Ходи!

      — Посмотри, что у меня есть, — заговорщическим тоном произносит Валерка, привлекая моё внимание лёгким тычком локтя в бок. В полутьме зала с мерцающей где-то вдалеке имитацией сотни горящих свечей мне не сразу удаётся понять, что за монохромные разводы он показывает на своём телефоне, и только прищурив уставшие от напряжения глаза я отчётливо вижу в чуть размытой фасолине посередине фотографии очертания ребёнка. — Через три недели точно пол скажут, но пока «похоже на мальчика».       Я прищуриваюсь ещё раз, но всё равно вижу разве что острый треугольник носа и лихо задранную вверх ногу. Или ноги? Признаться, это всё кажется мне очень странным: и то, каким несуразным может быть человек в самом начале своей жизни, и светящееся от гордости лицо Валеры.       — Поздравляю, — несмотря на искренность слов, внутри что-то неприятно сжимается. Скручивается, ворочается. Сначала я пытаюсь поспешно задавить это, принимая за невесть откуда взявшуюся зависть к тому, как стремительно все окружающие меня люди стали обзаводиться семьями.       Но нет, то лишь припрятавшаяся до поры до времени тревога в крепких объятиях страха, напоминающая о том, что даже спустя столько лет терпеливого ожидания и нежно лелеемой надежды на счастье моя любимая женщина всё ещё не моя.       «Подожди, пока твоя драгоценная нарожает своему мужу ораву детишек…»       Кто бы знал, какое это мучение — ждать. Подбираться ближе по ничтожным миллиметрам, сокращать расстояние незаметно и неторопливо, постоянно держать себя в руках, ведь каждое резкое и необдуманное движение закончится предсказуемо: ласточка испуганно упорхнёт от меня, возвращаясь в привычную для неё клетку.       Оставит запах полыни на моих ладонях, тепло своей кожи на губах, одурманенный взгляд и несколько новых пулевых отверстий на сердце — по одной на каждую предпринятую ей попытку поймать мой поцелуй.       А через несколько дней наблюдающий за ней человек, — и хорошо, что я, кретин, не успел признаться в установленной за ней слежке, — сообщит мне, что теперь они с мужем ходят к психологу вместе. Спасают свой, будь он проклят, драгоценный брак. Играют в нормальную семью, где мужчина задерживается вечерами, собирая дань по притонам, а женщина назначает неожиданные встречи его лучшему другу, но оба всерьёз говорят о доверии.       Мне тошно быть чьей-то позорной тайной. Наверное, потому что у самого таких — хоть отбавляй. И вся моя жизнь сводится к секретам, недомолвкам и притворству. Запретная любовь, скрываемая ото всех работа, дружба под прикрытием прохладного безразличия и чувства, так тщательно заталкиваемые поглубже, что они обречены или сгнить там, или прорваться наружу потоком, который уже невозможно будет ни сдержать, ни остановить.       Если бы только получилось выдрать из себя всю предназначенную ей любовь и вручить прямо в руки: на, забирай, распоряжайся как вздумается. Но отчего-то это поганое чувство приходится вечно таскать с собой. И так еле волочу ноги от усталости, да ещё и огромный ком собственных растерзанных внутренностей, что тянется следом на верёвочке надежды, бьёт в спину каждый раз, когда хочется остановиться и передохнуть хоть на миг.       Вперёд и вперёд. Или ты движешься куда-то, или тебя беспощадно подомнёт и раздавит своё же, непережитое, неневыносимое, никому не нужное.       И я готов признать себя эгоистичной мразью, но здесь, на свадьбе одного из друзей, с фотографией будущего ребёнка другого перед глазами, с поддержкой большего количества людей, собравшихся в этом зале, — ты только попроси, Глеб, ведь все они отличные ребята, — все мои мысли сходятся только к убогости собственного существования. К тому, насколько неполноценен я по своей сути, раз до сих пор не смог наладить ни одну из сфер жизни.       Кроме, разве что, дружбы. И то лишь потому, что мало кто в курсе, как отчаянно я мечтаю забрать себе чужую жену и как часто в порыве абсолютной беспомощности думаю о том, что единственным моим шансом получить желаемое стало бы свернуть Юре шею.       Убогий друг. Поганый брат. Неблагодарный сын. Дерьмовый человек.       — Эй, ты здесь вообще? — тормошит меня Валерка, быстро убирая телефон в карман. Видимо, своей радостью он спешит поделиться отнюдь не со всеми присутствующими, хотя большая часть гостей так или иначе связана или с Академией, или с нашей работой.       Но мне и это не доставляет радости. Скорее заставляет ощущать себя ещё хуже, и неизменно злиться. На Диану, решившую вдруг сдружиться со своей блудной сестрой. На Карину, своей показательной святостью очаровавшую всю нашу семью. На Люсю, так бережно относящуюся к чувствам своего мужа, но считающую нормой проехаться катком по моим.       Конечно же, злиться на себя — что не могу разобраться ни с одной из своих проблем.       — Ты же предложение только недавно сделал? — уточняю я, сосредоточено пытаясь вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как он сбивчиво объяснял, откуда вдруг взялась его новая невеста.       — О Боже, Измайлов, — закатывает глаза Валерка, по-своему понимая мой вопрос. — Не хочется тебя разочаровывать, но не все хранят девственность до свадьбы.       — Девственность до свадьбы?! — с восторгом повторяет появившийся за нашими спинами Разумовский и, подмигнув, бросает через плечо плетущемуся вслед за ним Кириллу: — Смотри-ка, про тебя говорили!       — Иди нахер, — вяло огрызается Кирилл, плюхаясь на свободный стул, и начинает разглядывать выставленные в центре стола бутылки с алкоголем. — Не твой, вот ты и бесишься.       — Извини, малыш, — разводит Даня руками и пытается примоститься на самый край моего стула, при этом прижимаясь намного ближе, чем мне когда-либо хотелось оказаться с другим мужчиной. — Просто мы с твоей мамочкой, — кивает он на меня, — так и не решились рассказать тебе раньше, что можно развести женщину на секс, не делая ей предложение.       — Вы двое, — обращается к нам Кирилл, с кривой усмешкой наблюдая за тем, как я отпихиваю от себя настойчивого-назойливого Разумовского, убравшего руку с моей спины, но сразу же опустившего голову мне на плечо. — Для начала определитесь уже, кто из вас папочка.       — Я! — синхронно восклицаем мы оба и смотрим друг на друга с недовольством и возмущением.       На самом деле для всех нас большая удача, что настоящий папочка Андрей Войцеховский нашёл себе более важное занятие, чем присутствие на свадьбе единственного сына. Если бы не его, — без сомнения официальная, деловая, сугубо бизнес-ориентированная, — поездка на чью-то яхту в Ниццу, то мы бы не смогли собраться здесь сегодня в желаемом составе.       А Кирилл в очередной раз не почувствовал бы себя лишним и нахрен не нужным.       — Знаете, ребят, вы начинаете меня пугать, — бормочет Валерка, как бы невзначай пересаживаясь от нас на соседний стул, следом — на ещё один, и на третий раз оказывается уже рядом с Кириллом, которому тут же шепчет: — Кажись, у твоих предков кризис в отношениях.       — Им просто нужно уединиться, — шепчет тот в ответ.       — Точно! — с воодушевлением подхватывает Даня и пробует погладить меня по щеке, за что немедленно получает звонкий удар по ладони. — Ой-ёй! Извини, Глебушек, но когда ты такой уныло-дерьмецовый, у меня на тебя не стоит. Сразу напоминаешь эту твою рыжую бывшую стерву…       — Жанну, — охотно подсказывает Валерка, будто и не замечая мой предостерегающий взгляд.       — Жанну, — пафосно повторяет Разумовский и даже причмокивает под конец. В своё время знакомство друг с другом оставило у них обоих неизгладимое впечатление, а мне обошлось в нешуточное количество погибших нервных клеток и выставленный за разбитую посуду счёт в кафе. — С ужасом жду, когда ты сквасишь обиженную мордашку и скажешь, что срочно хочешь домой.       — Хочу курить, — выдыхаю я, ощущая острое желание оказаться подальше от этих говнюков, весь последний час соревнующихся в ехидстве.       — Я с тобой, — тут же подскакивает с места Кирилл, вызывая у всех нас лёгкое недоумение.       Видимо, не я один жду, когда же в намеченный им маршрут «курилка — компания друзей» будет включена хоть одна остановка рядом со своей уже пару часов как женой, которую всё это время развлекает Илья, взявший на себя роль не только шафера, но и главной подружки невесты.       Я намерен без стеснения высказать Кириллу, что ведёт он себя как мудак, но всего за пару метров до выхода на балкон, — пафосную террасу с фигурными мраморными колоннами и имитацией оплетающей их виноградной лозы, припорошенной снегом, — нас догоняет Саша, будто почувствовавшая необходимость срочно спасать своего непутёвого муженька.       — Илья наотрез отказывается танцевать! — с улыбкой жалуется она и, стоит нашим взглядам пересечься на мгновение, как поспешно отворачивается, выглядывает кого-то у пустой стены, поправляет кудряшки, спадающие на шею из какой-то замысловатой праздничной причёски.       Милая, тихая и скромная девочка в совсем простеньком белоснежном платье, слегка флюоресцирующим транспарантом пытающимся донести до всех, что она здесь не ради выгоды, — раз уж никому не получится доказать, что ради любви. Русые волосы, широко распахнутые светлые глаза и решимость в плотно стиснутых кулачках. Настоящая героиня русских сказок, готовая и самоотверженно ломануться через глухой лес с пирожками для старенькой бабушки, и за спиной у грозного медведя проехаться, и броситься отбивать дурного братца у бабы Яги.       И выманивать несчастного мужа из рук желающего надавать ему смачных подзатыльников друга.       Взгляд у Саши очень взрослый. Умный. Тем удивительней, что она согласилась участвовать в дурацком вызове «на слабо», брошенном Кириллом самому себе.       Интересно, в клетку с израненным, обезумевшим от боли, преисполненным яростью тигром ей бы тоже ничего не стоило зайти? Или сильно заблуждение, что сломанный человек чем-то адекватнее животного?       — Пойдём, — отмирает он на пару секунд раньше, чем я успеваю подтолкнуть его в спину. Даже голос не звучит обречённо, скорее просто растерянно, как если бы он умудрился совершенно забыть о том, что находится на своей же свадьбе.       Между ними нет неловкости. И очень похожи на поддержку и взаимопонимание короткие перешёптывания по пути к оставленному для танцев свободному пространству между столами. Только ничего, хоть сколько-либо напоминающего любовь не разглядеть.       Я полной грудью вдыхаю снежный воздух и усмехаюсь: сегодня на этом балконе курят так много, что до сих пор ощущается горький табачный привкус. Идеальное дополнение к внутренней горечи, навеянной мыслью о том, что в эгоистичном желании жадно хапнуть себе кусок счастья мы все занимаем чужое место, тратя драгоценное время вот таких милых Алис, Ксюш, Саш.       Ещё шарюсь по карманам брюк в поисках вновь запропастившейся куда-то зажигалки, когда приходит Разумовский. Встаёт напротив и, смотря прямо на меня, непринуждённо прикуривает.       — Он разведётся, — сообщает мне таким уверенным и в то же время спокойным тоном, каким прямо сейчас мог бы сказать, что на улице идёт снег.       Я хмыкаю и бесцеремонно вырываю у него из рук зажигалку, отчаявшись найти свою. Хочется предложить ему и мне погадать, но страшно представить, как он будет это делать — не по ладошке же, долбанный извращенец.       — А тебя отпустит, — добавляет он и, поймав мой вопросительно-настороженный взгляд, поясняет: — Как только она окончательно тебя разочарует. Такой уж ты идеалист, Глебушек: отчаянно даёшь людям больше шансов, чем они заслуживают, прежде чем окончательно признать их дерьмом.       — И давно Кирилл тебе о ней проболтался? — недовольно интересуюсь я, намеренно отворачиваясь от него и разглядывая темнеющее небо, затянутое столичным смогом.       — Я умею добывать нужную информацию, — в периоды особенного напряжения и раздражения, как сейчас, непоколебимая самоуверенность Данила и его желание сунуть нос в чужие дела по-настоящему бесят. Наверное, поэтому мне не хотелось ничего ему рассказывать: он не умеет просто слушать и сопереживать, ему нужно действовать. Немедленно. Грубо, нагло, напролом.       Я уже попробовал так, но стало только хуже. Теперь бесконечной раздирающей болью ощущается необходимость отдать другому ту, кого хоть на пару мгновений смог почувствовать своей.       — К твоему сведению, мистер сексуальный печальный взгляд в небо, Кирилл смог убедить меня, что ничего не знает. Но, как я уже сказал: я умею добывать нужную информацию, — смеётся он, наблюдая за появляющейся на моём лице кислой миной.       Всё же мне невероятно повезло с друзьями; а вот им со мной, надменным и замороченным брюзгой, — не очень.       Разумовский проявляет невиданный ранее уровень тактичности и эмпатии, не произнося больше ни слова. Совместное курение в полном молчании давно бы уже пора отнести к отдельному типу общения, когда совершенно не хочется делиться тем, что разрывает уставшую душу, и в то же время страшно остаться в одиночестве.       — С чего ты взял, что она меня разочарует? — решаюсь спросить и заранее крепко сжимаю кулаки, чтобы сдержать желание рьяно броситься на её защиту. Наверное, мне пора признать, что у него получилось подобрать самое точное определение тем чувствам, что я испытываю сейчас по отношению к Люсе.       Разочарование. Оно выжигает из меня надежду медленно, почти незаметно. Тлеющим огоньком проходится по всему, что придумал себе, — любовь, заботу, понимание, — и оставляет лишь пепел, растворяющийся в хлопьях снега прямо на лету.       Может, мне и вовсе не дано полюбить кого-то настоящего. И я обречён тянуться к самым недоступным, запретным, не предназначенным мне женщинам, даже не зная их толком, создавая совершенный образ в собственной фантазии, а потом, подобно Пигмалиону, одержимо влюбляясь в него.       — А что ещё ждать от женщины, которая не смогла сразу же по достоинству оценить такого очаровашку, — его попытка мило потрепать меня за щёку заканчивается ничем, потому что пальцам не находится, за что ухватиться, — мне до сих пор не удалось набрать потерянный после завала и пресной больничной еды вес, — и Даня неохотно переключается на обычный дружеский хлопок по плечу.       — Я совсем плохо выгляжу, раз ты такой милый? — улыбаюсь и качаю головой, с удивлением для себя обнаружив, что за всё время нашего разговора ещё ни разу не услышал от него ни одного упоминания слова «хуй». Должно быть, к задаче утешить меня он подошёл даже слишком ответственно.       — Тебе пизда, Глебушек. И совсем не та, чьё умиротворяющее тепло помогает забыть обо всех проблемах, — наконец переходит он к своей привычной манере общения, прикуривает ещё одну сигарету и протягивает мне зажигалку, ухмыляясь.       Следующие минуты тишины вынужденные, тяжёлые: на балкон выходит несколько человек из гостей со стороны невесты, кажется, надеявшихся тоже обсудить здесь что-то с глазу на глаз. Они косятся на нас, мы на них. Негласная борьба за территорию набирает обороты по мере того, как зажженные на наших сигаретах огоньки подбираются всё ближе к фильтру, и заканчивается их проигрышем и неохотной капитуляцией.       — Спасибо, Дань.       — Надо же, одно лишь слово «пизда» уже благотворно на тебя подействовало, — не удерживается он от ехидства, — так что я предложил бы тебе испытать это чудесное средство ещё и на практике, пока несколько подружек невесты весь вечер отсасывают тебе взглядом.       — Может быть я хочу сберечь себя для кого-то особенного?       — Но я ведь уже занят, глупыш.       — Значит, без вариантов, — развожу я руками, посмеиваясь, и наконец ощущаю хоть небольшое, но всё же облегчение. Будто покрывающая моё тело плотная застарелая короста навязанной, неверно заложенной мужественности, за десятки лет пропитавшаяся грязью совершённых ошибок, начала медленно трескаться, отваливаться мелкими кусками. А под ней кожица тонкая, бледно-розовая, уязвимая, которой ещё предстоит заново огрубеть.       Мне хочется вернуться обратно в зал и попробовать насладиться происходящим. Прочувствовать, как это — забываться не в безграничной ненависти к самому себе, а в общении с теми, кому не безразличен я и кто не безразличен мне. Судорожно закатывать глаза, пополняя список причин для нотаций Кириллу; усмехаться, когда мы с Валерой очередной раз перебрасываем друг другу звание главного моралиста нашей компании; прикрывать лицо ладонью, откровенно охуевая от шуток разошедшегося в полную силу Разумовского.       Порой приходится напоминать себе о том, что полгода назад меня всё же вытащили из-под завала и подарили возможность жить.       — Как там твоя сестра? — вопрос Дани останавливает меня от уверенного движения в сторону выхода и даже отдаётся ноющей болью в резко напрягшихся ногах, — словно дубинкой с размаху врезали по коленям.       — Мила и доброжелательна до усрачки, — отвечаю как есть, ничего не тая. Да и глупо бы было поддерживать видимость крепких кровных уз перед тем, кто носом землю роет, стараясь раздобыть компромат на мою сестру. — Тебе удалось что-то выяснить?       — Если бы, — разочарованно кривится он, — всё засекречено, закрыто, стёрто или находится в числе тех дел, про которые никто не решается не то, что говорить, а даже намекнуть что-нибудь вскользь. Дядя настойчиво рекомендовал мне больше не светиться с интересом к данной персоне, тем более пока руководство устроила придуманная нами отмазка и нас всех дружно не посадили под колпак ФСБ.       Я задумчиво потираю подбородок, хотя размышления здесь неуместны: стремление докопаться до правды уже стоило мне вынужденного отказа от сеансов с Люсей, нескольких месяцев невроза в поисках слежки от наших спецслужб и чувства вины перед Даней, которого невольно подставил под удар. И если он, самоуверенный и отчаянный авантюрист, открыто признаёт дальнейшие поиски бесполезными, значит шансов действительно нет.       — За столько месяцев здесь она так ничего и не сделала. Может, все подозрения лишь моя паранойя, и ей действительно захотелось увидеть семью.       — Хуйня, — безапелляционно заявляет он, заодно посылая мне укоризненный взгляд с немым призывом выбросить давно сломанные розовые очки, которые на меня с сомнительным успехом пытаются нацепить то окружающие, то я сам. — Есть пометка о том, что её личное дело, как и дела всей вашей семьи, сняли с контроля через три года после смерти твоего отца. Под наблюдение она попала сразу же, как расписалась со своим мужем, и там, в Германии, она находится под присмотром. Однако здесь за ней никто не следит: я сам проверял.       — Ты следил за ней? — ошарашено уточняю я, что ничуть его не смущает.       — Понаблюдал пару раз, чтобы понимать, с кем имею дело и убедиться, что приставленный к ней человек работает как следует. И всё сходится: в России она никому не интересна. Не находишь это странным?       — Нахожу, но всё равно не понимаю, что ты хочешь этим сказать.       — Мне кажется… заметь, я сказал «кажется», потому что это лишь обычная теория, основаная больше на слухах, чем на фактах. Но я бы сказал, что её отправили в отпуск. Непонятно только, чем же таким занимается твоя сестричка в Германии, если её так свободно отпускают с места службы на столь длительный срок.       — Или чем занималась. Может быть, она просто выполнила то, что от неё требовалось, поэтому смогла уехать?       — Напомни-ка мне официальную версию, почему она не приехала сразу же после теракта, чтобы поддержать тебя?       — Мать мужа попала в больницу с инфарктом. Почти выкарабкалась, её даже перевели из реанимации в общую палату, как случился повторный. А потом были похороны и вступление в наследство.       — А ведь мёртвая старушка это как раз то, чего не хватало в этом деле. Охуенный шпионский детективчик получается!       — Ты же не думаешь, что она могла её убить? — на улице наверняка уже минус, но онемение в оледеневших пальцах ощущается только сейчас. Они не сгибаются, совсем не слушаются, и я опускаю взгляд на свои ладони и разглядываю их, словно вижу впервые в жизни. Почти зажившую кожу на костяшках, — бурлящая внутри меня злость порой находит свои точки приложения-вымещения, — и выступающие вены, под недавно включённым внешним освещением выглядящие тёмно-синими.       На этих ладонях тоже есть чужая кровь. А уж наш отец испачкался даже не по локоть — его бы и вовсе накрыло с головой.       Не мне судить, не мне ссылаться на дурную наследственность, — внешнюю красоту, тяжёлый характер и лёгкость, с которой одно движение руки рассекает нить человеческой жизни, — но только мне под силу оградить свою семью от таких, как мы с Кариной.       — Уверен, все десять лет она терпеливо ждала, когда старушка сама решит отойти в иной мир. Или ждала подходящего момента и осуществления чего-то важного, чтобы взять её за руку и проводить до конечного пункта, — хладнокровно усмехается он и, заметив вновь напавшую на меня задумчивость, интересуется непривычно тихим, спокойным, практически тёплым тоном: — Ты не готов поверить и принять, что она на это способна?       — Не знаю, Дань. Мне правда кажется, что я с ума схожу. Она такая… не придерёшься. Со всеми ладит, помогает, поддерживает. Пытается наладить со мной контакт, сколько бы я не отгораживался. Только иногда… говорит что-то такое, что у меня, блять, от страха внутри всё леденеет. И это даже на угрозу не похоже: так, игра слов, еле уловимые в голосе интонации, которые заставляют всё чаще думать о степени собственной адекватности. Я уже перестаю понимать, где реальность, а где лишь моё отчаянное желание найти доказательства своим предположениям.       — Так выбери уже, чему верить: разуму или интуиции.       — Ты веришь в интуицию? — хмыкаю я, отгоняя воспоминания о том, что в последнюю нашу встречу Люся говорила мне то же самое, пусть и сдержанно, намёком, предлагала не верить своей сестре. А ведь ей известно о Карине совсем не то, что Разумовскому.       — Интуиция это быстрая и дотошная работа подсознания, которое уже провело анализ ситуации, но никак не может состыковать полученную информацию с сознанием. Обычное дело для тех, кто сам с собой не в ладах, — отзывается он и, поймав мой возмущённый взгляд, смеётся: — Да ладно, Глебчик, у тебя наверняка есть проблемы даже с тем, какой рукой дрочить, чтобы вторая не обиделась.       — Не напомнишь мне, почему я вообще с тобой общаюсь?       — Потому что я охуенный, — томно шепчет он, склоняясь к моему уху, и я вовремя успеваю почувствовать неладное и быстро дёргаюсь в сторону, уже краем глаза улавливая, как демонстративно неторопливо он прячет язык обратно в рот и начинает смеяться. — И всё же интуиция тебя не подвела. Пойдём, пора спасать Кирилла от осознания того, под каким дерьмом он сегодня подписался.

***

      Напряжение. Нарастает в пальцах, сводит запястье до онемения, распространяется по предплечью, заставляя мышцы вздуться. Кровь становится густой, вязкой, липкой; не течёт больше по телу, а забивает его отравой злобы, концентрированной и жгучей, невыносимой.       Я не чувствую боли. Всё перебивают шок и злость, злость, злость. Стучит отбойными молотками по вискам, сдавливает лёгкие, разрывает голову назойливо повторяющимися мыслями.       Почему так?       Почему я?       Почему не я?       У меня получается выдохнуть только в тот момент, когда Юра с Люсей скрываются в дверях психологического центра, — хорошо мне знакомого, в одном из кабинетов которого мы проводили с ней первые встречи. Закрываю глаза и пытаюсь разжать вцепившиеся мертвой хваткой в руль пальцы с угрожающе побелевшими костяшками, но ничего не выходит. Хочется терзать, ломать, крушить всё вокруг себя.       Даже смешно, что обманутым и преданным ощущаю себя именно я, никогда не имевший прав на эту женщину. Говоря откровенно, ни разу так и не получивший доказательства того, что вообще был ей нужен.       Я не решался приехать сюда долго. Почти месяц прокручивал в голове встречу в кафе и старался понять, что же тогда произошло, что так неуловимо поменялось между нами, что подтолкнуло её в объятия своего мужа, а меня — задержать дыхание и позволить затянуть себя на самое дно болота ненормального влечения к ней.       Это должно стать откровением. Признанием. Смирением с тем, что пора подхватить свои чувства под мышку и молча нести их с собой сквозь жизнь, не пытаясь вытравить, прогнать, оставить за барной стойкой или забыть в постели первой попавшейся женщины. Они есть и, возможно, будут всегда. И если для неё не значат совершенно ничего, то для меня — очень многое.       В столице набирает силу снегопад: так торопится прикрыть убогий серый пейзаж поздней осени, что спотыкается и падает ничком, в один удар накрывает всё лобовое стекло моей машины. Я сосредоточенно наблюдаю за тем, как дворники яростно раздирают его, сбивают в кашу и размазывают до мокрых разводов, сквозь которые город видится искажённым и уродливым.       Мысли разные. Страшные, смешные, позорные. И я перестаю ждать какого-то чуда и резко трогаюсь с места, совершенно позабыв о поворотнике, о грязном и скользком месиве подтаявшего снега под колёсами, о том, что на дороге я не один, — в одиночку только ползу вдоль выдавленной для меня линии жизни, теряющей чёткие очертания с каждым следующим принятым мной неверным решением.       Снег не только пытается всё приукрасить, — не подчистить, так хоть поверх перекрыть свеженьким белым, — но и заглушает все звуки. Не слышно визга шин, сопровождающего экстренное торможение. Другая машина просто врезается в бок моей, до забавного мягко и плавно сдвигая её обратно к бордюру.       А я и не раздумываю толком, снова давлю на газ и выкручиваю руль. Еду домой, и только на середине пути понимаю, что даже не посмотрел, что там была за машина.       Вроде такая маленькая, красная. Или белая? Белого теперь вообще так много, что всё сливается в огромное ослепляющее полотно.       В детстве в такую погоду мы выходили лепить снеговика. Даже Карина — с таким остервенением вдавливала нос-морковку, что приходилось по несколько раз катать новую голову, достаточно плотную, чтобы выдержала и не развалилась. А отец умел обламывать ветки так, что получались идеально симметричные, образцовые трёхпалые руки.       Взрослый же мальчик Глеб еле разлепляет глаза, застряв в бесконечной вечерней пробке.       Я тру лицо ладонями, безрезультатно вглядываюсь в боковое зеркало, пытаясь рассмотреть, сильно ли повреждена машина. Нужно будет позвонить Валерке и спросить, стал ли второй водитель оформлять ДТП, чтобы связаться с ним и компенсировать ущерб. Но не сегодня. Точно не сегодня.       Сегодня меня спасает чей-то двор, въезд в который не ограничен шлагбаумом, — настоящий нонсенс для центра Москвы. Надёжнее было бы идти вдоль дороги, но ноги сами несут меня в огромную арку, подталкивая прогуляться по лабиринтам советской архитектуры. Здесь повсюду совершенно одинаковые с виду современные детские площадки: хрупкие карточные домики из разноцветного пластика, выделяющиеся нелепыми заплатками. Из-за них мне быстро начинает казаться, что я заблудился и хожу кругами.       Но интуиция действительно меня не подводит, выводя к крупной дороге в нужном месте. Только тогда я морщусь от досады, вспомнив, что бросая машину так и не посмотрел на последствия аварии.       До дома я добираюсь полтора часа. Не быстрее, чем получилось бы за рулём, но шлёпающие по лицу и рукам влажные ошмётки снега отлично справлялись с задачей выбить из меня ту дурь, что бережно хранил под сердцем последние четыре года.       Только тепло квартиры отзывается в замёрзшем теле жжением, зудом, острой болью, словно содранную кожу присыпают мелкой солью. Еле снимаю ботинки, отрываю нижнюю пуговицу от пальто, неуклюже дёргая его, чтобы стащить с себя, и пару раз промахиваюсь мимо крючка.       — Ох, Глеб, что с тобой?! — тихим сладким голосочком бормочет Карина, тут же выскочившая мне навстречу. Хватает мою ладонь, которую приходится грубо вырвать из её рук, не смущаясь тянется к лицу, вскользь задевая щёку кончиками пальцев, а потом картинно вскрикивает и в ужасе прикрывает рот. — Почему ты такой холодный? Глеб, Глеб, тебе срочно нужно согреться. Давай я наберу тебе тёплую ванную?       Вылезшая из меня улыбка такая дикая, что она по-настоящему пугается: отшатывается в сторону, а стеклянные кукольные глаза на мгновение оживают страхом. Злость возвращается ко мне обширной тупой болью, распространяющейся сразу повсюду, будто во мне не осталось ничего целого. Всё сломано, лопнуло, развалилось.       Жаль, что я не утопил её в ванной, когда мы мылись там вместе. Ни в свои пять, ни в свои семнадцать.       Я ничего не отвечаю и прохожу мимо неё, прямиком к двери, ведущей в комнату Дианы. Осторожно стучу, запоздало понимая, что этот звук вряд ли прорвётся сквозь играющую у неё музыку.       Играющую, а не орущую на всю квартиру так, что вибрируют стены. Диана больше не рвётся идти войной против всего мира, не делает вид, будто живёт здесь одна, не заканчивает любые споры с матерью хамским «иди на хуй», — да она и вовсе перестала вступать в споры. Ровно постриженные кончики пришли на смену вызывающе-ярким фиолетовым прядям, розовый блеск для губ — жирному слою чёрной подводки вокруг глаз, а вместо огромных тёмных футболок и массивных ботинок появились коротенькие юбки и гольфы-чулки, при виде которых у меня аж челюсти сводит от желания наорать на неё и запереть дома.       Диана развивается. Диана социализируется. Диана стала просто «как нормальные девочки».       И всё это благодаря святой Карине. Лучшей дочери в мире, самой заботливой сестре и хорошей хозяйке. Той, благодаря кому все мечты нашей мамы стали стремительно претворяться в жизнь, делая фантазию об идеальной семье реальностью.       А мне остаётся только злиться. Снова, блять, злиться, не имея возможности выплеснуть наружу разрывающую меня ярость. Потому что я остался единственным, кто не вписывается в общую идиллию. Единственным, у кого ничего не изменилось. Единственным, с кем Диана до сих пор…       — Чего тебе? — рычит она злобно, стоит только двери распахнуться. Встречается со мной взглядом и быстро опускает голову вниз, по привычке пытаясь спрятать лицо за прежней длинной косой чёлкой, а потом отступает на пару шагов вглубь комнаты, отодвигаясь на то расстояние, с которого мне бы точно не удалось до неё дотянуться.       Я бы и не стал. Не стал бы к ней прикасаться. Даже если бы захотел — не смог.       — Давай погуляем с Бенджи? Она будет в восторге от сугробов, — дремавшая на кровати собака вздрагивает и подскакивает на лапы, стоит лишь произнести её кличку. Спрыгивает на пол и несётся ко мне, радостно повизгивая-порыкивая, пока не оказывается ловко перехвачена Дианой на ходу и поспешно прижата к груди.       — Мы уже погуляли. С Кариной, — с вызовом в голосе заявляет она, стискивая отчаянно вырывающуюся Бенджи с такой силой, что вот-вот причинит ей боль. Шерсть у псины действительно мокрая, торчит на животе острыми слипшимися колючками, — значит, мне хотя бы не врут.       — Какого хуя происходит, Диана? — я стараюсь не сорваться на крик, хотя гнев уже дрожит и клокочет в горле, продирая его болью. Шагаю вперёд и рукой упираюсь в дверь, но не рассчитываю силу, и та с грохотом ударяется в стену.       Я пугаю её. На вмиг побледневшем лице неестественными бордовыми пятнами остаётся румянец, без которого уже не первый год не обходится ни один наш разговор тет-а-тет, но расширившиеся от испуга глаза наконец смотрят прямо на меня.       И я пугаюсь не меньше её. Потому что требую той правды, которую давно уже понимаю и чувствую, но не хочу признавать. И жду тех ответов, которые на самом деле лучше никогда не озвучивать.       Выпущенная с рук Бенджи дрожит от страха и забивается в самый дальний тёмный угол, под стол. Возможно, её хозяйка хотела бы сделать то же самое, но не позволит собственная гордость.       — Отъебись от меня! Я в праве общаться, с кем хочу!       — И ты нашла себе лучшую подружку именно в ней? — вместо ухмылки у меня выходит до жути истеричный смешок, и внутренности связывает одним большим узлом какой-то неясной, внезапной тревоги, ошибочно принятой за ожидание скорого появления здесь заламывающей руки матери.       Все должны сбежаться сюда на шум. Разве кто-то пропустит вечернее шоу Глеба Измайлова, нынче главного претендента на роль позорной кляксы на славном имени нашей семьи?       — Это у тебя с ней проблемы, а не у меня! У тебя со всеми нами… проблемы… — прежний запал стихает очень быстро, рассеиваясь до прерывистого бормотания, и Диана нервно прикусывает губу и скрещивает руки на груди, закрываясь. Но не от меня. Нет, она закрывается от правды, которую, — я вижу это по её виноватым глазам, — помнит даже спустя столько лет.       — Идиотка. Конченая идиотка! — выплёвываю сквозь смех и потираю подбородок пальцами, а потом зарываюсь ими же в волосы, сжимаю их на затылке до боли, не справляясь с ощущением собственной беспомощности. Я проиграл везде и сразу, не вытянув ни одной партии. Всё упустил, потерял, отдал. — А знаешь, не жалуйся мне потом, если у тебя с ней тоже будут «проблемы».       Второй раз я хлопаю дверью вполне осознанно, закрывая не просто комнату — отгораживаясь заодно и от всех прежних обязательств, придуманных для облегчения своей совести. Прислоняюсь спиной к стене и пытаюсь то ли отдышаться, то ли унять лихорадочную дрожь во всём теле.       Альберт застаёт меня именно в этот момент. Долго стоит в другом конце коридора и ждёт, хотя даже на таком расстоянии ощущается непривычное, неуютное напряжение между нами.       Это его квартира. Его семья. Его дочь. И, несмотря на то, что он доброжелательно улыбается, я чувствую: мне здесь больше не рады.       — Составишь мне компанию в гостиной, Глеб? Мама отдыхает в спальне, у неё опять была мигрень.       Я только киваю в ответ и следую за ним. Большая часть дивана завалена книгами и распечатками, на журнальном столике пристроился раскрытый ноутбук, рядом — фарфоровая чашка с чаем и неизменная шахматная доска с уже начатой им в одиночку партией.       «Не теряй концентрацию. Не отвлекайся от игры. Отринь лишние эмоции. Всегда думай, что твой соперник умнее и хитрее тебя».       — Сыграем? — предлагает он, заметив, как задумчиво я разглядываю выставленные фигуры. В то же время всё пытается сдвинуть книги так, чтобы освободить для меня место, но не получается. Иронично, что места для меня действительно больше нет.       — Ты работаешь над новой книгой? — киваю на текстовый редактор, развёрнутый на половину экрана и испещрённый сплошным мелким шрифтом.       — Да. Экскурс в геополитику последнего столетия с рабочим названием «В тени былого величия», но… сам понимаешь, такое сейчас не станет популярным, — разводит он руками, печально улыбаясь. — Но отказываться от задуманного я всё равно не намерен. Вдруг курс на уважение к прошлому нашей страны будет взят раньше, чем этот текст окончательно утратит актуальность.       — Я бы на это не рассчитывал, — замечаю вполголоса и останавливаю его сначала от попытки выставить фигуры на исходные позиции, потом — развернуть доску так, чтобы мне достались традиционные белые. И короткое замечание о том, что чёрным придётся отбиваться, вызывает у меня гадкую ухмылку.       Это именно то, чем я занимаюсь обычно. Отбиваюсь, не особо рассчитывая на победу. Стараюсь продержаться как можно дольше, оттягивая момент очередного неизбежного поражения, чтобы оно не казалось таким унизительным. Утешаю себя, что в следующий раз у меня будет шанс, но сам же себя его лишаю.       Альберт набирается смелости, чтобы начать говорить. Или подбирает нужные слова, потому что звучат они очень рассудительно, корректно, складно, — мне бы радоваться, что так пекутся о моих чувствах, но ощущения, напротив, мерзкие. Прожив с человеком пятнадцать лет в одной семье ожидаешь, что у него найдётся больше искренних эмоций, чем обтекаемых формулировок.       — Послушай, Глеб. Мне тяжело описать тебе, насколько мы с твоей мамой счастливы тем изменениям, что происходят сейчас с Дианой. Это настоящий удар для любого родителя: видеть, что ты теряешь не просто контроль над своим ребёнком, а бесповоротно упускаешь тонкую нить связи с ним, лишь истончающуюся, грозящую порваться от всех попыток как-то её удержать.       — Я понимаю.       — Нет, — его голос твёрдый, непривычно жёсткий, хлёсткий. Мне приходится сцепить зубы, чтобы терпеливо выдержать этот удар, нанесённый будто исподтишка и оттого особенно болезненный. — Нет, ты не понимаешь, как невыносимо постоянно чувствовать своё бессилие.       Киваю, но блядская нервная улыбка всё равно растягивает мои губы, приклеивается к ним намертво, острыми спицами протыкает скулы и давит в виски, заглушая пульсацию трепыхающегося в груди «ненавижу, ненавижу».       Разве могу я понять, что такое бессилие?       Всего лишь несколько месяцев дежурив у постели медленно умирающего, измученного, страдающего отца. Всего лишь пытаясь жить с осознанием собственного морального уродства после того, как любил и трахал одну свою сестру и сломал психику второй. Всего лишь снова и снова отпуская от себя любимую женщину, позволяя ей быть счастливой и несчастливой с другим. Всего лишь стреляя в голову живому человеку, чтобы не дать своему другу тоже стать убийцей. Всего лишь ощущая себя виновным в десятках смертей, ставших последствиями моих неправильных решений.       О, нет, бессилие мне точно не знакомо!       — Я тоже был не в восторге от приезда Карины. В прошлом нам с ней пришлось… очень нелегко. И я, как и ты, поначалу хотел оградить от неё свою дочь. Но люди меняются, Глеб. Она действительно изменилась, — у него получается говорить спокойно и размеренно, как прежде, но лицо всё выдаёт. Ярко выделяются морщины во внешних уголках чуть прищуренных глаз, становятся тоньше гневно поджатые губы, дёргается желвак на щеке. И подставленную мной под удар ладью он вышибает белым конём резко и грубо.       «Посмотри на фигуры, расставленные на доске. Ты должен чётко понимать, что они из себя представляют и на что способны. Не выпускай их из виду. Просчитывай ходы. Самое важное не вести свою отменную игру, а предугадать, какую ведёт твой противник».       — Мне всегда казалось, что Диане нужен был авторитет. Пример для подражания. Но я заблуждался: ей не было смысла смотреть на тех, за кем следовало тянуться вверх. Намного важнее оказалось увидеть пример человека, сделавшего много ошибок и чуть не скатившегося в самый низ. И Карина помогла ей принять себя и одуматься, пока не поздно.       Пешка выходит из игры, и белый конь стремительно подбирается к краю поля, заинтересованно поглядывая на тесно прижавшихся друг к другу чёрных короля с королевой, становящихся более уязвимыми с каждым следующим его ходом.       Такова уж наша натура: видя желаемое впереди, мы сразу бросаемся ему навстречу, забывая обернуться и посмотреть, что же творится у нас за спиной.       — Ты привык нести ответственность за сестру, мы понимаем это. Но сейчас ты делаешь ей хуже. Тянешь её на себя, из жадности и непонятной мне ревности не желая подпускать к ней Карину. Так нельзя, неправильно. Вы больше не дети, а Диана — не приз в вашем соревновании, и только ты до сих пор не можешь смириться с тем, что она пытается начать новую жизнь, и продолжаешь тащить её обратно, боясь потерять над ней контроль.       «А потом прими решение: сколькими фигурами ты готов будешь пожертвовать, чтобы получить шанс на победу?»       — Шах.       Сначала он не понимает, что произошло. Хмурится и открывает рот, делая глубокий вдох, — верный признак подходящего к концу терпения, — чтобы наверняка закончить свою пламенную речь о моём эгоизме и неправильном отношении к сестре. Впрочем, оно и правда такое; в моей жизни вообще мало что можно подогнать под категорию «правильно».       Смотрит на шахматную доску. Растеряно, удивлённо. Потирает лоб, поднимает взгляд на меня. В прежнее время мы наверняка бы дружно посмеялись ироничности того, что он не заметил слона, но теперь у нас осталась только досада. Взаимная, общая, горькая.       — Поздравляю, — сдержанный кивок сопровождает мою первую над ним победу, оседающую в животе новым слоем тяжёлой бетонной пыли, заглоченной мной без всякого сопротивления.       — Не стоит, — глухо отзываюсь я и поднимаюсь с дивана, позволяя занять своё место книгам, чьи обложки всё время упирались мне в бедро острыми углами. — Мне пора.       По моей комнате гуляет сквозняк: торопился утром и забыл закрыть окно. Желание забрать отсюда свои вещи подгоняет меня, торопит, и поэтому я с размаху влетаю и чуть не расшибаюсь о незримое препятствие на своём пути. Забавное и страшное.       Моих вещей здесь нет. Есть одна полка с комплектом запасной одежды, зарядка для телефона с обжёванным Бенджи проводом, книги со школьных времён, — набор безликого гостя, иногда заглядывающего на огонёк. А меня самого здесь будто никогда и не было.       На улице темно и тихо. Пару раз жалобно моргает перегоревшая лампочка над входом в подъезд, скрипит тонкий слой снега под моими ногами.       Мне предстоит ещё один очень долгий путь. И тяжесть осознания всего, что я потерял.