Осколки

Это точно последний выпуск «Парараза». Точно-точно, совсем последний. Это елка блядская, этот огромный зал, текучий, живой, его десятки приглушенных голосов-шепотков, сотни глаз, которыми он смотрит прямо Лехе в душу, и видит насквозь, и понимает, что все попытки закончить, закрыть и забыть передачу оттого, что у Лехи внутри разбитое стекло, оно гуляет с кровью по венам, режет внутренности, превращает живого человека в кровавое месиво. Лехе больно на каждой съемке, оттого он и пытается свернуть передачу. Лехе больно, а вам бы все шуточки шутить. Было бы проще, если бы он вырос не в Кузьминках, а, например, в разгульном лояльном Питере. Было бы проще, если бы он хоть раз в жизни, хоть разочек ДО подозревал себя. Было бы проще, если бы хоть одна неловкая мысль, одно мимолетное желание. Никогда. До этого ебанутого фрика, до его невозможного Санечки, до мальчика-эльфа, до трогательного котенка (трогательного…трога-тельного… трогать… трогать) — до него Леша никогда не ловил себя на симпатии, ну, не к девушке. Первая мысль — пить. И Леша не просыхал почти месяц, останавливаясь только за день до выступлений, наскоро приводя себя в порядок, нехотя приводя себя в клуб, кое-как отрабатывая свои десять-пятнадцать минут на сцене в общем пуле комиков. Вторая мысль — бить. И Леша расхерачил зеркало в квартире, предварительно в пьяном угаре отчитав отражение в нем за ебанутость мыслей и желаний. Наверное, осколки именно того зеркала сейчас гуляют у него внутри — иначе откуда в Лехе взялось битое стекло? Третья мысль — бежать. Самая удачная мысль, надо сказать. Потому что именно она привела его к Ксюше, к стабильности отношений, к ипотеке и к доченьке Саше («Мне приятно, Лех, что ты дочь в честь меня назвал» — завали ебало, Саш, завали ебало хотя бы в моей голове, пожалуйста!). Леша почти успокоился, Леше стало почти не больно. Осколки прекратили свое бесконечное движение в его теле, замерли где-то около сердца, изредка покалывали, иногда мешали глубоко вдохнуть, но в целом не беспокоили. Движение начиналось только во время съемок «Порараза», когда невозможные эльфийские глаза смотрели в Лешину душу. Леша вел счет. Леша шутил. Леша смеялся. Леша хотел кричать от боли. Леша ненавидел «Порараз». Леша ненавидел себя. Леша мечтал, считал секунды до конца съемки, чтобы обратно свалить к семье, в свою нормальную квартиру, к нормальной жизни с нормальными желаниями и стремлениями. Леша успевал, почти всегда успевал, Леша убегал быстро, воспоминания его не догоняли. До сегодняшнего последнего «Порараза». Точно-точно последнего. С блядской елкой, хлопушками и многоглазым внимательным залом. Два мотора — это много, за два мотора можно догнать кого угодно, даже Лешу. Голова болит. Глаза болят. Тело болит. Леша доживает блядские съемки и бежит в бар — заливать то, что вспомнил. Дрожащими руками набирает смс жене, что-то типичное и тупое, типа «пойдем с ребятами отмечать, не жди, буду поздно». Конечно, никаких ребят он с собой не зовет — нет сил терпеть их еще и в баре. Косые каламбуры Гарика, пьяные монологи Идрака, громкие несвязные выкрики Саши. Саши, Санечки, Санёчка. Ему совсем мало надо, чтобы напиться. И еще меньше надо, чтобы начать дурить — он и на трезвую-то голову не всегда ведет себя адекватно… Это случилось во время тура «Порараза» по России. Они ехали из одного города в другой, устали, как черти, остановились в какой-то небольшой и не очень чистой гостинице, естественно, насвинячились вдрызг, все четверо, прямо у Лехи в номере, а потом Гарика потянуло тусоваться. Санек, которому до невменоза хватило двух стопок водки (все остальные выдули почти по бутылке в тело), подрядился идти с ним. Идрак с утра был не в духе, потому от приключений отказался и завалился спать — прямо на Лехину кровать. Леха бы тоже с удовольствием поспал пару лишних часов, но отпускать этих двоих без надзора в клуб было отвратительным решением, это он понимал даже сквозь спиртовые пары, окутавшие мозг — велик был риск вообще не найти их с утра, а значит, не уехать вовремя и сорвать концерт. Кто-то должен был за всех отвечать, и как-то так с самого начала повелось, что этим кем-то был именно Леха. В клубе было жарко и скучно. Гарик почти сразу подцепил симпатичную брюнетку, Санек немного покрутился возле них, но быстро растерял воодушевление, приклеился к Лехе и молча сидел с ним у барной стойки, пока тот от нечего делать медленно догонялся коктейлями из бара. — Сань, какого хуя? Ты хотел тусить — иди и туси. — Я просто хотел смены обстановки, Лех. В твоем номере темно и скучно. И вообще, как я уйду и оставлю тебя тут одного? Вдруг ты потеряешься и сорвёшь нам съемку? — Блять, какие вы все сознательные, надо же! Вот где Гарик? — Они с Дианой прошли в гостиницу. Гарик решил обкатать на ней новый материал. — Обкатать, значить? А что же ты, Санечка, не пользуешься возможностью устроить проверку материала? — Ну, во-первых, я женат. — Ой, да когда тебя это останавливало? — А во-вторых, здешние женщины не понимают мой юмор. — Ааа, кто-то уже успел назвать тебя фриком? — На второй минуте знакомства. Мой личный рекорд. — Что ж, Санёчек, за это надо выпить. И они пили. Сначала какие-то коктейли, потом самбуку, потом еще что-то горячее и горящее на языке. Леха забыл, что пьет не с выносливым Гариком, а с Саней. Когда он понял, что свершил ошибку, было уже поздно — Саша набрался настолько, что в буквальном смысле не мог самостоятельно идти. Пришлось просить бармена вызвать такси и буквально на руках грузить это чудо в салон машины. И вот в момент, когда Леша, матерясь и чертыхаясь, взвалил Сашу на руки, что-то в его системе обороны сломалось. Какой-то винтик отскочил, вылетел из системы и очень громко ударился об пол. Мантра «пить-бить-бежать» потеряла свою волшебную силу, ограждающую его от неудобных мыслей. Леша жутко разозлился — на себя, потерявшего контроль, на Саню, не умеющего пить, но отчего-то пьющего, на Гарика, втянувшего их в эту историю и бросившего ради какой-то смазливой мордашки. Все было не так, как должно быть, все было неправильно, остро, угловато — как в кривом зеркале. Леша дотащил Саню до его номера, и уткнулся в закрытую дверь. Ключи, блять, ключи! Пришлось лезть в карманы этого пьяного придурка. В груди забурлило, заклубилось что-то невозможное, липкое, вязкое, что-то, похожее на возбуждение, как будто он не в карман пьяного приятеля лез, а в лифчик к девушке — такая же близость кожи, тонкая граница ткани, за которой живое, теплое, нежное, хочется коснуться, поймать на кончики пальцев температуру тела. В глазах потемнело, голова опасливо отказалась анализировать происходящее. Нет, Леша не гладил его бедро сквозь ткань, не гладил. Этого не было. Просто от ощущения чужих рук в карманах Саша пришел в себя, выдал что-то нечленораздельное, открыл глаза, но взгляд не сфокусировал. — Ключи, Саш, где ключи от номера? — Лех… Это… Ты меня включил… Ага. — Не включил. Ключи. Ключи. Кровать. Спать. — Где? — Ключи, блять! Где? — Аааа… Ну… Уронил в сортир… Там, в клубе. Благо, через две двери был номер Идрака. И — ура! — там было не заперто. Они ввалились в номер (Саша шел сам, но всем весом опирался на Лешу, ноги его почти не слушались) и, не включая света, как были, в обнимку, рухнули на кровать. — Лех, мы это… Как педики… В первую… брачную ночь… — Я буду нежен, Санечка. — Пошел ты… — Куда? У меня спит Идрак, твой номер закрыт. — Ну значит… Оставайся… Но… — Саша с трудом собирал слова в кучу, слышно было, что составление предложений требует от него огромной концентрации. — Не для тебя ягодка… это… сорвалась… — Ягодка сорвалась? Долго держалась, а сейчас сорвалась? Леше (или спиртному внутри Леши) вдруг стало очень смешно — от Сашиных слов, от собственных пугающих ощущений, от всей этой нелепой ситуации, и он засмеялся громко, в голос, истерически. И за собственным смехом не услышал сашину пьяно-негромкую реплику: «Не сорвалась, но вот сейчас сорвется», не услышал реплику, но в какой-то момент почувствовал странное. Странное. Страшное. Сладкое. Чужие губы на своих губах. Пьяное теплое дыхание. Дым в голове. Звон бьющегося стекла (что это разбилось? Что это во мне разбилось?). Страх. Желание замереть в моменте. Желание умереть в моменте. Огонь, родившийся прямо в солнечном сплетении, и мгновенно разросшийся до размеров всего тела. А потом тело среагировало само, Кузьмики внутри среагировали сами — он оттолкнул Сашу, нет, отбросил себя от него, и выскочил из комнаты. И вернулся бар. И пил там всю ночь. И наутро выслушал кучу шуток от Гарика о своем алкоголизме, кучу замечаний от Идрака о своей безответственности. И ничего от Саши. Ничего. Слава богу, Саша не помнил, что произошло ночью. Или помнил, но делал вид, что не помнит. Похуй. Главное — разговора не было. Ничего не было. Ничего. Кроме битого стекла, которое с той поры поселилось (нет, это не зеркало, не зеркало) в его теле и резало, калечило, кромсало его каждый раз, когда он встречался с Сашей взглядами. Что ж… Может, стоило предъявить этому сученку за свои мучения? Леша вздохнул, и полез в карман за телефоном.