиваешься под неё».       И когда же я в последний раз что-то контролировал?       — У вас в городе все такие настырные? — хмыкаю и отвожу от неё взгляд, прекрасно осознавая, что своим ответом опрометчиво даю ей карт-бланш на дальнейшие действия.       — Это ты ещё мою сестру не знаешь! Она как та самая капля воды, что выточит любой камень.       Гости начинают заполнять зал, прерывая нашу странную беседу. И сквозь толпу людей и мельтешение лиц мне до последнего не удаётся разглядеть хрупкую и низкую невесту, зато приходится экстренно натягивать на себя маску учтивости и дружелюбия, а заодно кивать головой в знак приветствия с такой частотой и интенсивностью, будто меня вот-вот схватит эпилептический припадок.       Здесь не только весь наш курс Академии, но и несколько человек из старших, с кем, — как я был уверен раньше, — Юра и вовсе не знаком, не говоря уже о каком-то общении. И даже с более младших курсов я вижу пару человек, включая, конечно же, мою бывшую девушку.       Жанна замечает меня в то же самое мгновение, и мне кажется, что мы оба жалеем об этом, так как теперь из гордости и упрямства не можем отвести взгляд и сделать вид, будто не знакомы. Она старается держать лицо, но всё равно презрительно кривится, стоит только увидеть прижавшуюся к моему плечу Ксюшу; а у меня от напряжения вот-вот просто сведёт судорогой все мышцы, но и это будет лучше, чем расслабиться и показать перед ней лишние эмоции.       Мы с Жанной встречались почти три года — немалый срок для нашего возраста, поэтому в глазах окружающих я должен был в скором времени упасть на одно колено с кольцом в руках, а она уже судорожно подбирать имена нашим будущим детям. Загвоздка заключалась лишь в том, что отношения наши строились исключительно на практичности, ведь с режимом пар и следующих за ними вечерних тренировок становилось почти нереально найти себе кого-то на стороне.       Зато она всегда была где-то рядом, и потрахаться по-быстрому в раздевалке после занятий стало не просто нормой, а даже рутиной, ведь тогда нам не приходилось вечерами тратить время на дорогу до дома любого из нас, а потом ещё заполночь плестись обратно к себе.       Но, в отличие от того, что только что предлагала мне Ксюша, мы старательно и слаженно изображали, будто в наших отношениях есть место влюблённости.       Наверное, мне стоит радоваться тому, что не пришлось искать правильные слова и придумывать достойные причины для расставания после моего выпуска. Скандал и последовавшие после него «санкции» в отношении меня, — про которые не знал только ленивый, несмотря на то, что официально я ни разу даже не попробовал устроиться в органы, — расставили всё по своим местам.       Например, отвернули от общения со мной особенно переживавших за свою будущую карьеру людей. Лишили меня пусть нелюбимой и давно не желанной, но всё же моей девушки, откровенно признавшейся, что ей не нужен неудачник. И начали медленно растягивать нас с некогда лучшим другом по разным полюсам жизни.       Удивительно, но смотрю я на надменно вздёрнутый вверх подбородок Жанны, а думаю о том, что Юра стал по отношению ко мне таким же мудаком, каким раньше был для других.       Но всё это теряется, размывается, исчезает, стоит мне только увидеть её. Сделать глубокий вдох, но тут же задохнуться от восторга. Сжать кулаки, сцепить зубы, врасти ногами в пол, но даже так рухнуть вниз и разбиться насмерть.       Мало мне агонии последних шести месяцев, в течении которых так и не сумели затянуться старые ранения. И я иду на собственный расстрел, восхожу на эшафот, начинающийся на расстоянии пары шагов от умилительно и уничтожающе держащихся за руки жениха и невесты. Подбираюсь вплотную. Слышу звук сотни щёлкающих разом затворов.       — Поздравляю, — сам в шоке, откуда у меня находятся силы произнести это настолько чётко, громко и как будто искренне. Протягиваю руку Юре, и он жмёт её в ответ, выпуская ладонь своей жены, безвольно падающую на белоснежный шёлк свадебного платья.       Она такая красивая, что глаз не отвести. Но я знаю — придётся. И не ради спокойствия своего уже не совсем друга, и не ради привычного желания выглядеть со стороны намного лучше, чем я есть на самом деле. Только ради неё.       Я не имею права портить её день. Лезть в её жизнь. Мечтать заякориться в её мыслях.       Но так сильно этого хочется.       Один шаг вбок, и мы оказываемся прямо напротив друг друга. Впервые настолько близко, до неприличия интимно, и при этом на виду у всех. Стучит в висках жалобное «Не сорваться бы», а взгляд мечется по ней с отчаянием, с болью, со злостью.       У неё веснушки. Маленькие, светлые брызги золота на щеках, почему-то не спрятанные за макияжем. И глаза тёмно-серые, а вовсе не карие, как казалось издалека.       И я хочу обхватить голову руками и воскликнуть: «Разве можно так влюбиться в девушку, совсем ничего о ней не зная?!»       Оказывается, можно. И влюбляться снова и снова в каждую мелочь, связанную с ней.       Наверное, я должен бы поздравить её так же, как только что Юру. Но вместо этого делаю несусветную глупость и усложняю всё ещё сильнее, когда склоняюсь к ней и заключаю в свои объятия. Осторожно, слегка, боясь не справиться с собой и зайти дальше всех разумных границ.       — Глеб! — выдыхает она мне на ухо и вздрагивает, шумно втягивает в себя воздух, которого сейчас так катастрофически не хватает. Пушистые кудри щекочут нос, мои пальцы касаются обжигающе-горячей кожи в вырезе ненавистного свадебного платья, и все возможные прежние границы стираются, разваливаются сами собой, пока я жадно и нагло исследую её спину, ощущаю под ладонью остро выпирающие лопатки и выемку позвоночника, влекущую проследовать вдоль по ней до самого низа, прямиком под шелковистую ткань на бёдрах.       Я чувствую её запах. Пряный, горький, одурманивающий. Её ответные прикосновения, и ладонь прямо у себя под сердцем, готовым тотчас же вырваться наружу и податливо шлёпнуться прямиком ей в руки. Мурашки под своими пальцами, пробивающие меня насквозь автоматной очередью.       Ощущаю, как толчками крови начинает заполняться член, и только тогда отрываюсь от неё, отступаю сразу как можно дальше и прячу дрожащие руки в карманах брюк. Готовлюсь увидеть недоумение и порицание окружающих, получить от Юры удар по лицу, на котором уже появилась усмешка — рефлекторная защитная реакция от осознания собственного крайне ублюдочного поведения.       Но вот ирония: всем плевать. Никто и не думал смотреть на нас, и даже Юра уже вовсю втолковывает что-то одному из официантов, не обращая никакого внимания на то, что происходит за его спиной.       Люся не краснеет, не смущается. Только бледнеет настолько, что почти сливается по цвету со своим платьем, и смотрит на меня неотрывно, пристально, снова выворачивая наизнанку.       Я вижу в её взгляде порицание, укор, и мгновенно начинаю раскаиваться в собственном крайне эгоистичном порыве. Вижу и то, с какой немой мольбой обращаются ко мне её глаза, поэтому делаю единственное, чем могу облегчить ей жизнь: разворачиваюсь и как можно скорее ухожу.       Мне отведено место за одним из самых дальних от сцены столов, к тому же спиной к светящимся от счастья молодожёнам, и там я ослабляю узел на галстуке и залпом выпиваю сразу два стакана воды, чтобы унять дрожь. Но нет, мне не становится лучше. Плохо, невыносимо плохо и больно.       Пусть это было нелепо и странно, но я до последнего надеялся, что свадьба не состоится. Не стал влезать в отношения Юры, осознанно держался на безопасной дистанции, но мечтал только о том, чтобы она сама приняла решение и ушла от него. Ко мне.       Противно. От своей привычки держаться за образ честного и добропорядочного человека, когда внутри только мрак и гниль. От лежащей на моём бедре ладони Ксюши, когда мысленно я продолжаю отчаянно стискивать в руках другую девушку. От того, как меня коробит каждым звуком голоса некогда лучшего друга, отныне ставшего ненавистным врагом.       Первые полчаса сижу, как на иголках, абстрагируясь от происходящего вокруг. Пожелания счастливой семейной жизни пролетают мимо, опасно свистят крики «горько!», и только советы особо сердобольных гостей скорее завести детей задевают меня по касательной.       Готов поспорить, потом меня позовут стать крёстным. Забавно, но я ведь не откажусь.       И только мне начинает казаться, что наконец отпустило, как неведомая сила срывает меня с места, и я иду прогуливаться вдоль столов с закусками. Прогулка — отличное решение. Не считая того, что именно так мне удаётся беспрепятственно разглядывать притихшую невесту, до сих пор не проронившую ни слова на публику.       Она только улыбается и изредка шепчет что-то на ухо своему мужу. Такая спокойная. Такая прекрасная. Такая странная.       У меня тоже бегут мурашки, стоит лишь задержаться на ней взглядом дольше, чем изначально условился сам с собой. И я торгуюсь со своей совестью, нахожу оправдание за оправданием. Просто любуюсь её платьем: совсем простым по форме, сидящим прямо по худощавой фигуре, с изящно спущенными вниз рукавами, открывающими вид на тонкие ключицы и хрупкие плечи. Потом просто наблюдаю, как её пальцы нервно теребят белоснежную ленту и бусины на свадебном букете из маленьких розочек с только начинающими распускаться бутонами.       — Ой, я не думаю, что кто-нибудь попросит меня показать паспорт! — восклицает звонкий девичий голос за моей спиной, и его обладательница тут же врезается в меня, сопровождая это парой крепких непечатных выражений.       Мы с ней оборачиваемся друг к другу синхронно, и высокая девушка с тонкими, по-лисьи заострёнными чертами лица окидывает меня оценивающим взглядом. Второй раз за одну лишь неделю — это уже не кажется таким забавным, и впору готовить возмущённую речь о том, что я тоже личность, а не просто красивый фантик.       — Наталья, — ничуть не смущаясь, представляется она, и отправляет уничижительный взгляд в сторону ещё двух девчонок, стоящих рядом и еле сдерживающих смешки.       — Мужчина, который боится уголовной ответственности, — представляюсь в ответ и улыбаюсь, когда она фыркает и закатывает глаза.       — И что, вы здесь все такие?       — Дай подумаю, — тру пальцами подбородок и окидываю взглядом зал, а потом киваю на группу тех ребят с нашего курса, с кем у меня всегда были крайне натянутые отношения. — Вот они точно любят повеселиться. Только это оставь лучше здесь, — забираю бокал с шампанским из её рук и возвращаю обратно на стол, но Наталья, — удивительно, как только отчество не назвала, — уже стремительно направляется в указанном мной направлении.       — Колесова, пожалей их, у тебя же отец судья! — сквозь смех кричит ей вслед одна из подруг, и меня буквально разрядом тока пробивает, насколько знакомой кажется светловолосая девушка, суетливо разглаживающая складки на своём пышном платье.       Но мы точно не можем быть знакомы. На вид ей лет пятнадцать, и даже когда она поднимает голову и наверняка замечает моё к ней пристальное внимание, просто продолжает задумчиво смотреть куда-то в сторону и легонько улыбаться, словно совершенно выпав из реальности.       И есть в ней что-то необъяснимо влекущее. Что-то... родное.       Чертыхаюсь и выхожу в коридор, где в сравнении с переполненным людьми залом спасительно темно и прохладно. Кажется, я просто как никогда близок к тому, чтобы окончательно свихнуться на почве своего помешательства чужой женой.       Настолько, что в противоположном конце коридора мне мерещится отблеск белоснежного шёлка свадебного платья и шлейф аромата полыни, от совокупности которых начинает слегка покалывать кончики пальцев.       И я считаю себя сумасшедшим, но всё равно стремглав бросаюсь следом за этим чудесным и желанным видением. Стихают звуки музыки, а на их место приходит совсем другая мелодия: отголоски звонко цокающих каблуков, мои торопливые шаги, шелест стелющегося по полу подола и барабанная дробь сердца.       Шикарная обстановка зала меняется на унылые серые стены и дрянное освещение, а Люся уверенно выходит через дверь с надписью «только для персонала», так ни разу и не оглянувшись на меня. Я же останавливаюсь и собираюсь с силами, прежде чем последовать за ней через последний рубеж собственного спокойствия.       Остаться с ней наедине так волнительно. Настолько долгожданно и желанно, столько раз проиграно моим воображением, что теперь меня охватывают ступор и дикий страх.       И непонятно, что пугает больше: услышать, что она ничего ко мне не чувствует, или же убедиться в обратном.       Снаружи оказывается жарко и ещё совсем светло, что окончательно сбивает мысли, создавая ощущение, словно меня только что поймали с поличным на месте страшного преступления. Эти отвратительно яркие солнечные лучи бьют по лицу и требуют честно взглянуть на то, кто я, где нахожусь и зачем пришёл сюда, к ней.       Люся стоит ко мне спиной, облокотившись локтями на железные перила широкого крыльца. Чиркает колёсиком зажигалки, а я завороженно любуюсь тем, как двигаются при этом её тонкие руки и лопатки, и мысленно воздаю оды тому, кто придумал настолько открытое платье: лишь полоски ткани на плечах и огромный бант на талии, от которого начинается юбка.       Невозможно не думать о том, что достаточно потянуть рукава вниз, чтобы оно просто соскользнуло с её тела и упало к ногам.       — Зачем? — спрашивает она тихо и очень устало, оглядывается на меня всего на мгновение и отправляет ввысь струю сигаретного дыма, плотным облаком повисающую в раскалённом послеобеденном воздухе.       — Я сам не знаю, — отвечаю честно, и в несколько осторожных, замедленных шагов оказываюсь рядом с ней. Мы стоим плечом к плечу, выдыхаем-вдыхаем один на двоих едкий дым, держимся за обжигающе-горячие перила, но не разжимаем пальцы, — это всё равно самое безопасное и безболезненное, чего они могут сейчас касаться.       Я представлял себе это иначе. Как вспышку молнии, как безудержную страсть, что хлестко выбила бы из головы все представления о норме, морали и чести. Я готовился к катаклизму или апокалипсису, собирался биться в нашей войне до последней капли крови, беспощадно ломать все попытки её сопротивления.       Но я получаю мир. Чувствую, как мы вместе тонем и захлёбываемся, не понимая, что с нами происходит, но рядом с ней мне больше не страшно. Спокойно, тихо. Хорошо.       — Прячешься от него? — киваю на сигарету в её руках, и Люся улыбается непривычно широко, закусывает нижнюю губу, чтобы не рассмеяться, а потом стреляет в меня взглядом. Быстро, метко, все десять из десяти.       Увы, я слишком хорошо знаю Юру. Проще прогнуться под него, чем отстаивать свою точку зрения, насколько бы верной она не была.       И у неё нет ни единого шанса сохранить свою свободу, когда на безымянном пальце поблескивает золотистый металл обручального кольца.       — Ты ведь понимаешь, почему это происходит? — её внешняя безмятежность разбивается вдребезги от вибрации дрожащего голоса. Хрустит мелкими осколками стекла звонкая и протяжная «р», и мне кажется, что обязательно получится распробовать её, исполосовать свои язык и губы в кровь.       — Нет, я не понимаю.       — Просто вы с Юрой привыкли соревноваться во всём.       — Мы никогда и ни в чём не соревновались, — заявляю уверенно, ничуть не сомневаясь в собственных словах. А потом беру паузу, проматываю воспоминания двух десятилетий на максимальной скорости, и добавляю: — Я с ним не соревновался.       — А он с тобой — да, Глеб. И ты всегда знал об этом. Просто предпочитал снисходительно не замечать, пока тебе удавалось быть первым, — она разворачивается ко мне и смотрит так серьёзно, что моя хлипкая броня самоуверенной ухмылки разносится в мелкие щепки. — Вот что движет тобой. Подсознательное желание отобрать у него то, в чём он сумел тебя обойти.       — Тогда что же движет тобой, Люся? — впервые произношу её имя и почему-то делаю это шёпотом, хрипло, словно боюсь, что в этих простых четырёх буквах, в двух коротких и мелодичных слогах, в плавном движении языка по нёбу в начале и расплывающихся почти в улыбку губах под конец прозвучит слишком много моего настоящего отношения к ней.       Искреннего. Честного. Приносящего боль.       Совсем не похожего на желание просто отобрать у друга его игрушку.       — А мной движет страх. Перед свадьбой. Перед семейной жизнью и ответственностью, которую необходимо на себя взять.       — Разве ты этого не хотела?       — Даже самое сильное желание не избавляет от страха. От сомнений и мыслей о том, не могло ли получиться так, что мы… — она замолкает, жмурится и отбрасывает от себя сигарету, и я смотрю на то, как её пальцы нервно прокручивают на запястье обычный серебряный браслет: тонкую цепочку с маленькой подвеской-ласточкой.       — Ты хотела сказать о том, что вы поторопились? — уточняю с улыбкой, и она издаёт громкий обречённый вздох и закрывает лицо ладонями.       — Прекрати! — стонет протяжно, но наши сдавленные смешки и широкие улыбки вовсе не говорят о веселье. Напротив, они вовсю выпячивают наружу смятение и тревогу, которые разрастаются в нас неистовым пожаром и выжигают огромных размеров дыру.       Может быть, она права, и мы просто столкнулись на кривой дорожке, по которой оба убегали сами от себя? И тогда нам будет легко разойтись — каждому в свою привычную колею — и никогда больше не вспоминать о том, с чем казалось невозможно справиться.       Я проигрываю. Как и однажды давно, — будто в прошлой своей жизни, — доверившись ложным чувствам и искусному притворству. Как и год назад, поставив на кон свои амбиции и мечты, а потом просрав их ради утешительного «Так было нужно». Как и в каждую встречу с ней, очень странной и очень притягательной, совершенно не-моей девушкой, женщиной, невестой и женой.       Мысленно пропускаю между пальцами прядь её волнистых, пушистых тёмных волос, а в реальности впиваюсь ладонью в железо так, что каждая шероховатость грозит прорвать кожу. Прижимаюсь к ней близко, тесно, крепко — что не оттащить, но на самом деле могу лишь смотреть за тем, как стыдливо она прячет взгляд, боясь показать в нём что-либо, слишком схожее с моими желаниями.       Мы сможем вынести это. Сможем.       Или нет?       Торопливый стук в дверь заставляет обернуться, и прежде, чем хоть один из нас успевает сообразить, что происходит, из здания вылетает запыхавшаяся Ксюша.       — Я очень сильно извиняюсь, но у нас там один очень злой жених и какой-то тупой пропущенный конкурс с участием невесты, — у Ксюши который раз получается меня удивить своей способностью мгновенно подстраиваться под ситуацию и ничем не выдавать своих настоящих эмоций. Можно даже забыться и поверить, что ей действительно ничуть не интересно, что здесь только что происходило.       — Мы уже идём. Спасибо, — кивает ей Люся и снова смотрит на меня, наверняка тем самым недвусмысленно намекая, что мне пора уйти. Но я не могу. Просто не могу. Не сейчас, не так.       — Это ведь пройдёт? — спрашиваю её шёпотом и тут же снова улыбаюсь, показывая, что готов буду вынести любой ответ. Жалость тут неуместна, губительна и станет ещё одной фатальной ошибкой, которых мне, — нам, — и так уже хватает.       — Обязательно, — врёт она, и мы оба зачем-то предпочитаем поверить в эту ложь.

***

      — Извини меня, — трусливо прячу попытку завести откровенный разговор о случившемся за звуком заводящейся машины, но Ксюша всё слышит и издевательски приподнимает одну бровь, выражая своё удивление. — Не очень красиво было бросать тебя там в одиночестве.       — Брось, Глеб. Давай обойдёмся без этих формальностей, потому что мы оба достаточно здравомыслящие люди, чтобы понимать, что держимся друг за друга исключительно из-за взаимной выгоды. Я не получила моральную травму, узнав, что ты облизываешься на чужую женщину.       — Это было так заметно?       — Ты смотрел на неё с восторгом, — произносит она таким же тоном, каким особенно впечатлительные барышни обычно пересказывают сюжет безумно романтичного фильма, и мне почему-то становится очень смешно. — Не ты один, кстати. Многие мужчины сегодня засматривались на неё, но это был просто интерес. У тебя... совсем другое.       Мне неожиданно неприятно оказывается слышать о том, что другие мужчины засматривались на неё, хотя я и сам не имел на это никакого права. И обещал себе больше не доставлять ей неудобств, держаться отстранённо и не привлекать внимание, но вот незадача — весь остаток праздника после нашего разговора то и дело ловил себя на том, что снова не отвожу взгляд от её задумчивых, выразительных глаз, от скромной и усталой улыбки, от щёк, на которых вблизи можно увидеть прекрасные бледные веснушки.       На самом деле всё было организовано просто чудесно, и при других условиях мне бы удалось как следует повеселиться, а не слоняться по углам безликим приведением, избегая возможности общения с Юрой из-за мучительного чувства вины.       Как хорошо, — и печально, и тошно, и предсказуемо, — что он сам не посчитал нужным перекинуться со мной хоть одним словом. Ограничился лишь сообщением: «Ты уехал? Не успел тебя поздравить», пришедшим мне на телефон, когда мы с Ксюшей уже садились в машину.       Зато мне пришлось выдержать шквал вопросов от своих однокурсников, чьи замечания о том, что я совсем пропал с радаров, отдавали лёгким сарказмом и тонким укором. Сегодня я бы спрятался и от них, но снова бросать Ксюшу одну было уже совсем по-свински, а она блистала, сияла и удивляла, притягивая к себе взгляды всех мужчин в радиусе нескольких метров.       Вот уж на кого точно засматривались, так это на неё. Яркую, весёлую и обладающую поистине непосредственной, естественной сексуальностью. И мне оставалось только загадочно улыбаться на повторяющийся из раза в раз вопрос «Где ты нашёл это чудо?!», смеяться вместе со всеми над её непринуждённым «Я приехала сама. На поезде!», и танцевать с ней утомительно много раз, отбивая от выстроившейся очереди из других желающих.       И я поддерживал видимость того, что мы «вместе», поддавшись общественному одобрению и теша своё самолюбие тем, насколько успешным выгляжу снаружи, когда как внутри ощущаю себя ничтожным куском дерьма.       Мне претило слышать завистливо-восторженное «Везунчик» в свой адрес. И высказываемое всеми убеждение в том, что я всегда и везде смогу занять лучшее место, подстёгивало гордыню и гнало адреналин по венам, заставляя меня на какие-то мгновения поверить в ту картинку, которую рисовало окружающим лишь удачное стечение обстоятельств.       Или я просто настолько зациклился на своей детской мечте, что отказывался видеть любые другие возможности?       — Вы с ней были вместе? — я глупо хлопаю глазами, повернувшись к Ксюше, прежде чем наконец понимаю, о ком она говорит.       — Нет. Мы познакомились, когда они уже готовились к свадьбе.       — Это тебя остановило?       — От чего?       — От того, чтобы добиться её. Мне кажется, она была бы не против.       — Тебе кажется, — выходит жёстче, чем мне хотелось, но это нелогичное желание защитить, скрыть ото всех тёплый комок в груди с очень странным именем Люся, делает из меня настоящего зверя, готового растерзать любого.       Ксюша не обижается. Она вообще, кажется, никогда не обижается и просто пропускает мимо себя то, за что другие люди хватаются, чтобы взрастить из неосторожно оброненного слова огромную проблему и упиваться своей злостью.       — Он мой лучший друг, Ксюша, — почему-то даже говорить это становится больно, и настойчиво требующее быть произнесённым слово «бывший» застревает у меня в глотке заострённым клинком, делая голос тихим и хриплым.       Она долго смотрит сквозь лобовое стекло, и можно было бы решить, что наслаждается видом за окном, только в нависшей ночной мгле совсем ничего не видать, а на этом участке трассы нет освещения, и довольствоваться приходится только яркими огнями фар проносящихся навстречу машин.       Столько мыслей в голове, что не удаётся выхватить из них хоть одну стоящую. Хаос и смута, сомнения и попытки переосмыслить собственные поступки и чувства.       Это ведь пройдёт?       — Мы всегда общались дружной компанией. Я и моя вроде как лучшая подруга Карина, — только на этом имени из уст Ксюши я вздрагиваю, концентрируюсь и начинаю по-настоящему вслушиваться в её рассказ. — А ещё Паша и Вася. Паша всегда был в меня влюблён, это не для кого не было секретом, и мы даже встречались несколько лет. Не то, чтобы я сильно этого хотела, но из всех доступных вариантов он просто оказался самым лучшим. А Вася… я ему нравилась. Знаешь, я ведь всем нравлюсь.       — Знаю.       — Ты тоже, — хмыкает она и я только согласно киваю головой, давно смирившись с тем, какое впечатление произвожу на людей. — Но встречался Вася с моей подругой. И однажды я поцеловала его — специально, чтобы узнать, как это. Будет ли мне стыдно перед ней или своим парнем. Появится ли острое ощущение, что я сделала что-то запретное, неправильное, будоражащее. А в итоге не почувствовала ничего. Совсем ничего, представляешь?       — Даже удовлетворения от того, что сделала просто что захотела, наплевав на чужие чувства?       — Вот только его я и почувствовала. Но тоже... не впечатлило. Будто поставила очередную галочку в своём списке и всё. Думаешь, это ненормально?       — Думаю, ты просто эгоистка.       — А ты слишком правильный! — тут же парирует она и смеётся, когда я закатываю глаза. Удивительно, как мне, привыкшему подстраивать свои слова и действия под жёсткие рамки «достойно» и «образцово», начинают нравиться все эти слишком откровенные разговоры и высказываемая без прикрас правда.       — Нет, я не правильный, — охотно подхватываю этот глупый детский спор, который мог бы стать забавным, если бы не возникающие тут же воспоминания, от которых меня бросает в жар.       Закрытые двери. Щелчки проворачивающегося замка, тяжёлое дыхание и детские слёзы. Паника, паника, паника парализующая всё тело.       «— Почему ты меня не любишь?       — Я люблю тебя, Диана. Конечно же очень люблю.       — Тогда докажи!»       Меня накрывает волной дрожи, и приходится перестроиться в правую полосу и сбросить скорость, потому что концентрироваться на дороге в таком состоянии просто невозможно.       Пора бы решить, о чём я жалею больше: о том, что когда-то начал закрывать двери или о том, что лишь однажды изменил этой привычке.       — Серьёзно, Глеб? Да ты такой правильный, что аж тошно, — насмешливо тянет Ксюша и на губах её появляется уже не улыбка, а хищный оскал проголодавшейся кошки, облизывающейся на огромный кусок мяса.       И мне хочется напомнить ей о том, что я — не её добыча. Но кто же тогда? Что я вообще из себя представляю: сам, настоящий, без фамилии отца, моральных устоев матери, мудрости отчима и возложенных на меня другими людьми надежд?       А она запускает руки под пышную юбку, ёрзает на месте и стягивает с себя трусы, на мгновение зацепившиеся за острый тонкий каблук её туфель. Смотрит на меня выжидающе, с вызовом, покачивает на указательном пальце микроскопический на вид кусок розового кружева, — в тон выбранному мной для неё платью, — а потом бросает его себе за спину.       — И какую несправедливость ты хочешь исправить на этот раз, Ксюша?— напоминание о том ночном визите заставляет её слегка поморщиться, а меня должно бы отрезвить, но получается с точностью наоборот.       Мысль о том, что я мог трахнуть её ещё тогда безумно заводит. А идея наверстать упущенное прямо здесь и сейчас вызывает мгновенную эрекцию, и я выкручиваю руль и съезжаю на первую же попавшуюся просёлочную дорогу, совсем не замечая того, как трясёт и подбрасывает на ухабах машину.       Кому я должен хранить верность? Женщине, которая сегодня вышла замуж и никогда не была и не будет моей?       — Не существует никакой справедливости. Засунь свою совесть куда подальше и просто бери от жизни всё, что хочется, — выпаливает Ксюша скороговоркой и её дыхание и голос сбиваются под конец, выдавая настоящее возбуждение, а вовсе не то, что она пыталась симулировать прежде.       Мы останавливаемся около небольшого пролеска, где вечером выходного дня машины вряд ли проезжают чаще, чем раз в несколько часов. Поворачиваемся и смотрим друг на друга, хотя мало что можно разглядеть в темноте, разбавленной лишь светлой подсветкой на приборной панели: разве что блеск глаз, — нездоровый и азартный, — или движение кончика языка по нижней губе, — больше нервное, чем похотливое.       Я протягиваю к ней руку и тяну вниз сначала одну тонкую бретельку платья, потом вторую, отмахиваясь от воспоминания-напоминания-наваждения о том, что уже хотел сделать это сегодня, но не с ней и не так.       Она долго возится с молнией, и я терпеливо жду и ничего больше не предпринимаю, давая нам обоим время передумать. Но лиф платья спадает сразу до талии, оголяя упругую, призывно торчащую вперёд грудь, и теряется всякий смысл и дальше строить из себя приличного мальчика.       Ей ведь известно, что на её месте я хотел бы увидеть совсем другую женщину. Значит, всё будет по-честному.       Мне нравится смотреть, как её большие светлые соски твердеют от лёгкого, мимолётного прикосновения моих пальцев, сжимаются в крупные горошины. Это так эстетически прекрасно, что совсем не хочется торопить события, и я позволяю себе нежно поглаживать их подушечками, оттягивать и пощипывать, а потом наслаждаться ощущением того, как они упираются в накрывшую грудь ладонь.       Я успел отвыкнуть от того, насколько мягким, податливым, тёплым может быть женское тело. Забыл, каким приятным напряжением в венах отдаётся каждый приглушённый вздох или протяжный стон, как возбуждает рваный ритм напрочь сбившегося дыхания.       А Ксюша не отворачивается и не прикрывает глаза, смотрит за моими руками, исследующими её тело от тонкой и изящной шеи и до плоского, подрагивающего под ласками живота. А потом вглядывается в моё лицо, пытаясь разобрать, нравится ли мне увиденное.       Будто найдётся хоть один идиот, которому это может не понравиться.       — Ненавижу долгие прелюдии, — шепчет она и хватается за пряжку на моём ремне, но из-за суетливых и поспешных движений не может расстегнуть его слишком долго, и в итоге сдаётся, предоставляя это мне самому. У меня же и чуть подрагивающими пальцами выходит справиться со своими брюками очень быстро. Получилось бы ещё быстрее, если бы её ладонь уже не сжимала мой член прямо через ткань.       — Забавно, потому что я люблю долгие прелюдии, — хмыкаю и целую её в шею, пока пытаюсь на ощупь найти в бардачке оставленные ещё давно презервативы. Даже успеваю смириться с их отсутствием и припомнить паршивца Кирилла, когда под пальцами наконец ощущаю острый уголок слегка шелестящего пакетика. — Они нагнетают аппетит.       — А говорят, что аппетит приходит во время еды, — смеётся Ксюша и отталкивает меня обратно на водительское сидение. Её попытка помочь мне надеть презерватив тоже заканчивается провалом: мы просто мешаем друг другу, путаемся в своей и чужой одежде и сталкиваемся руками. И пока я раскатываю латекс по члену, а она сидит рядом и ждёт, только что не сложив ладони на коленях, как примерная ученица, меня снова накрывает отвращением к происходящему, больше напоминающему повинность, а не порыв страсти.       Нам чертовски не хватает свободного пространства, и даже с отодвинутым назад до упора креслом Ксюша еле помещается у меня на коленях, упирается спиной в руль, а головой — в крышу машины. Приходится двигаться практически наугад, и мы возимся неуклюже, как подростки, впервые дорвавшиеся до настоящего голого тела.       Впрочем, у неё опыта и так немного: это видно и по нервозности, и по общей неловкости, и по тому, как настойчиво она пытается показать обратное.       А я… я просто не могу собрать себя в единое целое, словно развалившись на части. Отдельно руки, крепко сжимающие её ягодицы и подталкивающие их ближе, плотнее к моему телу. Отдельно язык, шарящий у неё во рту. Отдельно член, которому внутри неё охуительно узко и горячо.       И отдельно — мысли. А в них отвратительные аналогии с прошлым, когда мне было так же физически хорошо и при этом отвратительно мокро, липко и гадко. И тёмно-серые глаза, в которых столько понимания и абсолютно ненужного мне прощения. И неконтролируемая, абсурдная злость на себя, на Ксюшу, на пошлые громкие шлепки наших бёдер, на чьи-то неестественные стоны и низкие хрипы, на короткие гудки машины, раздающиеся каждый раз, когда она слишком сильно отклоняется назад.       Я трахаю её быстро, очень быстро, сильно и наверняка уже ощутимо грубо, вжимая в себя и наращивая темп толчков до возможного максимума, — так, что особенно яростные фрикции отдаются ноющей болью в члене. Мну ладонями грудь; то ли целую, то ли прикусываю шею, по инерции делая то, что положено, чтобы потом с чистой совестью считать, будто подумал о её удовольствии.       Но на самом деле мне похуй. И на неё, и на себя тоже.       Поэтому быстрый, судорожный, вымученный оргазм не приносит должного облегчения. Только физическую разрядку, а одновременно с ней — ощущение, будто в голове только что произошёл оглушительный взрыв, и там клубится едкий дым с запахом гари, оседают вниз пыль и грязь, тлеют жалкие остатки былых принципов.       Пальцы промахиваются мимо нужной кнопки, и вместо водительского окна опускаются сразу оба задних. Но даже холодный ночной воздух, сквозняком врывающийся внутрь салона, только пускает озноб по нашим покрытым потом телам, и я вынужден прижать Ксюшу к себе, когда хочется по-ублюдски вышвырнуть её из машины.       Противно и горько.       Горько, горько. Горько! Гулом в ушах, ударами крови в висках, сжатыми в кулак ладонями и взглядом, ненароком брошенным в сторону целующейся среди торжественного зала пары.       Это пройдёт. Обязательно.