Я не хочу улетать без тебя

— Я черчу вдоль трейлера, не напрягай меня, blin, — Елена мелом рисует линию на мелкой гальке, и пальцы её уже все в заусенцах и ранках, потому что март и тепло, а еще хочется, очень хочется играть в классики... После работы, которая длилась ровно месяц и три дня, в течение которых Елена грызла обшивку крыш в пригороде Нью-Йорка, выслеживая очередную контрабанду, которая на деле оказалась кучкой недобитых своими же шишками хакеров и одним ужасно мерзким сутенером, а Елена окрестила его именно так, хотя никто не хотел с ней соглашаться, по поводу чего она целых пять минут ныла Наташе по телефону, прерываясь на заказывание китайской еды... Да, она определенно может побаловаться в этот солнечный день. — Не в коем случае, — хмыкает Наташа, опираясь о дверной проем трейлера, — но ты чемодан не разобрала. Не выкинешь батончики, как в прошлый раз, и они обретут вторую жизнь, то есть будут здесь вместо нас жить и размножаться. Елена соскальзывает, царапая коленку. Чертыхается, и руки по локоть белые. — Размножаться? — Образно говорю... Елена хнычет, понимая, что нужно не мелом, а краской рисовать. Выкидывает булыжник, и тот закатывается под колеса. У Фанни на лбу огромное белое пятно от макушки до носа... — Грани тонкие, их почти не видно... — замечает Наташа. — Я ВИЖУ! — Елена смотрит поверх, запрокидывая голову и разминая шею и плечи. — В Нью-Йорке холодно еще... Они не должны были пропасть. Наташа вздыхает, махнув рукой, и скрывается в темноте трейлера. Елена развязывает шнурки на кроссовках, болтая ими туда-сюда, делает ямки из камней, подставляет лицо солнцу и долгожданному теплу. Конечно, нужно краской... Вдруг дождь пойдет, и придется всё заново рисовать... Елена стонет, потому что ей еще и лень... Она и чемодан-то кинула куда-то на кровать, тут же закинувшись ложкой макарон и запив все каким-то соком с алкоголем наполовину: её в одно мгновение встряхнуло, потому что и правда давно не пила... И теперь всё внутри трепещет от негодования на саму себя. — Краска... До ближайшего магазина полчаса в одну сторону... Фанни? Елена к себе подзывает, хватает морду в ладони, треплет, словно плюшевую. И сама в мелу и собака такая же... — Ты такая замарашка... Наташа вещи аккуратно складывает, потому что синдром аккуратности где-то очень на поверхности не дает ей всё бросить и дождаться сестры. У неё почти операционная на рабочем месте. Елену это бесит и, проходя мимо всякий раз, обязательно накрошит или прольет что-то. Крошки... Елене нужны эти грани и острые углы, эти линии и неровности, потому что она хочет ощущать эту реальность, безоговорочно и полностью. Только так она спокойна. Наташа с этим мирится, вытирая тут же, сглаживая, чтоб в глаза не бросалось. В чемодане три свитера: один черный, типа водолазки — под жилетку или под костюм с ремнями, чтобы было удобно на заданиях с тросами и дополнительной аппаратурой, и два самых обычных, чтобы не замерзнуть, но до того абстрактных, точно с модного бутика под легкое пальто. Пахнет какой-то клубникой. Наташа вытаскивает из свитера упаковку розовой жевательной резинки: бабл гам какой-то постсоветский, не иначе. Находит даже два билета в музей. Всё же решила присмотреться... Купон на бесплатный завтрак в каком-то дешевом ресторане,... дешевом, потому что завтраки в дорогом бесплатными не бывают. Конечно, это она мимо шла с дулом подмышкой... За-ме-ча-те-льно... Резинки для волос, резинки для старенького глока, который разваливается, но Елене жалко, и она бережно обматывает ствол двусторонним скотчем, и когда-нибудь, Наташа уверена, вся эта конструкция пальнет прямо по ней или взорвется в её руках. Ножи, много ножей, прям клад для любой аэропортной системы безопасности, если не умеешь взламывать погрузочный контроль двухсантиметровой булавкой. Белье, серьги, помада, пробники духов... И пол дюжины сладких батончиков... — Поправочка, пол дюжины и еще десять штук в карманах... Наташа вытряхивает всё на кровать с чистой совестью. Звенят баночки с витаминами. Летят скомканные бумажки с записями различного характера: от кодов до списка покупок. Шуршат обертки батончиков... Два слиплись, и теперь всё пахнет злаками... — Елена!!! Тишина, до того звенящая, что становится не по себе... Наташа аккуратно складывает свитер: рукав к рукаву, грань к грани... — Черт бы тебя побрал, сестрица... У Елены на ладонях ровные царапины, полоска к полоске, кровь к крови, две ровные грани. Загляденье... Она не первый раз падает, она в принципе неуклюжая. Ей пять почти... Она видит в этом несправедливость. — Теперь придется отрезать, — соседский мальчик смотрит на кровь, и по лицу его бегают тени. Вечер падает как-то резко на Огайо. Темнота ползет из-за домов. Самокат валяется ненужной железкой. Елена губы поджимает, но не плачет. Котята только пищат, и сейчас тот самый момент... — Nenavizhy! — ровно и без акцента. Она еще привыкает к другой стране... Ей кажется, она никогда не научится хорошо говорить, как этот тупой мальчик. — Что ты там сказала только что? — пялится тупыми глазами, такими карими, как невкусный какао, который остыл и покрылся пленкой. Елена головой мотает. Она теперь ненавидит этот день с его острыми гранями. Она пинает асфальт. Надувается, как рыба-шар, и, не сказав ни слова, уходит в сторону дома. В глазах стоят слезы, и она чувствует эти нотки пищащих комочков. Губы тонкие пахнут весной. На щеке грязь. И Наташа делает последний круг на велосипеде, кидает его на дорожку, стучит кедами и Елену сбивает с мысли о котятах... — Ты чего? — трясет головой, указывая на надутое лицо Елены. И тут происходит неизбежное — Елена губы кривит и плачет. По рукам кровь засохла, но болит из-за стекол мелких, которые в руку зашли. — Уп... ла... — Елене пять. Она падает каждый день. Но сегодня грани были острее в несколько раз. Наташа руки вытирает о шорты, влажные после сжимания руля. Трясет короткими синими волосам. И закатное солнце утопает позади неё. Елене кажется, будто волосы у сестры теперь огненные, пламенные и нетерпеливые, как далекие огни. Это из-за слез, застилающих глаза. — Покажи, ну! Елена руки выставляет, отчего еще больше плачет. — Как ты на стекла-то упала? — Мне теперь руки отрежут? — в глазах у Наташи усмешка. Нет, конечно, читает по этим голубым глазам Елена, не отрежут. Опять во всякую глупость, мол, веришь. — Нужно промыть, — берет за кисть теплыми ладонями, — идем! Елена идет, хотя вот-вот с губ слетит назойливое "мама". Но она теперь не хочет, чтобы её считали глупенькой. Тупые глазенки мальчика хочется выколоть. Они в гараж заворачивают: тот открыт наполовину, внутри темно, но в контейнерах стоит чистая вода. Елене на ладони льется прохлада и попадает на колени. Она смеется сквозь боль, потому что брызги сводят с ума её маленькое сознание. Во рту лопается бабл гам. Становится прохладно. Слышится звук сверчков. Наташа вытаскивает осколки одним движением, и те гаснут в её руках незамеченными. — Убрала... — шепчет Елена. — Куда они делись? — Они же маленькие, я просто стряхнула, — Наташа брызгает водой в последний раз, вызывая слезы смеха. У Елены улыбка и ямочки едва заметные. Грани солнца по лицу, закатные, размазанные теплом по грязной щеке. Наташа держится, а потом пальцы облизывает, чтобы стереть пятна... — Крис сказал, что руки мне отрежут... — Елена улыбку прячет, но та всё равно остается в Наташиных глазах. — Кто такой Крис? Елена носом шмыгает. Из-за прохлады трясутся коленки. — Tupitsa! — М-м-м... Елена краску льет щедро, и запах стоит до того резкий, что Фанни рычит где-то неподалеку, не решаясь вляпаться в эту историю. Белое густое течет прямо по камням, и Елена мажет тут же кистью малярной. Норвегия пахнет как Россия... — Жаль, уже вечер, — Елена шмыгает носом из-за всего и сразу, — зато к утру высохнет. Но я уже вляпалась... Ботинок поднимает. Белые разводы стекают по черной подошве. Елена плюет мысленно, продолжая выводить квадраты и цифры. Грани ровные, острые, но кое-где всё же мажутся волны. То ли руки дрожат, то ли свет уже не такой яркий. Елену вдруг начинает тошнить, она опускается на корточки, откидывая почти пустую банку в торону: так гремит по камням и стукается о железный прицеп трейлера. Звон резкий и противный. Внутри всё кружится, точно звездопад межгалактический. Она столько раз летала вдоль крыш, особенно после смерти Наташи, словно доказывая самой себе — она сорвется однажды, чтобы сполна ощутить боль. Но её не разу не тошнило. А теперь вот круги и грани — всё вперемешку... Делает вдох, но становится только хуже... — Vot zhe suka... Фанни воет, виляя хвостом. Знакомые русские нотки. Наташа из трейлера выходит с корзиной для белья. Смотрит на этот дикий парад. У Беловой какой-то мандраж: она в три погибели прячет лицо в коленях, и на камнях какие-то зигзаги пьяные-белые... Пахнет как на заводе каком-то бумажном или клеевом... — Вы что, обнюхались клея? Что с вами? — Наташа только интересуется. Она привыкла. Намного легче не вдаваться в подробности. Ответа нет, только мычание котенка. Слабое такое... Точно Елене пять лет. Наташа корзину оставляет на шезлонге, хотя и уверена, что нужно будет напомнить сестре о ближайшем пункте для стирки. Подходит, смотря под ноги, пока краем зрения не замечает краску в траве под трейлером почти. Кладет ладонь Елене на макушку, слегка зарываясь. — Головой ударилась, что ли? Супер агент, Белова, подайте сигнал этому миру... — Наташа гладит, путая немного волнистые пряди. Фанни смотрит глазами-прорубями. Солнце гаснет за машиной, утопая в кронах деревьев расплавленным металлом. — Тош...ит, — слова тонут в коленях. Елена жмурится, и это видно по напряженным плечам и пальцам рук. Наташа вдыхает запах краски. Нет, дело вовсе не в этом... — Батончики твои просроченные виноваты! Я попробовала, и чуть снова Вормир не увидела, — Наташа хватает за запястье, — идем, водой нужно промыть... Тянет с силой. Ведь Елене всё же не пять. Она если угодно и к месту прирасти может. Но Наташа сильнее, и Белова поддается, тут же сгибаясь. Мир вертится по своим каким-то законам. Елена и не знала, что умрет от обычных батончиков со злаками. Наташа делится на две, и это правда уже перебор. — Стой, стой, стой! Не так резко! Сестра тормозит, позволяя сфокусироваться. — Ноги затекли, — Елена прядь сдувает, упавшую на глаза, — всё... Идем... В трейлере краской уже не пахнет. Но дышать всё равно трудно. Ужасное чувство плещется в горле, готовое выйти наружу. Наташа воду наливает в длинный бокал, холодную, отчего стенки запотевают. Прикладывает к губам Елены, даже не ожидая от неё самостоятельности. — До дна в один заход! Елена глотает послушно, потому что мозг отключил все системы, кроме одной — слушаюсь и повинуюсь. Лампочки в потолке светят прямо в лицо, заставляя жмуриться. Вода стекает внутрь, такая холодная, и создает щекотку. Елена смехом давится, и та вытекает из носа, брызгами попадает и в Наташу. — Bl'at'! — Вдова смотрит сердито, готовая засунуть бокал подальше в глотку, и Елена давится еще раз, потому что теперь точно смешно. Елена толкает сестру, убирая бокал, потому что вся уже в воде. На ней свитер промок. — Ты че заливаешь как с водонапорной башни? Наташа молча наливает еще один бокал до краев. Елена мычит обижено, стонет, готовая к сопротивлению. Тщетно. В рот снова заливается холодная вода, пока Наташа держит за затылок. Это почти насилие. В Красной комнате было намного безопаснее, чем сейчас в эту секунду. Елена кашляет, шмыгает носом, задыхается от напора, но тошноты уже не чувствует вообще. Только в носу щекотно и неприятно, словно вынырнул, наглотавшись хлоркой. — Nu i suka! — у Елена скулы сводит. — От неё же слышу, — Наташа кидает бокал в раковину, — а теперь два пальца в рот и полоскаешь. Елена смотрит с отвращением на протянутый тазик. Это унизительно. Это глупо... Качает головой. —Не-а, ага, нет! — Еще два бокала, и оно само выйдет! Выбирай! — Наташа уголки губ натягивает. Играется как кошка с мышкой. Елена икает как-то не очень прилично. — Я тебя уничтожу! — Меня уже ничего не уничтожит, — Наташа улыбается до едва заметных ямочек, вся состоящая из теплых заботливых граней. — Хотя твои батончики могут все же стать тому причиной... Где ты их только купила? Сплошная смерть и глюкоза...