Осколки

А Саше всегда жилось тяжело. С момента осознания себя, с самого раннего детства он всегда чувствовал себя немножечко лишним, с трещинкой, со сколом, как та чашка из фарфорового бабушкиного сервиза, которая стояла в серванте вместе со всей посудой, но на стол никогда не ставилась - порченая. Вот и Саша был порченый. Какой-нибудь ценитель винтажа, возможно, залюбовался бы чашкой с трещиной, нашел бы в паутинке сколов особенный шарм, тонкую вязь рисунка, какой-нибудь искусный гончар, возможно, починил бы чашку, заделал трещинки, и не стал бы стыдится чашки перед гостями на шумном застолье, и поставил бы ее на стол любовно и гордо, но Саше в жизни не попались ни ценитель винтажа, ни гончар. Но попался Леша Квашонкин. Если бы в жизни фарфоровой чашки с трещинкой возник мальчишка, сорванец и любимец бабули-хозяйки сервиза, криворукий и неловкий, как и все мальчишки, постоянно цапающий чашку, ставящий ее на край стола, роняющий и подхватывающий ее в сантиметре от пола, от окончательного расщепления на мелкие острые осколки - то это был бы Леша. Сложно придумать хоть кого-то, кто был бы большей противоположностью Саше, чем грубоватый, прямой в суждениях и осуждениях Квашонкин. Сложно вспомнить сколько вечеров они потратили в спорах вообще обо всем, о чем можно спорить. До хрипоты, до взаимного метания крепких матерков друг в друга, до “да о чем вообще можно говорить с этим долбоебом!” и разбегания по разным углам квартиры, в которой проходила очередная рабочая посиделка комиков стендап клуба, как всегда плавно перераставшая в попойку. И после брейка по разным углам, после общения “с-кем-то-поадекватнее-чем-этот-идиот”, они одновременно выходили покурить и на балконе сталкивались вновь, и вновь спорили, сыпали искрами и аргументами, курили не одну, а две, три, пять, и последнюю пополам, и к последней спор истощался и уступал место взаимным разгонам, и к ним на балкон выходили другие ребята, и приносили вино и новые взрывы смеха, и так постоянно, из месяца в месяц, с чужого балкона в “Порараз” и обратно Саша и Леша носили за собой свою непохожесть и постепенно привыкали друг к другу. В какой-то момент Саша ощутил, что впервые в жизни чувствует себя спокойно. Как человек с биполярным расстройством он почти постоянно ощущал внутри себя фоновую тревогу, привык к ней, относился как к неизбежной данности, но однажды, во время очередного спора Лехой, не самого ожесточенного, перемежающегося беззлобными шуточками в адрес оппонента, Саша обратил внимание на удивительную легкость внутри головы, так, будто ты все время носишь в себе набухшие тучи, ждешь грозы, но вдруг обнаруживаешь, что тучи растаяли и внутри только небо, синее-синее - тревога отпустила. Ну вот невозможно же тревожиться, когда рядом такая несдвигаемая глыба - Квашонкин с его фундаментальными взглядами на жизнь, с его кузьминковской грубостью (“один раз разбиваешь ебало, и все, ты вожак стаи” - “Лех, блять, тебя что, реально волки воспитывали?”), с его неизменным тупым смехом вслед каждой своей шутке. Невозможно тревожиться. Мир — это море, жизнь — это шторм, но Квашонкин - скала, и рядом с его спокойной силой можно расслабится и переждать непогоду. А еще - Леша очень тактильный. Ему обязательно надо потрогать, взять за руку, обнять. И это сначала тоже ужасно раздражало Сашу, который рос дичком, одиночкой, а потом он вдруг понял, что это такие неуклюжие лешкины попытки настроится на одну волну, хоть немного сгладить разность взглядов и темпераментов — вот мы только что спорили, подкалывали друг друга, а вот смотри, уже и смеемся вместе, и я тяну тебя за руку к себе поближе, и мы друзья, не робей, Санечка, не дуйся, я рядом и я друг, а шторм когда-нибудь кончится, и небо будет вечно синее, и чашка с трещинкой не разобьется, я поймал ее в сантиметре от пола, видишь? И глаза у Леши внимательные, очень внимательные. Пока он ртом несет хуйню всякую, глаза настороже, глаза ощупывают собеседника на предмет ментальных порезов и ранок, и тоже говорят: “Успокойся, Сань, успокойся, я тебя не обижаю, я высказываюсь, я рядом, хоть ты и долбаеб, но и я тоже долбаеб, это все не обиду, не в пику, сейчас вот договорю свою хуйню неправильную, и обниму тебя, и будем вместе смеяться, да?”. Внимательные серые глаза, длинные ресницы, с загнутыми кончиками - как у девушки, и вот никогда раньше Саша мужских глаз не разглядывал, а в лехины невозможно было не смотреть, до того нежно и крепко его природа поцеловала. И из всех этих взглядов и разговоров, и прикосновений, и гейских шуточек, и фанфиков в интернете, вырастало что-то такое, отчего Саше было не по себе. Когда ты и так порченый, ненормальный, иметь тягу к мужику — это вообще страйк. Завязывай глаза и прыгай в яму. И Саня, с его тягой к саморазрушению, однажды действительно попробовал прыгнуть. Завязал глаза алкоголем, и... Но, справедливости ради, Саша даже под алкоголем не решился бы, если бы не ощущение, фантом ощущения, пробившийся сквозь алкогольный дурман, как чужая рука - знакомая рука! - невесомо и невыносимо сквозь ткань штанов гладит его по бедру, по внешней стороне - никакой эротичности или пошлости, только нежность, тепло, которое исходило из кончиков пальцев и электрическими разрядами разбегалось по сашиному телу. Потом были какие-то пьяные междометия, кровать в чужом, кажется, номере - почему-то одна на двоих, было тепло, хорошо и спокойно, хоть и путано в голове, какие-то гейские шуточки, жара внутри и снаружи, и потом Саша поцеловал Лешу. На пьяную голову ему это казалось легким, сделанным впроброс, с возможностью все откатить назад, как в компьютерной игре - я сейчас пойду в эту сторону, но если меня там ранят или совсем застрелят, прямо насмерть, то я просто начну играть заново, вот с этого самого момента, я же умный, я здесь сохранился. Впроброс не получилось. Потом было очень стыдно и неловко, и хоть разговора, конечно, не последовало, Саше все равно стало очень тяжело смотреть Леше глаза. А не смотреть он не мог - рыжие ресницы с кокетливо загнутыми кончиками реально были самым красивым, что Санек видел в своей не очень богатой на эстетику жизни. Да, Саше всегда жилось тяжело. В тот момент, когда Саша, уже лежа под одеялом, старательно смаковал эту мысль (о, это мазохистское удовольствие, ментальный кнут для самого себя, знакомый всем биполярщикам), зазвонил телефон. На экране высветилось то самое имя и от странного совпадения мыслей и реальности сердце Санька забилось быстрее. Леша. Леша. Леша. - Сань, я тут в баре возле зала, где снимали, приезжай, а? - Лех, ты ебанулся, время видел? Я сплю уже. - Да ты заебал быть таким унылым, приезжай, мы же последний “Порараз” не отметили. Пока я не очень пьяный - я в состоянии тормознуть с выпивкой и подождать. Полчаса тебе должно хватить на дорогу. И отключился. Из лешиных слов не было понятно, с кем Леша засел в баре - были ли там только Идрак и Гарик (что было бы логично), или туда уже набилась добрая половина стендап клуба, но с кем бы он ни был, раз уж они решили вытащить Сашу, то стоит повиноваться - все равно ведь покоя не дадут. Плохо иметь друзей-долбаебов. Саша вздохнул и вылез из постели.