Бог шельму метит

Чёрные глаза — жара, в море сонных звёзд скольженье. И у борта до утра — поцелуев отражение. Жёлтые глаза — песок, осень, волчья степь, охота. Скачка, вся на волосок — от паденья и полёта. (Редьярд Киплинг).

      Болезненные синяки некрасиво уродовали кожу, выделяя её нездоровую, практически синюшную бледность. Как у мертвеца. Я ухмыльнулся, в очередной раз прикладывая ватку, вымоченную в спирте, к губе. Было больно, но я даже не дёрнулся. Боль стала спутницей жизни, верной подругой. В боли можно было забыться, уйти от реальности, раскрашенной в ало-чёрные краски, запечатлённой на сетчатке глаза и в дальних уголках памяти. Некрасивая реальность. Шутка, порождённая больным богом. И я здесь как паршивый арлекин, созданный для развлечения истинных королей этого мирка.       Облизнувшись, языком случайно задеваю ранку, отчего кровь вновь начинает растекаться по сухим губам тонкой алой паутинкой. Поцелуи Иллуми болезненные и кровавые. Он сам жесток до безумия, доказательством тому служат струпья на моей голове, до сих пор не прошедшие. Ну да, когда тебя пару раз головой о бетон прикладывают, тут волей-неволей появятся повреждения. Чудо, что висок не раскроил, чёртов сталкер. Хотя, нет, не чудо. Кому как не Золдику знать о членовредительстве всё, в том числе и о том, как правильно ударить, чтобы не угробить во славу ближнего своего. Впрочем, ему же не привыкать, верно?       Веер синяков на шее тоже не радует своей эстетикой. И вот как теперь на людях появляться? Сердобольные качки с сорокового этажа арены могут и в полицию заявление накатать. Дело оно, конечно, безнадёжное, но не думаю, что Хисока оценит такое внимание к своей персоне. Об Иллуми и говорить не приходится. Вот уж сын своего рода, достойнейший наследник своего отца. Хотя Иллу-чан и пророчит место главы клана Киллуа, но я что-то сомневаюсь в том, что младший превосходит старшего. Если Гон «исправит» мальчишку на свой лад (а у любого главного героя должна быть такая фишка), то главой клана убийц блондинчику может и стать, но не таким, как сам Иллу-чан. В Киллуа есть надлом, но нет той холодности, того льда, что есть в Иллуми. И для него в этом спасение. Впрочем, такие навыки не проходят даром. И тут исправляй, не исправляй, а кровь когда-то возьмёт своё. В этом старший Золдик не ошибается.       Мои размышления прерывает открывшаяся дверь комнаты. На пороге показался Хисока. Рыжий бес был доволен и на диво благодушен. Неужто опять кого прикончил? Ну, так за ним это дело не заржавеет. — Здравствуй, мой хороший, — мурлыкнул Хисока, подходя ко мне поближе и внимательно меня рассматривая. — Ты поссорился с Иллу-чаном? — Нет, мы с ним миловались, пока ты изволил сражаться на арене с очередным самоубийцей, — невозмутимо отвечаю я, прикидывая, что придётся вновь надеть кофту с высоким воротником, хотя для неё сейчас и жарковато. — Ах-ха, мой друг такой шалун, — Хисока, кажется, не удивился произошедшему. — Он стал тебя воспитывать? — Нет, что ты, мы просто целовались, — чистосердечно признался я, заплетая косу. — Что? — клоун удивлённо поднял брови, но при этом в его глазах вспыхнула похоть. Грёбаный извращенец. — Мне не понравилось, не переживай, — успокоил я его, заканчивая плетение и закрепляя причёску резинкой для волос. — Иллуми любит кусаться. И как ты с ним спишь? — Я его не целую, — Моро быстро принял свой невозмутимый вид.       Ага, ты его не целуешь. Ты сразу его валишь и трахаешь. С тебя же станется, грёбаный фокусник из ада. Уверен, черти румбу сплясали на радостях, когда ты, болезный, решил родиться в этом мире. Интересно, по мне кто-нибудь пляски устраивал? Ну, может быть и устраивал, вот, например, дядя Гриша. Тот ещё выпивоха и придурок, но рукастый. Этого у него было не отнять. Любой кран починить мог. Тьфу! И о чём я думаю? В родной мир меня как-то не сильно тянет, поэтому надо бы завязывать с ностальгией, а то так и целый день прореветь можно.       В тот раз, когда я добровольно поцеловал игольчатое чудовище, то по неосторожности разжёг костёр. Вырваться удалось случайно и только чудом. Иллуми кто-то позвонил на телефон, скорее всего родня. Я в тот момент сделал вид, что раздеваюсь, а сам выпрыгнул в окно. Правда, сделать это было не так уж и просто, хотя бы потому, что голова от столкновения с бетоном кружилась и гудела. Как я добрался до башни и попал в комнату Хисоки, помню плохо. Единственное, что хорошо отпечаталось в памяти, — как я рухнул на руки выходящему из душа клоуну. Вот же он охренел тогда, конечно, вот только мне было в тот момент не до скабрезных шуток.       Пришёл в себя я уже ближе к обеду и сразу же занялся своим внешним видом. Внешностью я занимался от скуки и из эстетических соображений. А тут и шут подоспел. Который, к слову, не хотел оставлять меня в покое, положив свои пальцы мне на шею. Скосив глаза на его руки, завистливо вздохнул. С такими-то ногтями Моро любая девушка обзавидуется. Да что там, тут даже я завидую чёрной завистью. Мне бы такую идеальную форму в прошлом — весь мир бы был мой. Эх, вот не понимают некоторые своего счастья. — Скажи-ка мне, моя прелесть, что за озабоченный болван сегодня к тебе лез? — серьёзно поинтересовался Хисока, потёршись подбородком о мою макушку. Бесит. — А ты разве не собрал досье на несчастного? — невозмутимо и ровно уточнил я, равнодушно подняв глаза на клоуна. — Что, даже смерть ему не подобрал особливо болезненную? — Что мне в тебе нравится, так это твоё чувство юмора, — хмыкнул клоун, нехорошо прищурившись. — Ну, а мне в тебе нравится твоя откровенность, — насмешливо фыркнул я в ответ.       Фокусник выдохнул сквозь стиснутые зубы, прикрывая глаза. Комната наполнилась удушливым запахом банджи-жвачки. Очаровательно, хоть и отвратительно. В полумраке комнаты на деревянном столике заманчиво поблёскивал серебряный нож, которым я частенько резал фрукты. Воткнуть, что ль, придурку в горло? Ага, а если он увернётся? Облизнув пересохшие губы и вновь почувствовав привкус крови, досадливо морщусь. Раздражает этот железный привкус. Съесть, что ли, сладкое манго, чтобы перебить мерзкий вкус. Нет, не хочу. Шоколад? Тоже не вариант. Ы-ы… Как же раздражает. — Ты ведь думаешь о том, чтобы вскрыть меня? — лукавым шёпотом уточняет Хисока, вызывая тем самым во мне стадо мурашек, бегущих холодным ручейком по позвоночнику. — Хочешь изрезать меня, чтобы любоваться моей кровью. Смотреть, как медленно угасает жизнь в моих глазах. Наслаждаться загнанной в смертельные силки добычей.       Резко зажмурив глаза, с трудом подавляю в себе прекрасные видения о том, как эти двое умрут от моей руки, а я наконец-то освобожусь от чёртовых пут, сдавивших мою шею так, что уже и дышать получается через раз. Ненавижу их так искренне, что, кажется, люблю. И это плохо, смертельно-опасно для меня. Глупый кролик никогда не станет лисой. — Но знаешь, в чём соль шутки? — с дьявольской усмешкой интересуется у меня клоун, холодными пальцами поглаживая мои синяки на шее. — Вся соль в том, что даже после нашей смерти ты не станешь свободным. Путы никуда не исчезнут, наоборот, ещё глубже вопьются тебе в кожу терновым венцом. А наши тени будут преследовать тебя в любой жизни и в любом обличии, Широ-чан.       От последних слов сердце ёкнуло куда-то к желудку. Страшно. Мне впервые стало по-настоящему страшно, до онемевших кончиков пальцев, до побледневшей синевы и мушек перед глазами. Нет… Нет… Не хочу. Бежать. Надо куда-нибудь срочно бежать!       Подавив нервный вскрик, распахиваю глаза, с ужасом наблюдая за тем, как собственное тело перестаёт меня слушаться. Конечности немеют, а ещё недавно такая большая вселенная сужается до размеров этой комнаты. Хисока — дьявол во плоти; божественно прекрасный дьявол. Он возвышается надо мной, заполняя собой всё пространство. Колёса орбиты скрипят, как винтики в старом часовом механизме. А наш крошечный земной шарик будто бы специально сошёл со своего места и несётся по всей галактике, прыгая то вверх, то вниз. Жуть. И в этом хаосе — единственный, за кого можно зацепиться, — Хисока. Его жёлтые нечеловеческие глаза — маяк в бушующем океане.       А я как будто бы стою посреди падающих осколков бывшей красочной вселенной. Надрывно скрипят стальные тросы, ломаясь под тяжестью невесомого пуха. Падают защитные барьеры, трескается стекло, опадая розарием под босые ноги. Скрипит где-то в черноте неподалёку кобальтовый маятник, отсчитывая оставшиеся мгновения. А мир, будто бы в отместку, словно издеваясь, — застыл на месте.       Завороженно смотря в глаза Хисоки, я вижу в них лишь кровь, звериную власть и истину. Это шокирует, словно бьёт током. Карусель начинает вращаться перед глазами, будто бы какой-то неумелый оловянный солдатик своей стальной рукой безжалостно завёл этот адский механизм. И в этом шторме нет спасения. Есть лишь он и он.       В момент этого осознания безудержную арлекиновую кутерьму словно бы невзначай заполняет морозный лёд почему-то фиолетово-сиреневого оттенка. Он медленно, но неотступно замораживает эти беспорядочные осколки, придавая им какую-то сюрреалистично-нереальную форму. И вот уже этот причудливо-пёстрый, но в то же время холодный сад застывает навеки, образуя то самое постоянное, статичное и неизменное.       Из этого непонятно откуда взявшегося места меня выдёргивает приступ удушья. Захрипев, я прихожу в себя, осознавая, что нахожусь в той же комнате, только почему-то теперь на полу, а рядом со мной стоят Хисока и Иллуми. Золдик-то как здесь очутился? А, неважно… Клоун продолжает стягивать удавку, пока я наконец-то не поднял руку, погладив шута по запястью. Тот тут же ослабил хватку, прекратив меня душить. Закашлявшись, поднимаю на этих двоих глаза и чувствую, как моё сопротивление тает на глазах. Стоит помыслить о том, чтобы хотя бы сбежать, как перед глазами предстаёт тот жуткий замороженный сад.       Руки и губы подрагивают, меня и самого бьёт нервная дрожь. Облокотившись на ноги Хисоки, я равнодушно пялюсь в пустоту, с горечью осознавая, что все барьеры сломаны. Да и от самого меня осталось до прискорбного мало.       Тут Золдик что-то достаёт из кармана штанов и приседает на корточки передо мной. Его лицо статично неизменное, но в то же время я чувствую чужую ауру довольства. В бледных, но сильных руках мужчины оказался… ошейник. Красиво-бархатный, без украшений, лишь с серебристой пряжкой посредине.       Хисока спокойно поднимает мою косу вверх, давая Иллуми пространство для манёвра. Всего тридцать секунд, и ошейник плотно обхватывает мою шею. Каких-либо эмоций я не чувствую, лишь болезненно кривлю губы, потому что синяки неприятно так ощущаются, а ткань усиливает эти ощущения. — Вот… Вот так, — негромко проговаривает Хисока, запустив свою пятерню в мою макушку. — Теперь ведь хорошо, верно?       Какие-либо гневные эмоции его слова не вызывают. Всего лишь лёгкое равнодушие с пониманием того, что шут имеет право так говорить. И пусть это неправильно, пусть отвратительно, но… что-то мне не хочется сопротивляться. Вообще. Впервые за всё время попадания в этот мир меня настиг покой. Такой сладкий и долгожданный, словно нирвана после усиленных тренировок и медитаций. То самое ощущение, которого мне так не хватало всё это время, но которое с лёгкостью мне дали эти двое. Тут клоун прав настолько, что хочется его ударить, чтобы не зазнавался.       Меня поднимают на руки и доносят до кровати. Иллуми усаживает меня на постель, сам тоже садится на простыни и начинает не спеша расплетать мне волосы. Какой же это кайф, когда его пальцы мягко массируют мне затылок. В кои-то веки мурашки не ужасные, а приятные. Аж мурлыкать хочется. Потом в ход идёт расчёска. Золдик даже в этом деле полный мастер. Он осторожно расплетает мне прядку за прядкой, волосок за волоском. И ни малейшей боли не ощущаю. Даже странно. Обычно их тянет на садизм, но сейчас и вовсе не чувствуется чего-нибудь этакого, ну, в их обычном стиле. Это даже приятно, как внезапное солнышко в центре хмурого неба.       Пока я кайфовал, Хисока соизволил принести десерт. Вредный бес в руки мне вазочку с десертным произведением искусства так и не отдал, сам принявшись кормить меня с ложечки. Вот же придурок. Сладкий и нежный крем с кисловатым гранатом, миндалём и кусочками банана вызывает во мне довольство. Десерт пробуждает гормоны счастья — эндорфины, так что настроение предсказуемо улучшается. Сладости — самый проверенный способ поправить себе настроение.       Противный холод уходит, в тело возвращается долгожданное тепло, заставляя меня счастливо зажмуриться.       А я… Ну, я в это время почувствовал стабильный покой. Мир за окном потерял своё значение, сузившись до этих двоих. Пусть делают что хотят, только не уходят. Как я теперь без них смогу жить в этих разбитых осколках? Без них этот мир стал слишком безумен, перемешавшись пёстрыми осколками, и холоден, словно вымороженная пустыня, укрытая снегами. И в этом грёбаном мире маяком мне служат только жёлтые звериные глаза, где отразились все человеческие эмоции, страсти и пороки, и чёрные до бездны глаза, где отныне запечатлена вся вселенная с её миллиардами звёзд и галактик.