Ходи!

      Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят.       Мелкие бисеринки пота выступают на лбу и прокладывают дорожку вдоль линии позвоночника, но здесь слишком жарко, чтобы они смогли принести хоть лёгкую прохладу.       Семьдесят четыре, семьдесят пять, семьдесят шесть.       Пот бежит по шее, сбивается дыхание, ощутимо ускоряется пульс. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и напряжение в мышцах должно перебить это чувство сжавшейся внутри пружины, не оставляющее меня так долго, что начинается настоящее помутнение рассудка.       Восемьдесят два, восемьдесят три…       — Антураж почти как в голливудских фильмах, — замечает Ксюша, не сдвигаясь с места и продолжая скользить по моей спине взглядом настолько пристальным, что я буквально чувствую эти обжигающие прикосновения на коже.       Всё же сбиваюсь со счёта и поднимаюсь на ноги, вытираю шею удачно попавшимся под руку полотенцем, — Ксюша будто специально разбрасывает их повсюду, эти до противного белоснежные напоминания о том, сколько в нас самих грязи. Она непременно остаётся мерзкими пятнами, стоит лишь взять их в руки, и жара, — я уверен, — здесь совершенно не при чём.       — Почему это «почти»? — обиду у меня получается изображать из рук вон плохо, как и удивление, как и заинтересованность тем, что она ответит.       То, что творится со мной, напоминает искусственное поддержание жизни: с виду все части тела на месте, а внутри сплошное месиво из разорванных органов и раскрошенных костей.       Я ложусь на ближайший шезлонг, и Ксюша следует моему примеру. Опускает на лицо огромные солнечные очки, которые ей пришлось выпутывать из влажных волос, вытягивает стройные ноги, уже отливающие золотистым оттенком ровного загара, и быстро стягивает с себя верх от купальника, отшвыривая яркую тряпку куда-то на пол.       — Ну смотри: красавчик, по утрам отжимающийся на террасе — на месте, — начинает пояснять она и, стоит мне только попытаться открыть рот, как торопливо перебивает: — Вот только не начинай, Глеб! Меня не волнует, что происходит в твоей странной голове, и я буду думать, что делаешь ты это исключительно ради моего эстетического удовольствия. Потом, здесь есть потрясающий пейзаж, шикарный бассейн, свежие фрукты… не хватает только шампанского. Холодного шампанского в тонких фужерах на высокой ножке, и чтобы пузырьки громко шипели, а капли конденсата стекали по моим пальцам.       — Думаю, какое-нибудь шампанское здесь наверняка найдётся, нужно просто спросить.       — Спросишь? — сарказм рождается в моей голове и тут же затухает на языке, вовремя остановленный воспоминанием о том, что она совершенно не владеет английским.       Говорила мне об этом, и не раз. Но я, как обычно, слишком поглощён собой, чтобы обращать на окружающих внимание.       — Конечно, Ксюш. Обязательно.       Я расслабляюсь, любуюсь появившейся на её губах искренней и счастливой улыбкой. Даже здесь, в уединённом и закрытом от посторонних райском уголке на Мальдивских островах, она так радуется возможности получить обычное шампанское и смотрит на меня всё с тем же восторгом, как и полтора года назад, когда я впервые купил ей десерт в центре Москвы.       Наверное, именно этим Ксюша так привлекает мужчин. Возможностью почувствовать себя неебически крутым героем, даже если в жизни ты обычный никчёмный кусок дерьма.       Просто потрясающе, как это работает. В одиночку донёс все тяжёлые чемоданы — и вот ты уже настоящий мужик, и не важно, что до сих пор живёшь с мамочкой, чтобы её не расстраивать. Смог оплатить космических размеров счёт за шикарное бунгало — поздравляю, ты успешный самец, несмотря на то, что из раза в раз оказываешься не способен на нормальные отношения.       При всей прелести Ксюшиного характера, если бы все женщины вели себя именно так, то мужчины представляли собой ужасно жалкое зрелище.       Я должен был поехать сюда с Алисой и Дианой. Но первая выбыла из моей жизни, — и как будто никогда в ней и не появлялась, — а оставаться наедине со второй больше пары часов стало бы для меня слишком большим испытанием и в периоды относительно стабильного психологического состояния. От Дианы мне вообще приходится держаться подальше, чтобы ненароком не составить конкуренцию по неадекватным поступкам и степени нелогичной обиды сразу на весь мир.       — Ты любишь шампанское? — не выдерживает она и пары минут молчания, испытующе поглядывая в мою сторону.       Удивительно, но именно её привычка постоянно о чём-то говорить не вызывает у меня ни раздражения, ни отторжения. Может быть, дело в том, что в общении с ней не приходится распутывать хитросплетения намёков, улавливать загадочные полутона интонаций и сквозь тернии пробираться к истинному смыслу?       Пожалуй, в этом она очень похожа на ту, другую. Моё личное помешательство, запущенный в кровь яд, обширный некроз, поражающий тело изнутри.       Только в этом одном. И, кажется, того уже достаточно.       — Предпочитаю напитки покрепче.       — А я его обожаю. Знаешь, после того, как я потеряла девственность, мой парень притащил прямо в кровать букет роз и бутылку шампанского. Мы пили его прямо так, с горлышка, и это было очень весело. А когда открывали бутылку, то забрызгали им потолок, и каждый раз, глядя на эти пятна, у меня возникало такое приятное чувство внутри… что-то похожее на ностальгию, наверное.       — Мне казалось, ты считаешь все эти сантименты глупыми, — замечаю насмешливо, оценивающим взглядом обводя её тело, блестящее то ли от нанесённого на него масла, то ли от выступившего под прямыми солнечными лучами пота.       — Чужие сантименты, — произносит она нараспев, — к своим же я отношусь очень трепетно.       Я поднимаюсь и отхожу в сторону, чтобы закурить: Ксюша нервно дёргается, если слышит рядом с собой щелчок зажигалки. Говорит, что ещё в школе один из одноклассников по чистой случайности поджёг ей волосы, и с тех самых пор она панически боится любого огня рядом с собой.       У неё очень красивая грудь. Небольшая, но идеально округлой формы и призывно топорщится вверх — так и манит потрогать. Только около левого соска ещё виднеется след от засоса, оставленного не мной.       Наверное, мне бы стоило поехать сюда одному, или найти себе любую другую девушку: двух месяцев, прошедших после расставания с Алисой, вполне хватило бы. Позвонить Ксюше было крайне плохой, неправильной идеей. Эгоистичной. Ведущей к саморазрушению, которого я стал так отчаянно жаждать.       — Может быть, это странно, но я очень рада, что моя сестра теперь встречается именно с моим бывшим парнем. Я уверена в нём и спокойна за неё, - задумчиво тянет она, даже не глядя на меня, так что непонятно - стоит ли мне как-то реагировать на странное признание, или оставить, как случайно высказанные вслух мысли.       — Почему ты не привезёшь её в Москву?       — И что она там будет делать? Сколько в столице таких девочек-отличниц, рассчитывающих только на свои мозги? И сколько реальных шансов пробиться и обеспечить себе нормальную жизнь, не имея никакой поддержки?       — А как же деньги Кирилла? С ней бы он не поделился?       На мгновение мне кажется, что Ксюша меняется в лице, — но из-за этих огромных тёмных очков, делающих её похожей на стрекозу, толком ничего не разобрать.       — Это очень плохая идея, — смеётся она и запускает пальцы в волосы, ероша их, отчего грудь со вставшими колом нежно-розовыми сосками эротично покачивается и подпрыгивает. Уверен, направление моего взгляда для неё давно уже не секрет, а значит и эти незамысловатые, обыденные движения лишь часть очередного придуманного ей представления. — И уж меньше всего мне бы хотелось, чтобы Машке потом пришлось стать такой, как я.       — Какой это «такой»?       — Про-даж-ной, — растягивает по слогам Ксюша и даже снимает очки, чтобы взглянуть мне напрямую в глаза и в полной мере насладиться моей реакцией на свою откровенность.       Только мне на удивление плевать. И вроде прорываются наружу слабые отголоски каких-то эмоций: сочувствия, жалости, вины. Но все они упираются в железные пластины, которыми я прочно прикрылся от окружающей действительности, и глохнут, и остаются лишь неприятной вибрацией в солнечном сплетении.       Разве не поэтому я позвал её с собой: потому что она действительно обычная продажная девка? Просто чуть более знакомая и чуть более близкая, чем другие подобные.       — Иди сюда, — зову её вместо формальных утешений, которые мне вовсе не хочется произносить, а ей вряд ли захочется услышать, и, отшвырнув в сторону недокуренную сигарету, опускаюсь в бассейн.       Вода уже успела так прогреться, что ни на мгновение не приносит долгожданной прохлады, да и тень от пары растущих рядом пальм настолько хилая, что укрыться под ней не получится. Жара здесь не такая жестокая, как в каменных катакомбах мегаполиса, но мне всё равно хочется по привычке спрятаться от солнца в помещении, сесть под кондиционер и плотно закрыть все окна и двери, чтобы не слышать шелест волн.       В любое другое время я бы наверняка наслаждался всем происходящим сейчас. С другими мыслями в голове, с другими чувствами на сердце.       Но даже рай покажется адом, если приходится делить его с человеком, от которого так сильно хочется сбежать, — с самим собой.       Ксюша заходит в воду неторопливо, будто нехотя. Дразнит. Зато потом времени зря не теряет: сразу же обвивает мою шею руками, прижимается вплотную и тянется к губам. Теперь она и целуется как-то слишком мудрёно, умело, похотливо. Так, что я чувствую незримое присутствие в глубине этого тёплого влажного рта ещё десятка языков других мужчин, и это не доставляет мне особенного удовольствия.       Впрочем, и отвращения я не испытываю. Просто воспринимаю всё как факт, как должное, как происходящее здесь и сейчас, но не со мной.       Я — всегда где-то далеко. За рулём машины, на мягком диване кафе, за столом торжественного зала. Я в тех моментах, когда не стоило приходить на встречу, нельзя было принимать звонок, соглашаться на просьбу.       Это не мои руки стягивают до неприличия крохотные плавки от купальника и жадно ощупывают мягкие ягодицы. Не мои пальцы выкручивают соски и не мои губы съедают какие-то скомканные звуки, вырывающиеся из девичьего рта.       Нет, это всё принадлежит мужчине, который чертовски запутался.       Трахаться с Ксюшей — примерно то же самое, что с собственной сестрой, только степень брезгливости чуть меньше. Сплошной механический процесс, направленный на получение удовольствия, которое вряд ли испытывает хоть один из нас. Череда утомительных фрикций, не особенно отличающихся даже по скорости и глубине, потому что слишком скользкое дно бассеина и сопротивление воды не оставляют простора для разнообразия поз и действий.       Стоны, прикосновения — как под копирку. Из раза в раз. Из одного никому не нужного и ничего не значащего секса в другой.       Не только с ней, а вообще со всеми. Меняется цвет волос и глаз, оттенок кожи и тяжесть удерживаемого на весу тела, в которое с первобытной яростью будет вколачиваться вплоть до разрядки член.       А всё остальное по-прежнему. То чувство, будто внутри что-то надломилось и осталось висеть неприкаянно, на тонкой ниточке, натягиваясь с течением лет и принося не боль даже — так, дискомфорт, беспокойство, лёгкий зуд. И не оторвать, и не пришить обратно. И не умереть, и не жить спокойно.       И я не вспомню теперь, когда же это началось. Но точно задолго до того, как встретил эту странную, очень странную Люсю, как опрометчивым поступком перечеркнул годы обучения в академии, как сбежал из дома.       Всё сломалось ещё тогда, когда я был слишком юн, беспечен и, наверное, слишком счастлив, чтобы вовремя это заметить.       Небо над нашими головами ясное и безмятежное, без единого светлого вкрапления облаков. И если в Москве оно тоже бывает таким — чистым и ярким, будто тщательно раскрашенным тем самым стандартным голубым цветом, что найдётся в наборе карандашей каждого школьника, то здесь природа явно потрудилась с целой палитрой красок, чтобы создать свой маленький шедевр.       А потом то ли поленилась придумывать что-то новое, то ли испугалась, что ничего прекраснее уже не сможет создать, и залила этой же глубокой бирюзой водную гладь. Посмотришь вдаль, — туда, где должна быть тонкая полоса горизонта, — а увидишь только стекающую из неба прямиком в океан краску.       — Поехали, съездим куда-нибудь? — предлагаю Ксюше, до сих пор одной рукой цепляющейся за мои плечи и ненароком царапающей их ноготками, а второй — неуклюже вылавливающей из воды часть своего купальника.       — Куда захочешь, — из-за сбитого, поверхностного дыхания нарочитая сладость её голоса звучит неуместно, абсурдно; режет слух, как скрип ножа по пенопласту.       Я сажаю её на бортик бассейна и кладу ей на колени столь желанную блестящую тряпочку, — иронично, но тоже ярко-бирюзового цвета, — а она скептически оглядывает её и отбрасывает куда-то в сторону, практически в кусты. Смотрит мне в глаза серьёзно, даже непривычно сурово, обхватывает влажными ладонями моё лицо и говорит вкрадчиво и тихо:       — Только сделай что-нибудь с выражением безграничной вины и раскаяния на своём лице.       Ничего забавного в этой ситуации не найти, сколько не пытайся, но короткий нервный смешок вырывается из меня как-то сам собой. Не уверен, что до неё он вообще успевает добраться: когда необходимо, Ксюша проявляет чудеса грациозности и ловкости, а мне остаётся только наблюдать за тем, как она голая и с гордо поднятой головой уходит в бунгало эффектной походкой от бедра.       Однако, спустя десять минут, — в течение которых я связывался с администрацией чтобы заказать для нас трансфер, — мы сталкиваемся с ней в ванной, и Ксюша сразу же пылко целует меня, слегка растерянного и удивлённого переменами в её настроении. А потом улыбается как прежде, задорно и искренне. Приманивает, окутывает, обволакивает волной исходящего от неё тепла, душного и мучительного, изнуряющего, тропического.       Интересно, остаётся ли у этой девочки-солнца хоть немного тепла внутри, для самой себя? Или там кроется вечная мерзлота?       К обеду жара достигает своего пика, и дорога кажется настоящей каторгой. Всё скользкое, липкое, грязное — именно так мне часто приходится ощущать себя в последнее время, но сейчас эта странная гармония между внутренним и реальным ничуть не успокаивает.       Нет, меня будто выворачивает наизнанку, и воспоминания-мысли-сомнения острыми лезвиями вспарывают брюхо, израненными, натруженными пальцами с огрубелой кожей копошатся во внутренностях, а потом швыряют меня на прилавок, прямо под криво накорябанный ценник.       Со слегка завышенной ценой, кстати.       Наверное, оттого мне так омерзителен этот рыбный смрад, встречающий горе-туристов сразу на входе у местного рынка: я вижу себя точно такой же выпотрошенной рыбой, пока ещё привлекательно поблёскивающей серебристыми чешуйками. Но тот, кто по глупости позарится на неё, довезёт до дома разве что склизкий кусок тухлятины.       Продавцы, — коренастые и смуглые, управляющиеся с ножом так проворно, что Разумовский наверняка бы позавидовал, — быстро переговариваются на своём языке и пытаются завлечь потенциальных покупателей на ломаном английском, с другой стороны уже кричат что-то за прилавком с пёстрыми рядами фруктов, и гвалт грубых низких голосов, мужских и женских, мало отличающихся друг от друга, цепной реакцией разносится по всему рынку.       Я должен бы видеть огромные, шикарные перья кокосовых пальм на фоне небесной лазури, выкрашенные в яркие цвета и оттого выглядящие совсем по-игрушечному дома местных жителей, светлый песок под ногами и истекающую сладким соком мякоть тропических фруктов: вульгарной папайи, жизнерадостного ананаса и вызывающей недоумение маракуйи. Я мог бы наслаждаться тем, что окружает меня, каким бы непривычным, непонятным, несовершенным оно не казалось.       Но в моих глазах отражение рыбьих внутренностный, упавших под прилавок и успевших изваляться в песке, облепленных мелкой жадной мошкарой. Грязь и пыль на одежде, липкие пятна сока на руках и бурые разводы — на отложенных в сторону ножах. Капли пота, стекающие по смуглому виску и бисеринками выступившие над пухлой, чуть оттопыренной верхней губой.       Мой мир ужасен.       В нём собрано всё то, что вызывает отвращение и брезгливость. В нём яркое режет взгляд, а тусклое наводит тоску; красивое выглядит искусственным, а убогое — не заслуживающим внимания. И только одна лишь Ксюша в длинном белоснежном платье будто светится изнутри, — умиротворённая, спокойная, — и движется вперёд, не цепляя на себя эту грязь. Как Мессия, спустившийся к людям, чтобы показать путь к спасению.       Я тоже продолжаю верить, что ей будет под силу спасти меня. Ей или кому угодно другому, кроме той самой.       «Не надо всё усложнять».       Просто не надо всё усложнять, Глеб.       Мы проходим через весь рынок: Ксюша первая, восторженно оглядываясь по сторонам и награждая своей улыбкой каждого встречного, и я за ней безликой тенью, даже не хмурой, а просто отрешённой от реальности. Порой она оборачивается, считывает это выражение «хоть чума, хоть потоп» с моего лица, и кажется, что вот-вот крепко схватит за руку и скажет проникновенно, почти убедительно: «Всё будет хорошо, Глеб!».       Но вместо этого меня то и дело дёргает, отвлекает, занимает её весёлый, лёгкий щебет. Вопросы прямо в лоб заставляют окостеневшие извилины работать над ответами, звонкий смех — улыбаться по инерции, запоздало выискивая причины её веселья.       И это хорошо.       Разве не поэтому я позвал её с собой: зная, что рядом с ней у меня не получится окончательно погрязнуть в топи собственных метаний?       Единственное место, заставляющее нас задержаться, это небольшая сувенирная лавка. Ксюша с интересом разглядывает каждый расписной камешек, крутит в руках обычные пластиковые магниты, — все как один чересчур яркие и безвкусные, — и осторожно касается пальцами хрустальной фигурки пальмы.       Память отбрасывает меня сразу на двадцать лет назад, под палящее солнце, на привокзальный рынок маленького Абхазского городка и нервно брошенное мамой: «Только ничего здесь не трогайте!».       Я лишь единожды вскользь метнул взгляд в сторону тех самых статуэток, расхваливаемых продавцом, — ручная работа, уникальный рисунок, — потому что боялся до жути и глаз не спускал с Карины, чтобы она ничего не натворила и нам за это не попало. А когда уж было подумал, что обошлось, мама вдруг решила, что ей срочно нужна фарфоровая балерина, и пришлось возвращаться за ней прямо с перрона.       Поезд мы пропустили.       Карина ревела. Громко, истерично, усевшись прямо на асфальт напротив той проклятой сувенирной палатки. Мама причитала, заламывала руки и пыталась её успокоить. Только отец молчал, — из него вообще никогда лишнего слова было не вытянуть, и ни на одну глупость, ни на один каприз, ни на одну совершенную матерью ошибку он ни разу не высказал негодования или осуждения.       Даже взглядом — и то никогда не позволил себе укора. Он умел прощать, принимать любую ситуацию как должное. Он всегда находил выход.       А я?       — Красиво? — спрашивает у меня Ксюша, пытаясь в маленькое мутное зеркало рассмотреть приложенное к своей шее украшение. Бусы из нескольких переплетённых ниток, на которые как попало нанизаны неровной формы камешки коралла — довольно странная на вид вещица, но ей идёт.       — Очень, — киваю без тени лукавства, и дальше уже не слушаю её бормотание, слишком напоминающее попытки возражать. Просто покупаю и бусы, и идущий в комплекте с ними браслет, который продавец с хитрой улыбкой вовремя вытаскивает чуть ли не из-за пазухи. И в приливе не очень понятных мне самому чувств целую её светлую макушку, а следом — изгиб между плечом и шеей.       Эти красные капли контрастными, дерзкими отметинами смотрятся на золотистой коже, рядом с белоснежным кружевом платья. Делают её похожей на дикарку, не расстающуюся с застывшими следами крови поражённых прямиком в сердце жертв.       Десятками других мужчин.       Чёрт побери, насколько бы всё стало проще, окажись я в их числе. Но той, что пронзила меня насквозь, ни к чему такие трофеи. И мою кровь она просто тщательно ототрёт со своих пальцев, чтобы не запачкать ею мужа.       Я стараюсь не думать о Люсе. Не получается. И как-то так складывается, что рядом со мной она — благословение, а вдали — самая изощрённая пытка, придуманная человечеством.       — Значит, у Кирилла с отцом сложились нормальные отношения? — интересуется Ксюша, бессовестно пользуясь моим расслабленным и неожиданно умиротворённым состоянием, пока мы возвращаемся на свой остров.       — Смотря что ты подразумеваешь под нормальными отношениями, — отвечаю уклончиво и расплывчато, и вижу, что её терзают сомнения, стоит ли продолжать начатую тему.       — Я просто хотела узнать, как у него дела. Ну, знаешь, со мной он не шибко разговорчив и приветлив.       — Наверное, для этого есть причины?       — Есть, — её взгляд упрямо избегает меня, ныряет в поднявшиеся к вечеру волны, густой пеной разбивающиеся о наш катер и заливающие нас солёными брызгами. — Думаю, ему просто неприятно, что я была свидетелем его слабости. Он… очень сомневался перед отъездом в Москву. Мне практически пришлось уговаривать его уехать.       У меня не получается понять, врёт ли она. Обычно сразу выходило, а сейчас — нет. И стремительный, торопливый, суматошный закат, прячущий наши лица за багряной вуалью, словно за одно лишь «спасибо» выступает её подельником, не позволяя рассмотреть истину.       — Наверняка причина именно в этом, — улыбается Ксюша и смотрит на меня прямо и долго, с вызовом, с искрящимся в кофейной гуще глаз «поверь мне». Но я не верю. Не представляю, что именно должно было случиться, чтобы ей так сильно хотелось это скрыть. — Они действительно похожи? С отцом?       — И с отцом, и с дедом, — меня еле заметно передёргивает от воспоминания единственной встречи со старшим Войцеховским. Согласно той информации, которую аккуратно, по не вызывающим подозрения крупицам достаёт Разумовский, старик давно уже не дружит с головой. Вот только и прежние его дела не похожи на поведение человека с наличием хоть каких-либо моральных принципов.       — У нас так и говорили. У нас вообще столько всего говорят… Эти маленькие городки — как телешоу длиною в жизнь, где ни одна серия не останется без внимания зрителей. Тебе припомнят не только собственные грешки, но и всё, что успели натворить твои родители, — её голова опускается мне на плечо, поэтому смех я не столько слышу сквозь громко работающий мотор катера, сколько чувствую по тому, как вздрагивает прижимающееся ко мне тело.       И волосы, — длинные, шелковистые, — скользят по моей шее, касаются спины, слишком ощутимо даже через льняную ткань рубашки, отчего меня начинает трясти, как в лихорадке. Не самое приятное дежавю, которое приходится просто перетерпеть, чтобы не отталкивать её от себя из-за кошмаров прошлого.       — Про мать Кирилла тоже разные ходили слухи. У неё же отец был директором школы, где мы учились, но когда она забеременела в пятнадцать, ему пришлось уволиться. Войцеховские считались образцовой семьей, поэтому ей просто никто не поверил. Так и не верили, пока Кирилл не вырос. Называли зазнавшейся, высокомерной - с нагулянным ребёнком нос от всех ухажёров воротила. Её, рассказывали, несколько раз замуж звали, а она отказывалась. Дура, конечно же.       — Почему дура? — спрашиваю на автомате, распределяя по своим местам всю ту информацию о семье Кирилла, которую сам он не спешил озвучивать, а напрямую расспрашивать у Ксюши я не пытался. Как оказалось — очень зря, потому что многие мотивы его поступков только теперь становились ясны и логичны.       — Ты серьёзно? — приподнимает она голову, чтобы заглянуть мне в глаза, и хмурится. — Что может быть глупее и нелепее, чем похерить всю свою жизнь во имя какого-то мужика?       — Любовь, Ксюша…       — Упаси меня Бог от этой вашей любви!       Мне становится смешно от того, как категорично и уверенно она говорит об этом. Маленькая девочка, чуть ли не вчера выяснившая, что Деда Мороза на самом деле не существует, и теперь готовая яро отрицать всё то, с чем ей ещё не приходилось сталкиваться.       Я понимаю её позицию — это элементарный страх перед неизвестностью.       Ведь любовь действует, как рак. Шансов излечиться мало, но они есть. Главное — вовремя признать, что ты болен, и не бояться идти на любые жертвы, чтобы вытравить из себя эту проказу.       В бунгало нас ждёт накрытый на двоих ужин, бутылки шампанского в ведёрке со льдом и расставленные повсюду в стеклянных бочонках свечи, обилие которых вызывает у Ксюши панический ступор. Я поспешно убираю их как можно дальше от её глаз, создавая огромное пятно оранжевого света в углу гостиной и погружая стол в интимный полумрак, и только тогда испуганный, заледеневший взгляд начинает медленно теплеть, пропуская первые талые воды радости.       Понимать бы ещё, для чего я всё это делаю. Для своих амбиций, для успокоения совести, для новой галочки в списке безусловно правильных поступков?       Разве не поэтому я позвал её с собой: чтобы доказать самому себе, что мне под силу стать идеальным мужчиной для любой женщины?       Со мной всё нормально. Со мной всё хорошо. Со мной всё так, как должно быть.       Просто не судьба.       После захода солнца жара спадает, но воздух всё равно слишком прогретый, осязаемо мягкий, будто тёплой ватой обложили тело. Есть совсем не хочется, зато опустошаемые мной один за другим стаканы с ромом так легко объяснить обычной жаждой.       Жаждой жизни. Жаждой ответов на плохо формулируемые вопросы. Жаждой амнезии, которая позволила бы вышибить из памяти то, чему там быть давно не положено, — но она, сука, с поразительной точностью воспроизводит всё, от интонации голоса до взмаха тёмных ресниц.       Ксюша смеётся, — не улавливаю, над чем именно, — а потом стягивает с себя платье и бежит окунуться в океан прямо в одних трусах, совершенно не заботясь о том, что на пляже, пусть и вдалеке, могут быть другие люди. Но я иду за ней, очень предусмотрительно хватая с собой бутылку шампанского, и наслаждаюсь тем, как звучат единой увертюрой шелест расползающихся по песку волн, ритмичное постукивание друг об друга мелких камней так и не снятого ею украшения и звонкий девичий голос.       Умиротворение — вот что должно приносить обнажённое тело в свете луны, свежий океанический бриз и тепло разносящегося с током крови алкоголя.       Но мне неспокойно, тревожно. Страшно.       Я раздражён, зол, я в ярости. На пределе натянутой улыбки, грозящей вот-вот порваться и выпустить наружу ту гниль, что успешно прячется во мне годами.       Господи, сколько же там намешано, сколько уродливых помыслов и аморальных поступков припрятано.       Я потерялся. Пока все едут выбранными маршрутами своей жизни, меня в одиночестве вышвырнули среди бескрайнего, безлюдного поля, где и дороги-то отродясь не проходило. И я не знаю, куда идти, как выбраться отсюда и… хочу ли я вообще выбираться. Хочу ли брать настоящую ответственность за свой выбор.       — Почему ты не купаешься? — с наскоку виснет на моей шее Ксюша, чуть не опрокидывая меня спиной прямо на песок. Чтобы удержаться на ногах, приходится крепче схватить её за талию, прижать к себе — вода мгновенно пропитывает мою одежду, а в нос ударяет такой странный, будоражащий запах солёной воды, смешанный с её сладкими духами.       Шампанское выплёскивается из всё ещё крепко сжимаемой мной бутылки и стекает по её бедру сладкой пеной, и пропитанный солью смех пощипывает мои губы, пока мы целуемся, как ошалелые.       — Ждал, когда ты начнёшь тонуть, чтобы успеть тебя спасти, — еле успеваю вставлять слова в те редкие промежутки, что нужны для глотков парно́го воздуха. Меня отчаянно ведёт, и ступни будто проваливаются в песок настолько белоснежный, что он мерцает и светится в ночной мгле.       Она смеётся. Низко, глухо, совсем не так, как обычно. То ли насмехается надо мной воображение, то ли выпитое спиртное беспощадно отправляет нас обоих в нокаут сознания, то ли атмосфера мнимой безграничной свободы торопливо стягивает с наших тел защитную оболочку и оголяет слишком много сокровенного, интимного, никогда не предназначавшегося для других.       — Это я твой спасательный круг, Глеб, — шепчет мне на ухо, слегка задевая мочку влажным кончиком языка, и меня пробирает дрожью. Возбуждение, мгновенно ощущаемое резким приливом крови к члену, смешивается с болезненной пульсацией смысла её слов в моей голове, и окончательно вышибает все предохранители.       Я перекидываю её через плечо и, наконец отбросив в сторону чертовски мешающуюся бутылку, несу обратно к нашему бунгало. Получается намного медленнее, чем мне бы хотелось, — в темноте дороги не разобрать, а песок перекатывается и проскальзывает под ногами огромной змеёй, — поэтому мои ладони всё с большим остервенением стискивают влажные ягодицы.       Душная ночь заглатывает меня целиком, пропускает сквозь себя и выплёвывает сразу на террасу, уже разукрашенную причудливыми узорами свечей, чей свет преломляется в панорамных окнах и отражается от прозрачной воды бассейна. Желание кружит голову, дурманит, подкидывает страшные, странные, похабные видения, сливающиеся с острыми ощущениями нервных окончаний.       На какие-то мгновения мне и вовсе удаётся забыть, где я, с кем я. Остаётся только хриплый и низкий, поразительно полупрозрачный шёпот моего имени, вжимающиеся в мою спину твёрдые, приятно прохладные соски, и вкус шампанского, которое я слизываю с гладкой кожи женского бедра.       И вдруг кажется, что это она. Хрупкая, невесомая. Горячая и холодная, вожделенная и неприкосновенная. Близкая и такая далёкая.       Но нет. По белоснежной простыне рассыпаются длинные пшеничные пряди, играют тени на плавных изгибах загорелого тела, чернющие глаза впиваются в меня требовательно, вызывающе, и дразняще проводит по пухлой нижней губе кончик розового языка. Мираж рассеивается, и я снова вижу только Ксюшу: разгорячённую, хмельную.       И это не расстраивает, не отдаётся внутренним разломом разочарования. Я целую её шею, покусываю солоноватые соски, стягиваю с неё мокрые трусы и осознаю, что мне наконец-то стало плевать.       Не на Люсю. Не на Ксюшу. Только на собственные чувства.       То, что нормальные люди назвали бы равнодушием, для меня — долгожданное смирение с собственным выбором.       Ксюша останавливает мою попытку подмять её под себя, спешно расстёгивает пуговицы на рубашке, пробегается кончиками пальцев от груди к животу, потом повторяет этот же путь, слегка оцарапывая меня ногтями, и под похабными, развратными поцелуями кожу печёт и жжёт, пощипает, разъедает мелкими кристаллами соли.       А я упираюсь коленом ей в промежность и чувствую исходящий оттуда жар. Убийственный. Адский. Призывный.       Мы не целуемся, а целуем друг друга. Как в каком-то абсурдном соревновании, — на скорость, на спор, на первого сдавшегося, — словно до сих пор пытаемся решить, кто кого трахнет. И она трётся о моё колено и громко стонет на ухо, вылизывает мою шею с таким усердием, что мне безумно хочется придушить её. И выебать.       И тянуть дальше уже некуда — мы точно не те восторженные влюблённые, что готовы бесконечно наслаждаться давно исследованным телом, каким бы прекрасным оно не было. Она течёт, у меня стоит, и на этом наша прелюдия теряет всякий смысл.       Пока я снимаю с себя брюки, чем только не перепачканные за последние десять минут и потому неприятно прилипшие к коже, она отползает к изголовью кровати и начинает судорожно рыться в своей тумбочке. Улыбается-ухмыляется, посылает мне короткие хищные взгляды, — игра в чудесное милое создание закончилась, и на арену выходит настоящая Ксюша Соколова, внутри которой намешано столько потенциально взрывоопасных мыслей и чувств, что остаётся только гадать, что рванёт первым.       — Внесём немного разнообразия, — смеётся странно, опасно, хрипло, слишком многообещающе, и лёгкий холодок проносится по моей коже и ныряет под неё новым толчком возбуждения, резко ударяющим в пьяную голову.       В её руках оказывается флакончик с маслом. Насыщенный, химический, сладкий почти до тошноты запах, — что-то с кокосом или ванилью, — быстро забивает нос, пока она наливает его себе в ладонь, а потом начинает размазывать по моему члену. Закусив губу, жадным взглядом изучает моё тело.       Это льстит. Да, чертовски льстит в её исполнении, хотя верить тому, что показывает Ксюша, — что доверять словам змея-искусителя.       Оставленный мной в гостиной всполох оранжевого света выглядит, как вспыхнувший внезапно пожар. Дрожит, трясётся, распадаясь на десяток маленьких огоньков и снова сливаясь в единое фальшивое пламя, готовое вот-вот подкрасться к нам и захватить в свои жгучие объятия. Я чувствую его горячими волнами на коже, под кожей, ощущаю треском выжигаемых дотла принципов, наслаждаюсь им в настойчивых прикосновениях к себе тёплых ладоней.       Вторую облитую маслом ладонь она заводит себе за спину и трёт ею между ягодиц.       — Это может быть больно, — на моё предупреждение она только недовольно закатывает глаза, будто и правда знает меня настолько плохо, что ожидала услышать какую-нибудь восторженную банальщину вроде «я так хочу тебя, детка».       Хочу, но…       В моих отношениях с женщинами, — возвышенных, романтических, сексуальных, — всегда присутствует это ебучее, не дающее покоя «но», больно бьющее меня по рукам, стоит лишь потянуться ими за счастьем.       — Не будет, — уверенно отвечает Ксюша, и слышится в её тоне что-то острое, колючее, прорывающее выпяченную вперёд картонную завесу ярко раскрашенной горделивости. Что-то, очень напоминающее досаду.       Она переворачивается и встаёт на четвереньки, прогибается в спине, виляет призывно оттопыренной задницей. И я наклоняюсь к ней, прижимаюсь к влажному телу и оставляю невинный поцелуй у неё на лопатке, от которого она дёргается испуганно, почти шипит от боли — будто чувствует не прикосновение губ, а впивающееся в плоть жало скорпиона.       Поэтому я продолжаю целовать её спину, пальцами неторопливо и вскользь касаюсь клитора, не то что не спеша, а целенаправленно оттягивая время, растягивая его длинной тонкой резинкой, через которую положено прыгать во дворе вот таким вот самоуверенным, глупеньким девочкам, готовым любой ценой доказать окружающим, что они уже взрослые.       Я делаю это с какой-то поистине бабской мстительностью, вспоминая о том, что ей не нравятся долгие прелюдии. А мне — нравятся, и раз уж она так настойчиво пытается выглядеть последней шлюхой — зачем-то — даже в моих глазах, то пусть послушно выполняет мои пожелания.       — Блять, Глеб, ну не тяни ты! — срывающимся голосом хнычет она, и я скольжу пальцами чуть ниже, чтобы убедиться в том, что это кричащее в её шёпоте возбуждение самое настоящее, не притворное.       — Я тоже решил внести немного разнообразия, — усмехаюсь, с упоением растирая её смазку между пальцами. Она настолько мокрая, что нам и никакое масло не нужно было: оказалось достаточно просто несколько раз толкнуться внутрь, и я приставляю к её анусу уже чертовски блестящую от почти стекающей влаги головку члена.       Первые движения осторожные, замедленные. Это не так туго и неприятно-болезненно, как запомнилось мне из предыдущего опыта, но всё равно приходится потрудиться, прежде чем получается войти в неё до конца. И сама Ксюша ёрзает, постанывает, покачивается из стороны в сторону, прежде чем слегка подаётся вперёд и дёргается назад.       Я просто придерживаю её за бёдра и наблюдаю за тем, как она раз за разом насаживается на меня. Сначала неуверенно, небольшими, короткими рывками; потом всё быстрее, жёстче. И когда размах становится таким сильным, что мне вновь удаётся увидеть, как член полностью выходит из неё и погружается обратно между округлыми мягкими ягодицами, — от головки и до основания, завершая путь громким шлепком наших потных тел друг о друга, — то крепко обхватываю её талию ладонями и начинаю двигаться сам.       Ксюша стонет, порой коротко вскрикивает — спустя столько времени я всё же научился понимать, когда ей по-настоящему хорошо. И мнёт руками подушку, топчется по ней ладонями, цепляется в неё пальцами, совсем как кошка, нашедшая для себя уютное местечко.       — Ещё, ещё, — сбивчиво шепчет она, стоит мне только сунуть руку ей между ног. И пальцы сразу минуют клитор, и погружаются внутрь: один, второй, третий.       Я чувствую собственные движения в ней, и это кажется таким странным. Не приятным или возбуждающим, не мерзким или отталкивающим, а просто непривычным. Словно к часто пугающему меня ощущению, что мои разум и тело раздельны, обособленны друг от друга, теперь добавилась и способность быть одновременно и в себе, и вне себя.       Хаотичные толчки, спутанные движения, ноющее напряжение в мышцах, превратившихся в перекрученные, натянутые канаты. Сбивающийся ритм, удовольствие и ярость — поровну, неотделимо, — и капли пота, скатывающиеся по моей шее и падающие ей на спину. Мокрые, сбившиеся колтунами волосы под пальцами и влажная, горячая плоть вокруг них.       Мне хочется закрыть глаза, отдаться уже своим грязным, вульгарным, стремительно нарастающим ощущениям, просто кончить — но я не могу. Не могу вырезать из своей реальности стоп-кадры выгибающегося тела, брошенного из-за плеча томного, затуманенного взгляда, нити алых капель на тонкой шее. Не могу вытравить из своего слуха шёпот коротких слов, лёгкий скрип матраса под нами, морской прибой крови в своих ушах и шлепки-шлепки-шлепки.       Злость-злость-злость. К ней, к себе. К тому, насколько это охуительно, недопустимо приятно. К чувству благодарности. К тому, как вопреки здравому эгоизму, — она сама предложила, сама захотела, сама! — я чувствую себя обязанным.       Обязанным раз за разом разгребать ту хуйню, что творят окружающие меня люди. Обязанным отвечать за своё бездействие, за потакание чужим капризам, за естественное желание взять то, что так настойчиво дают.       На краю кровати до сих пор валяется флакон с маслом. Длинный и вытянутый, он так и норовит выскользнуть из моей ладони — смешиваются друг с другом масло на поверхности пластика и её обильная смазка, оставшаяся на пальцах. Но мне удаётся поймать его, ухватить, нащупать ребристое кольцо сразу под дозатором, за которое можно держаться надёжно и крепко, чтобы медленно ввести его в неё.       Сначала она замирает, затихает, кажется — даже дыхание задерживает. И я ощущаю это непривычно сильное давление, скольжение чего-то твёрдого вдоль своего члена, и свободной рукой несколько раз шлёпаю её по заднице. Легонько, ощутимо, чересчур сильно — яркий красный след остаётся гореть на ягодице, будто обжигает меня в ответ, когда я касаюсь его своим бедром.       Так оказывается намного проще держать нужный темп. Я чуть приподнимаю Ксюшу, заставляю упереться ладонями в изголовье кровати, прижимаюсь ближе к её спине, и только тогда набираю прежнюю скорость, одновременно двигая и бёдрами, — вбиваясь в неё сзади, — и рукой — трахая тем самым флаконом.       Протяжный, длинный стон растёт в тональности, переходя практически в крик. Этот оглушающий звук прерывается хныканьем, невнятным бормотанием слов-просьб-мольбы, перемежающейся с моим именем и возмутительно богохульственными «Господи».       Она убирает одну ладонь, из-за чего мы оба на мгновение опасно покачиваемся, выискивая новую точку равновесия, и сжимает ею свою грудь. Так и мечется судорожно, — от сосков к клитору, — пока я покусываю её плечо и шею, случайно-специально чуть задевая языком бусы. Нагретые её телом, солоноватые от пота или попавшей на них в океане воды.       — Только не останавливайся, не останавливайся! — задыхаясь, складывает она единственную хоть сколько-либо осознанную фразу. И я не останавливаюсь. Ни когда она выгибается, вдавливается в меня ягодицами, вонзает ногти в локоть трахающей её руки. Ни когда оседает вниз, падает лицом в измятую подушку, трясётся и пытается свести ноги, ещё плотнее зажимая мой член внутри себя.       Я не останавливаюсь ещё какое-то время даже после того, как она всхлипывает и обмякает, обессилено развалившись на постели. Кажется, будто проходит час, полдня, год с тех самых пор, как флакон летит в сторону и глухо ударяется об пол, а я наваливаюсь на неё сверху, подминаю под себя целиком, зарываюсь носом в её волосы и зажмуриваю глаза. Нет, проходит всего минута, а может лишь жалкая половина от неё, потому что оргазм накатывает на меня в две-три медленных и глубоких фрикции, вместе с отчаянным, потерянным поцелуем в выступающий на шее позвонок.       — Пойдёшь в душ? — мне совершенно не хочется вставать прямо сейчас, но Ксюша слишком заметно ёрзает, пытаясь увернуться от новых поцелуев, а игнорировать это мне не позволяет совесть.       Хотя совесть и так позволяет мне слишком многое.       — Схожу после тебя, — отзывается она с уже привычным, хорошо знакомым фальшивым весельем, чертовски неуместным в данной ситуации.       Мне не остаётся ничего иного, как оставить её наедине, — или поддаться глубинному, подсознательному желанию поскорее остаться тет-а-тет с самим собой.       То, что происходит со мной не похоже на чувство вины или сожаление о сделанном. Это, скорее, дезориентация: когда в состоянии шока продолжаешь действовать согласно выработанным за годы привычкам, подчиняешься заложенным природой рефлексам, слушаешь врубившиеся на максимум инстинкты и интуицию.       Обезболенный, оглушённый, видящий, но слепой — продолжаешь двигаться вперёд, совершенно не осознавая, что на самом деле с тобой произошло. Никаких чувств, никаких эмоций. Задача организма только выжить. Любой ценой.       Так раненные и окровавленные люди с оторванными частями тела умудряются проходить сотни метров в поисках помощи, в надежде на спасение. Мне доводилось слышать множество таких историй: и от отца, и от служивших вместе с ним людей, и от преподавателей в академии. Со стороны они порой выглядят фантастикой, преувеличением, поучительной страшной сказкой.       Но нет — я верю, что жажда жизни может подтолкнуть человека не просто к краю собственных возможностей, но и к прыжку через этот край.       Я цел и невредим, более того — удовлетворён всеми базовыми, низменными потребностями. Но ведь не просто так религия, выступающая самым древним и надёжным оружием массового поражения и массового же исцеления, бесконечно твердит нам о душе. Не о ногах, которыми мы ходим; не о руках, которыми добываем пищу, обнимаем близких, пересчитываем грязные и обмытые кровью деньги или ебём совсем не любимых женщин.       Душа. Вот что должно быть цельно, прекрасно. Вот где чистота, смысл существования, отражение наших помыслов и дел.       И моя душа расколота.       Она прострелена насквозь той же пулей, что поразила разум и сердце, что окольцована золотом, выбрана моим другом и пущена им же прямиком в висок: приходи, познакомься, посмотри.       Она разделена на части, на неравные куски, одни из которых вырваны с корнем, вышвырнуты в сторону, загнили и иссохли, а всё равно продолжают кровоточить, стоит только прикоснуться — с именем, врезавшимся мне в подкорку, вдавленным в память, в линию моей жизни нерушимыми кровными узами.       Она изуродована прикосновениями скальпеля, дрожащего в руках сомнений и страхов, разъедена язвами совершённых ошибок, — непоправимых, тянущих за собой на железной цепи огромное чудище последствий предсказуемых, вероятных, будущих.       Она мертва намного больше, чем жива.       Но трепыхается, зажимает изрезанные артерии-вены, тянется к любому свету, как мотылёк с перебитым крылом. И к сверкающей во время грозы молнии, и к выжигающему всё до остова солнцу.       Глупая, отчаявшаяся, ничтожная.       Ксюша застаёт меня врасплох: я привык к тому, что она может торчать в душе по полчаса, поэтому никуда не торопился. И когда она появляется на террасе, в моих пальцах ещё дымится только что зажженная сигарета, а в мыслях — начинает рассеиваться туман и только-только проступают чёткие очертания предметов.       Она садится на шезлонг напротив меня, раскидывается на нём довольно вольготно, не поправляя полы почти распахнувшегося махрового халата. Смотрит на меня с хитрым прищуром и лёгкой улыбкой, — стандартным набором ингредиентов, с помощью которых ей удаётся ловко кормить окружающих фирменным блюдом «у меня всё просто класс!».       — Глеб Измайлов, — протягивает моё имя, только что не причмокивая в конце, словно уже щедро глотнула моей крови. — Давай же, поделись со мной своими муками. Хочу послушать о том, как ты будешь корить себя за очередной неправильный поступок.       Меня не задевают её слова и не удивляет её жестокий, насмешливый тон. Я давно уже понял, что в ней намного больше стервы, чем положено знать остальным, и слишком много внутреннего надлома, — столько, что вдоль этой трещины можно блуждать десятилетиями.       Но меня беспокоит то, какими резкими, непредсказуемыми, сильными толчками это начинает прорываться. Пугает ощущение, что виной всему становлюсь именно я — позволяя ей взглянуть на своих демонов, от которых сам упрямо отворачиваюсь.       — Никак, Ксюш. Потому что вот здесь, — я прикладываю пальцы к своему виску, — и здесь, — указываю ими на сердце, — совершенно разные понятия о том, что есть правильно.       — Не существует никакого правильно. Это страшилки для запугивания впечатлительных и совестливых мальчиков вроде тебя, — надменно и резко парирует Ксюша, кривя в злорадной усмешке обкусанные, припухшие, ярко-розовые губы.       В другое время я бы поспорил с ней, но сейчас — почти согласен. Если рядом со мной так много людей со сбитыми моральными ориентирами, может быть хватит и мне разыгрывать их наличие? Пора признать, что во мне сломалось, загнулось, исказилось всё то, что закладывал своим воспитанием отец, что поддерживал мудростью и выдержкой отчим, что хотела увидеть мать.       Я, в самом-то деле, не шибко отличаюсь от той же Дианы: нихуя не оправдываю возложенных надежд, делая всё не наперекосяк, а просто по-своему. Но пытаюсь, до сих пор пытаюсь прикрыть своё истинное «я» тем, что придётся остальным по вкусу.       Масляный крем лести, полкило сахарной улыбки, взбитые сливки громких рассуждений о чести и справедливости, и главное украшение десерта «правильная жизнь» — мои отношения с друзьями и женщинами. Как клубника зимой — аппетитная и красивая снаружи, безвкусная и совершенно несъедобная внутри.       Сигарета отлетает в сторону щелчком пальцев, и на этот раз я даже не даю себе обещание, что утром, на трезвую голову, обязательно подниму её и выброшу как положено.       Хватаю Ксюшу за руку и тяну к себе на колени, и со стороны мы вместе наверняка представляем комичное зрелище: в дурацких, очень жарких белых махровых халатах, с торчащими наружу голыми ногами, с взъерошенными мокрыми волосами. От неё до сих пор слегка пахнет сладким маслом и почему-то океаном, и теперь этот запах ненавязчивый, волнующий, безумно приятный.       Когда я встречался с Алисой, то считал её несомненным достоинством нежелание лезть мне в душу и ворошить эмоции, от которых хотел навсегда откреститься. «В отличие от Ксюши,» — повторял мысленно, не желая вообще приплетать сюда ту самую женщину, от чьего пронзительного взгляда никогда бы не смог ничего спрятать.       Это было большой ошибкой — считать, что у меня получится спокойно жить, игнорируя огромную опухоль, всё разрастающуюся внутри. Её необходимо вскрыть, осмотреть, прижечь, вырезать. С ней нужно что-то делать, пока она не сделала ещё что-то со мной.       — Ксюш, переезжай ко мне. Я сниму для нас квартиру, — говорю первое, что приходит в голову, не раздумывая, не взвешивая плюсы и минусы и не сомневаясь. Прижимаюсь губами к её макушке, чуть-чуть крепче обхватываю руками и прижимаю ближе к себе.       Именно поэтому я позвал её с собой. Потому что мне не всё равно. Потому что для меня действительно имеет значение и она, и то, что с ней происходит.       — Нет, Глеб, — качает она головой, отстраняется и поднимается на ноги, прожигая меня полным ненависти и обиды взглядом, настолько не похожим на то, каким я привык его видеть. — Думаешь, спасая других ты сможешь спастись сам? Это так не работает.       Я смотрю ей вслед, желая окликнуть, остановить, вернуть. Объяснить, что она ошибается: дело не во мне. Давно уже не только во мне.       Мне нужно донести до неё, что, вероятно, есть ещё что-то важное, глубокое, искреннее, помимо известной всем любви мужчине к женщине. Я не люблю её, но наверняка мог бы — встреть немного раньше, — или смог бы в будущем, — узнай намного лучше. Я способен дать ей заботу и нежность, хочу открыться, довериться — впервые в жизни, — и готов сделать многое, чтобы вытянуть её из болота и дать шанс на счастье.       А не всякая любовь способна на то же самое.       Но когда я прихожу в спальню, Ксюша уже спит. Или приотворяется, что спит, а мне удобней поверить. И на следующий день она весела и задорна, светит ярче тропического солнца — как раньше, вычеркнув из своей реальности все лишние, откровенные, настоящие моменты слабости.       Я откладываю этот разговор из часа в час, изо дня в день, дотягиваю вплоть до Москвы — и там она становится недосягаемой и неуловимой, окунается в беззаботную жизнь так глубоко, что становится яснее некуда: выплыть обратно ей уже не хватит кислорода.       Я ношу в себе нужные слова очень долго, но так и не решаюсь их произнести. Трусливо оправдываюсь тем, что уже слишком поздно.       Время ещё покажет, что, пока мы живы, не бывает слишком поздно.

***

      — Тебе не кажется, что пора бы нам переходить к более решительным действиям? — тон Разумовского настолько нормальный, что это заставляет меня насторожиться. Не припомню ещё ни одного нашего разговора за последний год, где бы в первых же двух предложениях не проскользнуло мата или похабщины.       — Нет, мне не кажется. Дела идут нормально, всё уже налажено, зачем начинать давить на этих ребят?       — Потому что мы, блять, можем это сделать! — недовольно бурчит он, а потом шумно выдыхает в трубку и мне приходится отвести телефон подальше от своего уха. — Может хватит уже сиськи мять? Будешь и дальше мягко пощипывать им сосочки, настраиваясь на нужный лад, и останешься стоять с хуем наперевес, пока их будет ебать кто-нибудь другой.       — Дань, у тебя недотрах? — уточняю устало, разглядывая разноцветные огоньки новогодней гирлянды, прилепленной на стену напротив моей кровати. Как бы мама не старалась, праздничное настроение не перебивает гадкое послевкусие в очередной раз нарушенного личного пространства.       — У меня богатая сексуальная фантазия, — усмехается Разумовский, и следом до меня доносится ехидное женское «не богатая, а извращённая!». А ещё спустя пару мгновений уже сказанное прямо в динамик: «И нет у него никакого недотраха!».       Наверное, в чём-то он прав: наши дела с теми ребятами, которые воровали и перепродавали маячки, идут слишком плавно, мягко, беспроблемно. Припугнув человека из компании Войцеховских, мы смогли выйти и на его подельника, и теперь получали не только хорошую долю дохода от всех их махинаций, но и, — что намного важнее и перспективнее, — доступ ко всему, что разрабатывали и выпускали на производстве. Маячки и камеры слежения, несколько типов прослушки, чипы для копирования материалов с электронных носителей. А ещё программы-шпионы, с помощью которых можно было удалённо влезать в базы данных того оборудования, что поставляли для государственных органов с гарантией полной конфиденциальности данных.       В общем, у нас под рукой оказалось всё, о чём могли бы только мечтать фанаты шпионских фильмов и голливудских блокбастеров.       Но оказалось это… слишком легко. Подозрительно просто.       — Глеб, не тупи. У тебя же отчим историк, вот и спроси у него на досуге, как заканчивались все попытки провести мирный захват власти.       — Я поговорю с нашими. Пусть внимательнее наблюдают за всеми совершаемыми теми парнями движениями. Только рванут в сторону — сразу прижмём.       — Мда… — тянет Даня, судя по голосу, находящийся где-то посередине между желанием макнуть меня в лужицу сарказма или раздражённо пнуть. — Какая прелесть: Кирилл предупреждал, что примерно это ты и скажешь.       — А вы с ним отлично спелись, я посмотрю?       — Да, сладенький, мы уже давно нежно держимся за ручки за твоей спиной. Потому что на тебя в последнее время, — уж извини за откровенность, — положиться можно только если хочется нажраться и порассуждать о том, какая жизнь дерьмовая штука.       — Я уже в норме, Дань, — отвечаю бодро, но вот никакой уверенности в этом утверждении нет. Оно зыбкое, как чёртов мальдивский песок, и расплывчатое, как огни затянутого туманом города из иллюминатора самолёта.       Но если я сейчас выпаду ещё и из этих дел — единственной стороны моей жизни, где получается почувствовать себя человеком, а не сломаным и списанным в утилизацию пластиковым манекеном, — то окончательно увязну в тоске.       — Я перезвоню тебе позже, — приходится быстро сворачивать разговор и сбрасывать звонок, потому что вечернее спокойствие прерывает настойчивая трель дверного звонка, и сразу следом — звуки голосов, где солирует высокий и звонкий моей матери.       Я спешу туда, припоминая о том, что ещё днём они ругались с Дианой из-за её желания весь вечер провести в компании друзей, что показалось матери недопустимым и возмутительным в Рождество. Можно подумать, в нашей семье есть хоть один истинно верующий, — в Бога или самого себя, — что стоило устраивать очередной скандал.       Конечно, мы дружно и сплочённо проводим этот прекрасный праздник. Разошедшись по своим комнатам, источая аромат невысказанных друг другу обид и претензий, который, — вот уж правда, рождественское чудо! — пробирается даже сквозь стены и ощущается терпкой горечью.       Я боюсь появления на пороге нашей квартиры друзей Дианы. В глаза не видел ни одного из них, но даже не сомневаюсь, что мне они не понравятся: слишком велик инстинкт защитить этого растрёпанного птенчика от всего и всех. От себя — и то защищаю, как могу и умею, и приходится просто надеяться на то, что ей не попадётся кто-нибудь ещё настолько же нормальный снаружи и ненормальный внутри.       Но если мне удастся прожевать и проглотить всех, кто не будет вписываться в образ отличницы со скрипкой и ботаника с тромбоном, то мать точно взбеленится и потом совсем не даст Диане нормальной жизни. А ненормальная у неё уже есть: каждый блядски долгий, утомительный день в этой ненавистной нами квартире.       И я выбиваю десять из десяти, получая именно то, чего так боялся. Друзья. Друг.       Не её — мой.       — Глеб, посмотри, какой шикарный пирог нам отправила Тома! — сходу набрасывается на меня мать, пока я прижимаюсь плечом к ближайшей стене, чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног. Трясётся, покачивается, расползается по тонким, слабым, чисто косметическим швам.       Их примерно сто тридцать — по количеству дней, прошедших с нашей последней встречи. Дней, когда я продолжал топтать свои чувства и сквозь крепко сцепленные зубы, сквозь боль в рваных краях полученных ран, сквозь хруст в выкручиваемых от отчаяния костях твердил заветное «это пройдёт».       А теперь она — здесь. Стоит, испуганно прячась за плечом Юры, бросает на меня взгляд украдкой и тут же отводит его в сторону.       Виноватая.       Мама с Юрой о чём-то переговариваются как закадычные товарищи — мне бы стоило недовольно скривиться или бесцеремонно влезть в их беседу, пока обсуждение не затронуло непосредственно меня самого. Имя Дианы с традиционным укором уже начинает мелькать сквозь тот фоновый режим, на который я поставил свой слух, но и язык мой, — вот незадача, — насмерть прилип к пересохшему нёбу.       Я смотрю на неё. Смотрю, любуюсь, злюсь.       Ты ведь знала, Люся. Знала, куда ты идёшь. У тебя была возможность отказаться, придумать хоть что-нибудь. Зачем?       За что?!       На ней чёрный берет, и волосы торчат из-под него влажными спиралями, — видимо, на улице снова снегопад. И пальто то же самое, что первый раз, два года назад. Да разве кто-то вообще ходит в пальто в такую погоду?       Она молчит, кусает губы, придвигается всё ближе и ближе к Юре, и каждый этот миллиметр их сближения как новый удар мне в грудь. Один, ещё один, ещё — и сразу сотня, когда на моих глазах он оборачивается и целует её в щёку.       Я слишком поздно реагирую на повторение имени Диана. Заторможенно отвожу взгляд от румяной щеки с невидимым-кричащим-отвратительным поцелуем законного мужа и только тогда замечаю, что Диана тоже здесь. Наблюдает за мной. С не меньшей обидой и злостью, чем я - за другой женщиной.       Забавно, что именно она, — глупый и инфантильный подросток, с высоты нашего совершеннолетнего полёта нихрена не смыслящий в жизни, — за какие-то мгновения замечает то, что остальные не видят в упор. Переводит взгляд с меня на Люсю, и вовсе сжавшуюся в тёмный комок раскаяния, передёргивает плечами, поджимает губы, — но и это не скрывает то, как они начинают дрожать.       У нас складывается охуенная любовная фигура. Перекошенная, уродливая.       Диана убегает, демонстративно задевая меня плечом, и хлопает дверью своей комнаты с такой силой, что по стенам вот-вот поползут трещины.       — С праздником, — выдавливаю из себя хриплое и, вроде бы, даже не расслышанное до конца никем, кроме той, которая ворвалась в мою жизнь внезапной грозой и вновь смыла все тщательно наносимые мной радужные краски.       Это пройдёт. Пройдёт.       Я уверенно прохожу мимо комнаты Дианы, понимая, что всё равно не найду для неё правильных слов. Я их и для себя не нахожу.       Бесполезно раз за разом чинить однажды сломанное. Тут клеем не возьмёшь, нитками не стянешь, пластырем не прикроешь зияющие дыры вывалившихся между трещинами осколков. Но, может быть, спустя новые месяцы попыток у меня получится собрать из этой трухи что-нибудь новое, пусть жалкое и неубедительнее, что можно будет выдать за счастье?