Немного грации (для меня и тебя)

      Энтерпрайз швартуется на Звёздной базе 1 ранним утром пятницы, четвёртого января, в 0100.       Шаттл Спока прорывает атмосферный слой, и нельзя сказать, что заметна разница между холодным мраком космоса и влажной, облачной темнотой ночи Сан-Франциско.       Шаттл стыкуется в космопорте 2 под раскаты грома, и, как только открываются двери, вулканец впервые за 18.94 месяца дышит терранским воздухом. Он наполнен ароматическими соединениями, и запах слабо отдаёт озоном и геосмином [1].       Пахнет знакомо, думает Спок и его мозг, благодаря непроизвольной чувственной памяти [2], придаёт значение этому факту: Как дома.       Из-за того, что он никого не уведомлял о точной дате своего прибытия (он и сам узнал только этим вечером), Спок берёт в аренду ховеркар, чтобы добраться до своей новой квартиры в жилом многоэтажном доме для сотрудников Звёздного флота. Поездка не занимает много времени. По прибытию домой и включению света на 35% Спок с огромным облегчением замечает, что всё его имущество разложили по местам, как и пообещали Джим, Ухура, Маккой и остальные, которых Кирк побудил на выполнение этого задания. На стене напротив двери даже висит пополнение – баннер среднего размера, сделанный из некой искусственной материи, на котором написано: «Добро пожаловать домой, Спок!».       В комнатах его нового жилища холодно, так что вулканец направляется в спальню, где в шкафу с благодарностью находит коврики для сна. Спок разворачивает один из них рядом с обогревателем и, выставив на нём температуру повыше, ложится и закрывает глаза. Добро пожаловать домой, Huevón, думает он, объятый сном.       На следующее утро Спок просыпается оттого, что ему слишком жарко; он сбрасывает покрывало, обнаруживает, что у него эрекция, и замирает.       Если бы он проснулся в подобном состоянии год назад, он бы принял болезненно холодный душ, продлил бы сеанс медитации на час, а затем весь день время от времени корил бы себя голосами совета ВАН.       Этим же утром Спок – ненамеренно проспавший больше нужного вследствие нарушения в космосе циркадных ритмов – спокойно идёт в ванну и разрешает ситуацию без преобладания отвращения, чувствовать которое он привык большую часть своей жизни.       После этого он медитирует, и в 1002 часа, по завершению цикла позиций Suus Mahna и съедения завтрака, в его дверь звонят. – Войдите, – говорит Спок, и дверь открывается, являя кадета Ухуру, докторов Чапел и Маккоя. Джима среди них нет.       Вулканец ловит себя на том, что необъяснимо разочарован его отсутствием.       После обмена приветствиями и та’алами, Чапел немедля объясняет: – Джим хотел прийти: Пайк написал ему утром, что ты прилетел ночью, и это Джим нам рассказал. – Но у него сейчас экзамен, – говорит Ухура. – Этот лодырь хотел его прогулять, – ворчит Маккой. – Но я его образумил.       Спок поднимает бровь, выражая свой скептицизм по поводу того, что Джима вообще можно образумить, и Ухура прикрывает рот, чтобы заглушить смешок. – Ладно, может, я немножко преувеличил, – сдаётся доктор. – А ты разве не угрожал сбрить ему волосы и брови, если он прогуляет? – спрашивает Чапел. – Ну и что с того? Он чересчур самовлюблённый. Богом клянусь, вам не нужно знать, сколько времени он проводит в ванной. – Вообще-то… – начинает Кристин, и Спок встаёт, чтобы вскипятить воду для чая, вслушиваясь в склоку врачей. Он встречается взглядами с Ухурой, которая закатывает глаза, и вулканца накрывает ещё одной волной родственности в форме окситоцина, выделяющегося из аксонов.       В 1045 доктора удаляются, ссылаясь на лабораторные занятия по ксенобиологии, на которые записаны они оба.       Ухура остаётся ещё на полчаса: спрашивает у Спока про различные аспекты миссии и тихо отвечает на его собственные вопросы о её жизни после их разлуки.       В 1126 ему звонит мать в халате – очевидно, только что проснувшаяся.       Её улыбка при виде сына очаровательна. – Спок! – восклицает она. – Я только проснулась и увидела сообщение Джима… О, как же я рада тебя видеть!       Они разговаривают на протяжении 25.67 минуты, пока их не перебивают громкие многочисленные стуки и звонки в дверь Спока. – Иди открывай, – с улыбкой говорит Аманда. – Мы ещё потом поболтаем. Я люблю тебя, – прощается она и прерывает сеанс связи. – Войдите, – произносит Спок, и дверь открывается до упора, и перед ним стоит Джим со светящимся от счастья лицом и лучезарными глазами. Он не раздумывая вбегает в комнату и прыгает на вулканца, который впервые не пытается увернуться. Кирк обнимает его 5.3 секунды, и Спок едва ли успевает положить руку ему на плечо и заметить, что она лежит выше, чем при их прошлом объятии. Затем Джим отпрыгивает назад, и при взгляде на вулканца его глаза загораются. – Выглядишь абсолютно точно так же, Huevo, – расплывается в улыбке Кирк. – Наверное, ты сам по себе такой бледный, что даже в космосе белее не стал. – А ты на 8.65 сантиметра выше, чем при нашей последней встрече, – говорит Спок.       И это правда. При его нынешнем росте в 177 сантиметров Джим с лёгкостью может смотреть вулканцу в глаза, не поднимая подбородок, чего ему не удавалось раннее.       Однако Спок не заявляет о ряде других изменений во внешности Кирка: его плечи расширились, руки и грудь теперь обрамлены сильными контурами мышц, которых в отрочестве у него не было; а коричневая кожа покрыта веснушками вместо подросткового акне. – Я всё равно ниже тебя, – нахмуривает брови Джим. – На 8.48 сантиметра, за которые ты никогда меня не простишь – в этом я уверен, – отвечает Спок, и уголки его губ поддёргиваются вверх. – Боже мой, какой же ты самодовольный ублюдок, – насмешливо злится Джим. – Не могу поверить, что ты только что это сказал. Ты же знаешь, что, если бы не испанцы… – Я рад встрече с тобой, Джим, – говорит Спок, прерывая Кирка, прежде чем тот развернёт свою любимую ненаучную полемику.       Глаза кадета расширяются в микровыражении удивления длиною в 0.8 секунды, а затем его ухмылка превращается в нежную улыбку. – Я тоже рад встрече с тобой, Huevón. 19 месяцев – это слишком много, – отвечает Джим, и его улыбка вновь сменяется ухмылкой. – Особенно учитывая, что ты был на моём корабле без меня. – На твоём корабле? – в замешательстве уточняет Спок. – Ага, – говорит Джим тоном, предполагающим, что вулканцу даже не нужно об этом спрашивать. – На Энтерпрайз, разумеется. Однажды я стану её капитаном. – Понятно. А каким образом ты обладаешь данной информацией?       В ответ Джим усмехается: – А откуда ты всегда знаешь, который сейчас час, Спок?

***

      Весенний семестр (в течение которого Спок намерен вернуться на должность инструктора в Академии, пока Энтерпрайз претерпевает ремонт) начинается во вторник, следующий за прибытием вулканца, и, как следствие, дни до него оказываются чрезмерно нагруженными подготовкой к занятиям.       Планируется, что в этом семестре он будет вести две вводные лекции по физике и контролировать лаборатории, а также будет вести курс под названием «Термодинамические системы космоса» продвинутого уровня. В дополнение к этому Споку нужно просмотреть заявления от потенциальных ассистентов для лабораторий, как и заявки от старшекурсников, желающих работать в одной из его персональных лабораторий (вулканцу выделили ещё три, помимо лаборатории № 309).       Спок был так занят адаптацией ко всем этим многочисленным переменам, что у него только через несколько недель появляется время подумать, насколько глубоко на него повлияли внезапные перемены в Джиме.       Когда Спок отправился на миссию, Джиму было восемнадцать, почти девятнадцать, рост у него был ниже среднего, заметных мускулов очень мало, а карие глаза всегда были сужены и с лёгкостью приобретали настороженное выражение. В ту пору было несложно думать о Кирке как о подростке, о человеке с потребностью в наставничестве, и Спок стал ему ментором и другом. Сейчас же Джиму почти двадцать один год, и Джим…       Джим прекрасен.       Вопреки нескольким безуспешным попыткам это отрицать, Спок не может не осознавать этот факт так же, как он не может не осознавать, что небо на Земле голубое, а квадратный корень двух – иррациональное число.       Джим прекрасен, а Спок?       Спок влюблён в него.       Спок понимает это в тот день, когда они вместе идут по кампусу под бледным вечерним светом. Джим смеётся над какой-то ерундой, и за долю секунды вулканца пронзает эта неожиданная и незыблемая осведомлённость.       Он ничего не сказал, и они продолжили свой путь, в то время как изнутри Спок дрожал от тяжести этого нового познания.       Это чувство, как осознаёт Спок в дальнейших размышлениях, существует уже дольше (возможно, намного дольше), чем он способен признать сам себе.       Когда он пытается вспомнить, в какое мгновение начал думать о Джиме как о взрослом, а не о подростке, то не может назвать точной секунды. Произошло ли это тогда, когда Джим последовал за ним на улицу и в его собственный разум, вытаскивая его из накручивавшихся, как пружина, паники и стыда? Произошло ли это тогда, когда Джим учил его плавать? Или же когда он утешал свою бабушку на больничной койке?       Безусловно, неопределимое нечто сдвинулось в их отношениях после того дня на пляже, когда их физический контакт непреднамеренно повлиял на Спока. Неважно, что именно послужило причиной – появившаяся осмотрительность в их взаимодействиях или нечто более запутанное, факт остаётся фактом: после этого дня они стали вести себя друг с другом более осторожно.       Но теперь, когда Спок наконец-то видит Джима после такой длинной разлуки и внезапно лишается всех существенных препятствий, он больше не может отрицать, что влюблён в Джима Кирка, и уже давно.       Именно на данном этапе вулканец понимает ещё две вещи. Во-первых, он не единственный, кто заметил эти физические изменения в Джиме и откликнулся на них. Во-вторых (это, разумеется, факт очевидный, но почему-то он ставит в неловкое положение), личное представление Спока о Кирке отличается от представлений о нём всех остальных.       Однажды, случайным образом, в коридоре после занятий Спок узнаёт, как другие относятся к Джиму благодаря своему безупречному вулканскому слуху. – Ну, Кирк чертовски сексуален: ты вообще видел его глаза? Или эту жопу? Но он немножечко вертихвост, да? – говорит видианка своему сокурснику, и её темя загорается светом жёлтого сапфира. – Немножечко вертихвост? – отвечает человек, повышая голос с долей скептицизма. – Я слышал, что он переспал с половиной существ кампуса. Мне кажется, что он никогда не был с одним и тем же человеком или инопланетянином дважды.       Видианка издаёт тихий воркующий звук: – Да ладно тебе, ты же знаешь, что это преувеличение. В общем, это хотя бы значит, что он не ксенофоб… А со мной однажды такое случилось, я тебе об этом рассказывала? – продолжает видианка, и она с другом поворачивают в другой коридор, оставляя Спока со звоном в ушах и обдаюшим его, как ведро холодной воды, норэпинефрином.       Другой случай, совершенно другого и более серьёзного характера, подтверждает, что этот подслушанный Споком разговор – не пустые слухи. Спустя месяц после начала весеннего семестра на одном сайте публикуют фотографии кадетов, запечатлевшие их в различных ситуациях, начиная повседневными и заканчивая скандальными, а в некоторых случаях даже порнографическими.       Благодаря продолжительной работе Спока над программированием Кобаяши Мару, ему и ещё нескольким профессорам поручают удалить фотографии и отследить правонарушителей, виновных в создании этого веб-сайта.       В конце концов, студентов, главным образом за это ответственных, исключают, а ряд других кадетов, неосознанно предоставивших фотографии, несут строгое наказание за беспечное распространение информации. Но до этой поры Споку приходится листать фотографию за фотографией Джима, прижатого к стенке или растянутого на диване, переплетаясь с многочисленными людьми и инопланетянами и соприкасаясь ртами.       Несмотря на то, что ни одна из этих фотографий Джима, к счастью, не носила особенно порнографический характер, каждая из них навечно осталась в его памяти.       В то время как вся эта ситуация очень расстроила Спока, Джим отнёсся к ней с привычным ему юмором и совсем не казался обеспокоенным тем, что фотографии, запечатлевшие его в такие интимные моменты, выставили на всеобщее обозрение («Ты слышал, что произошло, Спок? Я знаменитость!»). И именно это поведение Кирка имело ключевое значение в принятии вулканцем решения не сообщать другу о своих чувствах.       Да, Спок давно знал, что у них с Джимом кардинально противоположные взгляды на долгосрочные романтические отношения («Ну как бы я ничего и не имел бы против них, только если бы они не были долгосрочными, и романтическими, и отношениями») и интимную близость («Я не понимаю, почему все такие навязчивые, что в этом такого? Секс – это секс, он необязательно что-то значит»), но увидев подтверждение этого в бесчисленных фотографиях и услышав, как Джим беспечно от этого отмахивается, вулканец вынужден осознать, что уведомление Кирка о своих чувствах принесёт только излишние боль и неловкость в их отношения.       Таким образом, Спок решает принять свои чувства и контролировать их изо всех сил, дабы не нарушить тонкое равновесие их с Джимом дружбы. Дружбы, которая в конечном счёте для него важнее, чем любые романтические грёзы, которыми вулканец себя тешит. КАРТИНКА 1

***

      Однако в конце февраля, в четверг, вопреки всем стараниям Спока, это тонкое равновесие, в конце концов, нарушается. – О ¡mierda! – восклицает Джим, поднимая взгляд с экрана своего коммуникатора и глядя в окно на упрямо идущий дождь. – У Боунса отменили дневные занятия, а машина у него.       Кирк смотрит на Спока: – Слушай, твоя квартира же ближе, ты не против, если я зайду к тебе в гости? – спрашивает он, снова глядя на экран коммуникатора и что-то яростно печатая.       До квартиры Джима, которую он снимает вместе с Маккоем, Сулу и Чеховым (умным русским студентом, посещающим занятия Спока по термодинамике продвинутого уровня), идти пятнадцать минут (или бежать пять, по словам Кирка) от кампуса Академии Звёздного флота. – Я приготовлю ужин, – убедительно добавляет кадет.       У Спока, который в последнее время избегает быть наедине с Джимом в необщественных местах, нет на примете готового оправдания в отказе. Не сумев его придумать и прежде чем его задумчивость перерастёт в повод для расспросов, он соглашается, надеясь только на то, что дождь вовремя закончится, и Кирк тогда передумает и пойдёт домой к себе.       Дождь не заканчивается. На самом деле, он становится только сильнее, так что к 1830 часам, когда они с Джимом собирают вещи, ливень неумолимо стучит по двойным стёклам окон Научного здания А. – Давай наперегонки, – говорит Джим, открывая дверь в сумрак и мчась по хорошо освещённой дорожке, ведущей в жилой комплекс для сотрудников.       Спок, ожидавший подобного вызова и не боящийся быть увиденным в такую погоду, быстро обгоняет Кирка, настигая дверь своей квартиры через 25.9 секунды.       Джим присоединяется к нему спустя 3.4 секунды, повернув из-за угла лестничной площадке, смеясь и стряхивая воду с волос.       Зайдя внутрь, они снимают промокшие обувь и носки и кладут их сушиться на стойку для обуви. Джим несколько раз подворачивает свои брюки, снимает красную кадетскую форменку и вешает её на крючок. Спок отдаёт приказ на свет на 70%, и он включается с тихим треском. – Dios, ливень ужасный, – произносит Джим, бросая взгляд в окно. – Я посмотрел, что по прогнозу погоды позже ещё будет гром и молния.       Спок направляется в свою комнату, чтобы переодеться, а Джим вприпрыжку доходит до кухни, впервые в жизни, видимо, удовлетворившись содержимым холодильника вулканца настолько, что никак его не комментирует. Когда вулканец выходит из спальни в сухих брюках и рубашке, Кирк уже режет овощи и слушает радио (хип-хоп и реггетон), чьё вещание иногда слегка нарушается помехами, указывая на то, что буря вошла в зону Френеля [3]. – У тебя ещё осталась маца [4] с того последнего раза, что я здесь был, – говорит Джим, добавляя в тесто воды и начиная его месить отточенными движениями. Затем он разделяет тесто на несколько маленьких кусочков, лепит из них сферы и уплощает тарелкой.       Спок ставит воду для чая кипятиться, и вскоре запах пшеницы наполняет квартиру, а Джим обворачивает свежеприготовленные лепёшки в полотенце, чтобы сохранить тепло.       Спустя 16.32 минуты они садятся за стол, уставленный овощными тако и чашками чая cha’al, а Кирк, как всегда, бормочет молитву перед приёмом пищи. – Моя мама раньше всегда шутила, – голос Джима впервые не теряет своей беззаботности от упоминания умершей матери, – что, если хочешь съесть тако, нужно им поклониться, – говорит он, наклоняя в сторону голову, чтобы откусить блюдо, таким образом доказывая смысл своего утверждения. Споку приходится отвести взгляд, чтобы не одурманиться видом загорелого горла Кирка при сглатывании. – Хотя, наверное, вулканцы – единственные, кому не приходится поклоняться тако, – продолжает кадет, в то время как Спок начинает есть с ножом и вилкой.       По какой-то причине Джим никогда не высмеивает вулканскую привычку Спока всегда избегать рук при приёме пищи, в отличие от некоторых других.       Доев и помыв за собой посуду, они садятся на диван, где Кирк читает какие-то домашние задания, пока Спок на ПАДДе заканчивает оценку контрольных работ.       В 2121 ливень не ослабевает, и Джим достаёт из рюкзака скетчбуки и начинает что-то рисовать. Через несколько минут, в 2130, Спок выключает ПАДД и бросает взгляд на Кирка, чьи брови слегка нахмурились, сконцентрировавшись на рисунке. Вулканцу знакома такая картина, но сейчас от неё горячеет лицо, так что он быстро встаёт и держит курс на спальню для медитации. – Слушай, Спок, ты не против, если я останусь на ночь? – спрашивает Джим, не поднимая глаз со скетчбука, как Спок безошибочно и предположил.       Раньше Джим оставался на ночь в этой квартире много раз, и их ситуация – по крайней мере, для него – не изменилась, так что этот вопрос не более, чем просто рутина, не так ли?       Не сумев солгать и сказать, что он не против, Спок просто говорит: – Можно, – и идёт в спальню в попытках очистить свой разум от всех образов физического тела Джима.       Тридцать двумя безуспешными минутами спустя, когда он выплывает из состояния довольно рассеянной медитации, вулканец вновь заходит в гостиную и видит, что Кирк до сих пор сидит на диване и рисует. – Я как раз чай ещё делал, хочешь? – спрашивает Джим, поднимаясь, чтобы выключить свистящий на плите чайник.       Спок, который в самом деле хочет чай после своих неудачных потуг в медитации, кивает и садится на диван, пока его друг идёт на кухню, чтобы налить чай в кружки.       Джим протягивает ему чашку, но не садится. Когда Спок смотрит на него, то видит, что он прикусывает губу. – Хочешь посмотреть? – спрашивает он, жестом указывая на свой скетчбук.       Удивление мгновенно выдёргивает Спока из задумчивости. Обычно Джим крайне скрытно ведёт себя по отношению к своим рисункам. Споку удалось увидеть некоторые только мельком, спрятанные за плечом Кирка. Джим никогда раньше не спрашивал, не хочет ли тот на них посмотреть.       Так что разумеется, что Спок – не без дурного предчувствия – ощущает, как его вечное любопытство подрывает его предосторожность, и он кивает Кирку.       Джим поднимает блокнот и садится на диван рядом со Споком настолько близко, что их бёдра почти касаются, и кладёт скетчбук на колени вулканца.       Он открывает скетчбук, и первые рисунки изображают здания, деревья, неживые объекты, и среди них есть несколько автопортретов: некоторые выполнены реалистично, а некоторые стилизованы под нечто мультипликационное. Джим, не говоря ни слова, их пролистывает, едва ли дав Споку время с ними ознакомиться.       Затем следуют кошмары Джима. Мужчина с бородой и крыльями, обращающийся в птицу при полёте в ночь; бледнолицый и изнеможённый lik’ichiri; спящие дети и пробирающиеся к ним чудовища; голубые глаза другого Джима, чьё лицо заляпано кровью. – Не это я хочу, чтобы ты видел, – говорит Кирк, пролистывая и через эти рисунки.       Наконец он замедляется, открыв рисунки космоса: планеты и созвездия, Большой Провал, где тёмные облака закрывают свечение Млечного пути, и другие, которые не могут быть воспроизведением того, что видел Джим, так как это не образы Земли. – Так я представляю себе вид со звездолёта. На звездолёте до Тарсуса окон не было, – объясняет он.       Джим переворачивает страницу, и Спок в удивлении видит на ней собственное лицо, одетое в униформу со серьёзным выражением.       На следующей странице нарисовано ещё одно изображение вулканца, в этот раз – вид сзади: его руки заложены за спину, пока он смотрит в окно. – Я скучал по тебе, – тихо говорит Джим, и Спок молчит, не зная, что сказать.       Кирк переворачивает страницу, и появляется более утончённый рисунок.       Спок изучает его несколько мгновений и с неуверенностью спрашивает: – Это Улам и Тел-алеп? – Ага, мне очень нравится эта история, – бормочет Джим, и Спок вглядывается в две эти фигуры первых t’hy’la, один из которых прикрыл руками слепые глаза, в то время как другой, с пронзающей его бок стрелой, превращается в луну. КАРТИНКА 2       Джим переворачивает страницу, при этом задевая бёдром Спока. В середине следующей страницы Тел-Алеп и Улам обнимают друг друга, окружённые темнотой. – Спок, ты очень мне… – начинает Джим и приподнимается.       А затем он поворачивается к Споку и целует его.       Несколько секунд вулканец ощущает только тёплое прикосновение губ Джима о его собственные, и это ощущение такое прекрасное, его разум наполняет дофамин, и об этом всём Спок мечтал уже так–       А затем его сознательный разум вновь заявляет о себе, и вулканец кладёт руки на грудь Кирка и решительно его отталкивает. При этом в левой части груди Джима он чувствует повышенное сердцебиение, слышит быстрое дыхание и наблюдает за тёмными напуганными глазами и нежными движениями его губ– – Нет, Джим, – говорит он, и каждое слово весит тысячу тонн.       Глаза Кирка встречаются с его собственными, широкие и отчаянные, и Спок продолжает: – У нас с тобой кардинально разное понимание физической и романтической близости, – говорит он, хотя каждая его клетка хочет, чтобы он заткнулся, развеял свою осмотрительность по ветру и продолжил целовать Джима, словно все его сомнения утратили значение, словно всё на свете утратило значение.       Всё на свете имеет значение, напоминает Спок себе. Решения нужно принимать в часы здравомыслия, когда возобладают разум и логика, а не в такие моменты, когда эмоции берут верх и могут разорвать его на тысячу кусочков, развевающихся по ветру в разные стороны. – Учитывая этот факт, продолжать будет неразумно. Если ты считаешь иначе, то я выслушаю, что ты хочешь сказать, – произносит Спок, удивляясь спокойствию в своём голосе.       Но Джим на сей раз молчит и смотрит вниз, покраснев, и кладёт руку на губы, будто обжёгся. – Понятно, – говорит Спок, чувствуя, что его последняя, иррациональная надежда, что Джим с ним поспорит, убедит, что тот ошибался, рассеивается под тяжестью тишины. – Тогда как я не контролирую твоё поведение по отношению к остальным, со мною ты так обращаться не будешь, – окончательно произносит он.       Джим поднимает глаза, всё ещё прикрывая рот рукой. Она падает вниз, когда он кивает, встаёт и идёт по направлению к двери. На улице первая вспышка молнии окрашивает небо ярким светом. – Джим, тебе необязательно уходить в настоящий момент, – слова Спока перемежаются с раскатами грома. – Я посплю в своём кабинете, а ты можешь остаться здесь.       Но Джим качает головой, надевает форменку и толкается ногами во всё ещё мокрую обувь. – Ничего, – говорит он практически неузнаваемым голосом, совершенно пустым без привычного воодушевления. – Я быстро, – добавляет он, а затем открывает дверь и выходит под дождь.       Спок поднимается к двери, чтобы… он не знает, зачем, и к тому времени, как он её открывает, Джима нигде не видно. КАРТИНКА 3

***

      На следующее утро, в пятницу, в девятнадцатый день февраля, в Звёздную дату 2253.59 Спок не просыпается в 0500, пока небо ещё погружено в тьму. Он не медитирует и не принимает позицию ikapirak, в которой голова склоняется к низу. Он не практикует Suus Mahna, как поступал на протяжении всех 4.13 года своей жизни на Земле.       Спок не делает ничего из этого, потому что он не спит вовсе.       Вместо этого эту ужасную ночь он проводит, попеременно ворочаясь на коврике и вставая с него, меряя шагами спальню, гостиную, а однажды даже тротуар перед домом, незащищённый от бури.       Ветер кричал ему в уши, а дождь жалил в лицо, но на несколько блаженных секунд потрясение заглушило отчаянное, воющее чувство потери и боли (нелюбимый, неподходящий, негодный, чудовище, урод, противоестественный, дефективный, сломанный, нет для тебя места).       В одно мгновение он пробудился от краткого дыхания полусна с убеждением, что земной ливень обратился в вулканский муссон, раздувающий море в волну, которая смыла всё с лица Земли, вырвала его из квартиры и бросила на пустом краю суши, безжизненном и лишённом своих прежних зданий и жильцов.       Не имеет значения, шептал ветер усмехающимся голосом Всенепрощающего Тир-аль-тепа. Твой выбор не имеет значения.       Когда Спок проснулся, то в удивлении обнаружил, что он всё ещё в своей комнате и что он жив, что он в сухости и сохранности.       Осознание этого было менее утешающим, чем можно было предположить.

***

      Следующие несколько месяцев – одни из самых худших в жизни Спока, такие же ужасные, как когда ему было десять лет и он ненавидел весь мир, или когда ему было семнадцать, и он ненавидел себя, или когда ему было восемнадцать, и он уехал с Вулкана, понимая, что это значит, что они с отцом, возможно, больше никогда не заговорят.       Сейчас не разговаривают они с Джимом, по причинам, которые Спок до конца не понимает. Он хочет спросить Кирка, почему, но всякий раз, когда он представляет себе попытки его найти, просьбу объяснить, почему тот его избегает, он вновь испытывает незыблемое осознание того, что, если бы Джим хотел объяснить, то сделал бы это тогда, когда вулканец его об этом просил.       Потому что раньше он никогда не упускал возможности объяснить Споку, в чём именно тот был неправ.       Ирония в том, что сейчас жизнь вулканца мало чем отличается от той, которая была у него до встречи с Джимом, даже лучше, ведь он всё ещё проводит время с Ухурой («У тебя глаза грезящие, как у луны, Спок», Ты не можешь представить себе, насколько это точное сравнение) и, неожиданно, но с Маккоем («Я не знаю, что между вами двумя произошло, и мне плевать. Насколько я могу судить, вы оба ведёте себя как дети») – и хоть раньше это всё утешало и казалось родным, сейчас повседневность Спока такая же бесплодная и безжизненная, как его видение Земли после потопа.       Так было всегда, думает он. Просто до Джима он этого не осознавал.       Так как больше ему делать нечего, Спок полностью погружается в работу, беря на себя дополнительные занятия в лаборатории, назначая дополнительные приёмные часы и проводя всё свободное время в своих персональных лабораториях, занимаясь бесчисленными проектами, пока всё его расписание не спланировано поминутно с раннего утра и до поздней ночи.       Он также работает над Кобаяши Мару, выворачивая его наизнанку и пропитывая каждую строчку программы ёмкой неизбежностью, неразрывной от математики, которую люди нелогично называют элегантной и даже прекрасной. Он обеспечивает защищённость теста слой за слоем, воздвигая неприступные бастионы так, чтобы каждый сценарий развития событий в поражении и гибели был поистине так же неизбежен и непобедим, как и сама жизнь.       Иногда, поздними вечерами, когда его занимают только собственные размышления, Спок задумывается над тем, не совершил ли он ошибки: было бы ли лучше просто-напросто следовать за Джимом, за его безгласными указаниями, как он часто поступал, и сделать всё, что хотел Джим, пренебрегая неизбежными последствиями. Он задумывается над тем, изменилось бы ли всё тогда, остались бы ли они друзьями, стоило бы ли–       Но он понимает, что эти мысли – лишь самообман. Он никогда не смог бы быть с Джимом только для того, чтобы потом это ничего не значило.       Эта мысль – что он не предал свои чувства, относившись к ним так, словно они не имеют значения, – единственное, что его хоть как-то утешало, какой бы холодной она ни была.       Очень странно, задумывается он, вулканцу так решительно настаивать на важности чувства. Многие посчитают это ироничным, нелогичным или даже не в его характере, но Спок теперь знает, какова жизнь, построенная только по правилам логики: безжизненная и холодная, без таящего дыхания чуда и загадочной красоты.       Если такой должна быть его жизнь (и такой она и будет, потому что подтвердилось, что он непригоден для такой любви), по крайней мере он не лгал и не осквернял эту единственную правду.