Мы встретимся на берегу Рейна.

Арсений чувствует себя просто отвратительно — мало того, что он не выспался, всю ночь расписывая сюжет книги, так ещё и Антон в голову лезет с утра пораньше, что наталкивает на странного рода рассуждения. С самим парнем последний раз они виделись неделю назад, как раз в том парке, но думы о нём дежурно навещают брюнета по сей день. Писатель отчаянно пытается понять, что в этом юноше такого особенного, что тот не хочет покидать его мысли, но в итоге приходит к выводу, что тот слишком раздражающий и шумный, чтобы так просто забыть о нём. За завтраком Мария вновь рассказывает о последних новостях в их окрестностях, поставщиками которых для неё постоянно служат какие-то знакомые барышни, а Арсений со скучающим видом читает свежую газету. В этот раз её действительно доставили вовремя. Юноша лениво водит по печатным строчкам взглядом, пока не натыкается на новость о немецком литературном критике. В разделе говорится, что тот успел оставить отзывы о нескольких российских писателях, в том числе и об Арсении. Другим, причём довольно малоизвестным прозаикам, были выделены крайне тёплые и доброжелательные слова. Что ж, значит Арсению даже переживать не нужно — в писательском деле он превосходит этих хлопцев в разы. Тем не менее, удостовериться в этом и заодно почитать о себе лестные строки брюнет не откажется. Под его фамилией расположен самый объемный по размеру текст, поэтому он с интересом в него вчитывается. «Этот писатель, на мой вкус, самый выделяющийся из всех, что я изучил. Его произведения невероятно, восхитительно, невообразимо отвратительны! Я искренне недоумеваю, по каким причинам этот индивидуум настолько известен в России, но оставить его без внимания — сущая оплошность. Его книги однотипны, предсказуемы и неоднородны. В историях существуют полный хаос и безвкусица. К тому же, в каждой книге огромное количество грамматических ошибок, что совсем не радует глаз.» — Гласят строки газеты, отчего у Арсения начинает в глазах рябить. Пару секунд в доме стоит звенящая тишина, прерываемая лишь стуком столовых приборов, после чего по помещение оглушают возмущенные вопли. — В каком это смысле "однотипны и неоднородны"?! Народ скупает мои книги одну за другой, захлёбываясь сюжетом! И какие ещё грамматические ошибки?! Я проверяю каждый миллиметр написанного, после чего то же самое делает мой редактор! — Писатель кричит настолько громко, что к концу его рассуждений даже голос начинает хрипеть. Такой ярости он не испытывал давно. Наверное, с тех самых пор, как одноклассники в лицее изрисовали его стул мелом, после чего он целый день ходил в белых штанах и думал, отчего на него все так странно смотрят. — Вы чего так кричите? Критик не оценил ваше творчество? — Изумлённо вопрошает Мария, прижав руку к груди. — В том то и дело, что оценил. — Говорит брюнет уже более спокойно — не хочется ещё больше пугать бедную женщину, — Только оценил он его, как самое отвратительное, что только видел. — Раздражённо выдыхает юноша, отбрасывая газету на стол. Мария берет её в руки и сосредоточенно вчитывается в содержимое, при этом сохраняя спокойное выражение лица. Действительно, не о своём же творчестве подобное слышит. — Но это же всего лишь мнение отдельно взятого человека. Я думаю, оно весьма субъективно. — Осторожно поясняет домработница, поднимая на него теплый взгляд. — Это не отдельно взятый человек, а критик. И он посягнул на святое! — Недовольно восклицает брюнет, нахмурив брови — сегодня его эмоциональность не вписывается совершенно ни в какие рамки, отчего ему становится ощутимо некомфортно. — И он немец. — Тихо добавляет писатель, отводя взгляд стыдливо. — О, Господь, вы настолько зациклились на том, что он немец? — Добродушно смеётся Мария, улыбаясь снисходительно. Она никогда не осуждала его за подобную одержимость Германией, но от одного её взгляда становится неловко. Арсений молчит, не находя чем себя оправдать, на что Мария лишь вздыхает устало. — Если Вы хотите обсудить это лично с критиком, то в газете сказано, что он собирается провести завтра литературную встречу со здешними писателями, дабы обменяться опытом. — Арсений медленно переводит на неё взгляд, не решаясь сказать что-либо, но она, кажется, уже сама поняла, что он в любом случае пойдёт туда. — Проходить она будет у набережной. Думаю, найти его вы в силах самостоятельно. — Спасибо. — Только и говорит Арсений и наконец-то возвращается к еде. Внутри зарождается тягучее ожидание будущей встречи. *** В воздухе застыл пряный запах глинтвейна, который разливали почти на каждом углу, а люди пьяные, счастливые, неспешно гуляют по набережной, ожидая предстоящего мероприятия. Арсений чувствует слабую нервозность и предвкушение, раздумывая, какие слова стоит выплюнуть в лицо критику первыми. В голове крутятся разного рода обзывательства, высказанные с саркастичной доброжелательностью, но смелые реплики почему-то так и застывают внутри, не желая повлиять на общий настрой писателя. Его то ли страх преследует неясный, то ли надежда добрая внутри теплится. Мутно в душе, и оттого волнение сковывает, сбивается горячее дыхание. А неподалеку барышни танцуют, каблуками стуча громко. Кружатся, смеются — хорошо им юными быть, не беспокоиться ни о далёкой Германии, ни о ненавистном критике. Все их думы разве что о юношах странных. Арсения странные юноши, конечно, нисколько не волнуют. Закат сегодня облаками плотными скрыт, будто в ожидании зимы в теплую шубу укутан, но лимонный свет, несмотря на это, пробивается блекло и робко, отражаясь в гладкой поверхности реки. Брюнет смотрит на нежное сияние воды и улыбается слабо, вдыхая пропитанный влагой воздух. Сегодня день особенный, сегодня всё прояснится — думается ему отчего то, и на мгновение даже становится спокойно так, будто он не здесь вовсе, а в стареньком доме матери, покосившемся и невзрачном. Сразу вспоминаются времена, когда она жива была ещё, и у них была собственная ферма за городом, где паслись милые пушистые коровки. Арсений их так любил. — Добрый вечер господа, я так рад Вас видеть здесь! — Около небольшой сцены, выделенной специально для общественных мероприятий, народ заметно оживился. Люди толпились вокруг чего-то, выкрикивали обрывочные фразы, смеялись. Писателю не понадобилось много времени, чтобы понять причину — приехал критик. Стараясь протиснуться между плотно стоящими людьми, брюнет успел тысячу раз извиниться и столько же извинений получить в ответ, когда кто-то делал шаг назад или поднимал руки в неподходящий момент. Тем не менее, выйти в первые ряды ему удалось — природное упорство сыграло свою роль. Кажется, Арсений даже не удивился нисколько, когда перед его взором, вальяжно разместившись на небольшом покачивающемся кресле, вновь предстал его зеленоглазый знакомый, чья кошачья улыбка преследовала юношу даже во снах. Тот улыбался приветливо, внимательно осматривая скопившийся народ, будто кого-то разыскать хочет среди миловидных дам, притворно суровых мужчин и старичков, да никак найти не мог. Лишь когда сосредоточенный взгляд блондина поймал самого Арсения, останавливаясь на нём и смягчаясь в мгновение, писатель будто бы отмер и, неосознанно разомкнув губы, уставился на парня пустыми глазами. Стоял, как вкопанный, и пошевелиться не мог, ощущая, как в голове наслаиваются друг на друга десятки мыслей, судорожно кричащих в один голос, что вот он. Тот самый немецкий критик — несуразный парень, чьё имя из раза в раз повторяется в его новой книге. Антон вопрошающе приподнимает брови, видимо, не понимая реакцию брюнета, но Попов только опускает голову и, развернувшись, вновь уходит в дальние ряды. У сцены ещё около получаса слышатся увлечённые разговоры и тихие смешки, обусловленные шутками узкого круга писателей, пришедших сюда, а Арсений уходит подальше от общего оживления, прячась на узенькой подгнивающей лавочке под раскидистой ивой, что надёжно ограждает его от внешнего мира. Изумление быстро прошло, сменяясь лёгким раздражением — мало того, что Антон не поведал ему о своей деятельности, так ещё и раскритиковал не по заслугам. Это злило писателя, но почему-то становилось порой так горестно, будто его творчество растоптал сам Бог. А закат таял в волнах реки, как и прежде, светился ласково и горчичными лучами своими глаза слепил. — Так и знал, что найду Вас здесь. — Тихо сказал Антон, раздвигая в стороны тонкие ветви ивы. Парень аккуратно опустился на лавочку рядом с брюнетом, отчего та ощутимо прогнулась, силясь не треснуть, но нагрузку выдержала, лишь скрипнув пронзительно старой древесиной. — Судьба свела меня с Вами третий раз. Видимо, в прошлой жизни я чуть ли не каждый день спасал утопающих котят, раз заслужил такое счастье. — Арсений закинул ногу на ногу, печально вздыхая. И почему внутри так пусто, будто душу высосали? Антон смотрит на него внимательно, голову смешно наклоняет, словно тот же котенок, а потом улыбается вдруг так хитро, заискивающе, что писателю не по себе становится уже который раз рядом с ним. — Вы так сильно огорчены моим отзывом о ваших книгах? — Тянет он, взгляда пристального не сводя. А брюнет теряется сразу, взгляд отводит стыдливо почти и думает: А может этот парень действительно читать мысли умеет? — Хотите я расскажу Вам один секрет? — Шепчет блондин и губы облизывает, будто в предвкушении. Арсений смотрит на них, сомневается. А вдруг Антон скажет что-то грубое? Вдруг он разочаровался в нём и больше никогда с ним не заговорит? — Хочу. — В противовес своим мыслям отвечает писатель и поворачивается к нему всем корпусом, заглядывая в глаза серьезно. Антон молчит мгновение, дышит шумно, а потом касается мягко руки брюнета, скользя по тыльной стороне пальцами, и говорит низко, бархатно, почти шепчет: — Вы так красивы. Будто архитектура в Кёльне, будто сакура, нежно цветущая перед моими глазами. Вы настолько сладки, что у меня челюсть сводит, как будто я действительно чувствую этот дурманящий вкус. Вы таинственны, будто Рейн тёмной ночью, будто луна полная на безоблачном небе. Вы очаровательны в своей постоянной язвительности и милы, когда улыбаетесь. Я ловлю каждый Ваш вдох, каждый Ваш выдох и слышу их каждую минуту. — Антон обхватывает его кисть пальцами и, медленно потянув на себя, чтобы была возможность оттолкнуть, примыкает плавно к прохладной коже, целует жарко, чутко, ненароком задевая языком выпирающие костяшки. Арсений дышит тяжело, смотря на него смущённо, но руку отнимать не спешит — не хочет. Блондин ненавязчиво прижимается к его ладони щекой, смотря мутным взглядом из-под ресниц, и продолжает неспешно: — Я не мог рассчитывать на то, что мы встретимся ещё раз, поэтому, узнав, что вы писатель, решил найти Вас и высказаться насколько отвратительны Ваши книги. — Заметив ожидаемую озадаченность, отразившуюся на лице Арсения, он поясняет, улыбаясь ласково, — Вы имеете настолько самовлюблённый характер, что просто обязаны были прийти сюда и высказать мне, какой я кретин. Я знал это заранее. — Почему вы просто не спросили, где я живу? — Сконфуженно пробормотал брюнет, прикрывая веки. — А вы бы ответили? — Парень говорит это, как самую очевидную вещь в мире, и писателю, кажется, даже ответить нечего — он, действительно, вряд ли бы сказал свой адрес. — И что Вы на самом деле думаете о моих книгах? — Осторожно уточняет он, наконец отнимая ладонь от чужой щеки. — Они неподражаемы. — Выдыхает блондин, и у Арсения земля из под-ног уходит. Ему говорили эти слова тысячи раз, но настолько хорошо и невыносимо сладко от них ему не было никогда. Брюнет сглатывает шумно и вновь переводит взгляд на безмятежную поверхность реки. Солнце почти скрылось за горизонтом, отчего небо над ними уже темное совсем, глубокое, и первые звёзды проглядываются в черной бездне. Арсению спокойно. — Отчего Вы так хорошо знаете русский? — Брюнет закрывает глаза, вслушиваясь в мирное журчание волн, врезающихся в берег, и представляет перед собой Кёльн, который недавно упомянул Антон. Город красивый, возвышенный. Аккуратные разноцветные домики, смотрящиеся рядом друг с другом будто богатая осенняя палитра, чередуются с высокими готическими замками и башнями. А улицы миловидные, опрятные, усаженные небольшими деревьями и зелёными газонами. Арсений никогда не признается, насколько ему льстит сравнение с этим городом. — Моя мать родом из России, с ней мы общаемся только на русском языке. — Отзывается блондин, и писателю отчего-то кажется, что тот на него смотрит. Они долго молчат, каждый думая о чем-то своём, и атмосфера уютная, тёплая не покидает их, а затем Антон, кажется, вспоминает о чём-то и говорит, будто с упрёком: — Вы так и не сказали мне, где живёте. — Арсений открывает глаза и тут же натыкается на пытливый взгляд, упрямо не дающий проигнорировать себя. Юноша вздыхает и улыбается вдруг по-лисьи. — Моя улица находится в двух верстах отсюда, если смотреть в нашем положении от ивы, то на востоке. До парка, в котором мы в прошлый раз встретились, от неё идти десять минут. В последней выпущенной мной книге она упоминается два раза. — Писатель с удовольствием наблюдает, как лицо Антона постепенно становится всё более озадаченным, а брови приподнимаются настолько, что, кажется, выше уже просто некуда. — Это шарада такая, да? — Недовольно тянет блондин, смотря на него удручённо, а Арсений только хихикает довольно и поспешно поднимается на ноги. — Если найдете меня, я Вас даже на чай приглашу. — Говорит он излишне радостно, словно в игру какую-то играет. Блондин смотрит на него, как на дурака, а потом сам смеётся, опуская низко голову. — Ну раз уж на чай пригласите, я найду Вас во что бы то ни стало. — Он насмешливо растягивает последнее слово, так и не поднимаясь с лавочки, и Арсений уже собирается уходить, как слышится тихое, — А если не найду? — Тогда Вам придется организовать ещё одну литературную встречу.