Броненосцы и фламинго

      Бессонница была четвертой в списке самых худших вещей, случавшихся с майором Мак-Наббсом. В этот раз он потерял сон от беспокойства. «Дункан» шел в экваториальных водах, а Паганель кутался в теплый шарф. Сперва майор думал, что Паганель переменился лично к нему, — но потом понял, что это что-то иное: Паганель опаздывал к завтраку, ложился спать, не поужинав, и совсем не выходил на палубу. Уже не только Эдуард, но и Роберт намекали, что пора выяснить, в чем дело. Мак-Наббс же считал подобное вмешательство в дела джентльмена неприличным; и, как ни скверно ему было, с расспросами к Паганелю приставать не собирался.       После полудня, когда жара была особенно несносна, Паганель поскребся в его дверь. Пот стекал по его лицу, и взгляд был не по-хорошему мутный.       — Нужны нож, бинты и какой-нибудь компресс, — заявил он с порога.       Пока майор готовил требуемое, Паганель разматывал кашне и выпутывался из рукавов.       — Помните мальчика Толине? — вдруг спросил он. — Мне было невыносимо видеть туземца в сюртуке. Я хотел видеть их в татуировках, дикими. Я расплачиваюсь за свое высокомерие.       — При чем здесь австралийский мальчик? Паганель? Вы бредите?       — Как же стыдно, — продолжал Паганель, расстегивая рубашку. — Такое бесчестье. Теперь я сам не отличаюсь от дикаря.       Майор ахнул, хотя и ожидал чего-то подобного. На груди Паганеля была вытатуирована геральдическая птица киви с распростертыми крыльями, клевавшая его сердце. На плечах располагался орнамент из спиралей и треугольников, похожий на церемониальные маски маори. Рисунки покрывали и живот. Кожа вдоль линий была красная.       — Дальше хуже, — мрачно предупредил Паганель и принялся за брюки.       В Талькауано они едва успели купить новую одежду взамен прежней, превратившейся в лохмотья. Из-за недостатка времени местный портной, как мог, подогнал на путешественников что у него было. Так Паганель, Мак-Наббс и Гленарван стали обладателями старомодных узких брюк со штрипками, из которых сейчас с трудом выпутывался Паганель. Здесь татуировка выглядела хуже: кожа заметно опухла, а ближе к паху и вовсе нагноилась.       — Это плохо, — сказал майор. — Придется вскрывать.       — Я сам пытался, но перочинным ножом неудобно. — Майор нахмурился и начал рвать бинты на более узкие полоски. — Никто не должен узнать, — твердо сказал Паганель.       — Даю вам слово, — пообещал майор.       Татуировка моко была шрамированием с добавлением пигмента, для ее нанесения маори использовали не иглы, как другие народы, а специальные зубила. Майору пришлось вскрывать едва зажившие шрамы, удалять гной из ран и накладывать повязки. Рисунок, конечно, будет испорчен, а он — майор не мог этого не признать — был очень тонкой работой. Такая татуировка с искусной геральдикой, повторяющая контуры мышц и суставов, — прерогатива вождей, воинов, шаманов, но никак не рабов. Его Паганель сильно понравился тому, у кого был «в гостях». Возможно, его приняли за мифического героя или бога и так оказали ему честь. Честь, которая чуть не стоила ему жизни и которая сделает его парией в цивилизованном обществе, если его тайна откроется.