Чужой

      Клановый квартал Узумаки соседствует с Учиха, а их полигоны разделены символической тропкой и мощными статичными барьерами. Все же, полигоны — это не кот чихнул. Хотя, смотря какой кот, вот если Мататаби…       Наруто восхищенно выдыхает, осматривая все горящими глазами, и пусть на подкорке свербит всеобщее недоумение, буквально витающее в воздухе, ему все равно. Он готов часами ползать пятой точкой в зенит, рассматривая печати, покрывающие буквально все, и при этом не конфликтующие друг с другом. Они работали слаженным механизмом, отточенным не одним гением клана, мудростью предков и любовью к своему дому. Это было настолько очевидно для него — то, что в этот квартал вложена масса труда, бессонных ночей и неординарных решений. Что искусство фуин не стоит на месте, что каждое изобретение активно используется в повседневной жизни. Здесь все было — благодаря, и для Узумаки. Никто, в ком нет склонности или таланта, не оценил бы и четверти всего этого великолепия.       У Наруто нефигурально зачесались руки: до дрожи, до фантомного ощущения кисти под рукой, чернил, древесного сока, крови, чего угодно, лишь бы — творить. Лишь бы выпустить разум на волю и наполнить мир вокруг его задумками.       Ками, он думал, что его попустило ещё там, когда они с Саске пришли в Узушио. Наруто тогда рисовал, как проклятый, запоями, почти в трансе, а Саске потом матерился сквозь зубы, отпаивая и откармливая его. Наруто не предполагал даже, что его накроет здесь — и так сильно. К восторгу всех Узумаки вокруг. В конце концов, даже когда не было клана, он всегда принадлежал ему душой, даже не осознавая этого.       Впрочем, сейчас это не имело значения. Наруто, не в состоянии себя контролировать, плюхнулся прямо посреди главной дороги, чем образовал небольшую толпу возле ворот и косые взгляды патруля Учих. Он опустил руки в мягкий песок, и успел услышать обречённый вздох Саске-теме за спиной, прежде чем порыв поглотил его почти без остатка. Нет, он слышал разговоры вокруг, понимающие хмыки других Узумаки, увернулся бы, вздумай кто напасть, но осмысленно анализировать не мог. Тут даже Курама самоустранился.       А справа от него, в тенечке, Кейташи-оджичан явно начал планомерную осаду Саске. Он что-то рассказывал, забалтывал, чтобы внезапно спросить подтверждение или опровержение какого-то факта, которого генину знать не полагалось и не моглось. Но не на того напал. По части двусмысленных речей и многоходовых логических задачек Саске не было равных, после Орочимару, конечно же. А уж тот был настоящим профи в деле заговаривания зубов.       Короче, у Наруто каждый раз аневризма случалась, когда эти двое пересекались. Он как-то пошутил, уловив паузу, что они сейчас применили к нему мягкую модификацию мозга, и нарвался на язвительное шипение с двух сторон сразу. Наруто не понял, что они подразумевали под своим «нам известно, что эволюция вида может протекать в сторону регрессии невостребованных для выживания функций и органов», но на всякий случай обиделся, а влезать в их словесную эквилибристику — зарекся.       Это он к чему? А, зря Кейташи-оджичан надеется переговорить Саске. Это только Наруто и удалось, но он использовал унилингву — сначала рассенганом в лоб, а потом…       Саске незаметно для других дрогнул голосом, и Наруто улыбнулся ещё шире, несмотря на волну гнева от Учихи. Да, не стоит забывать, что им двенадцать, гормоны шпарят, весна шепчет и все прочее. Там было не до того, а здесь, если они не займут себя тренировками, причём такими, чтобы прийти и упасть до утра в сторону кровати, то… А в принципе, Наруто не прочь наверстать годы одиночества.       Мысль неприятно заскребла ледяными когтями сердце. Фантомная горечь вины обожгла нёбо, но он практически не заметил её. Они были… Мелкими, озлобленными детьми, измученными кошмарами — во снах и наяву. У них не было времени робко присматриваться, долго привыкать, бережно касаться. Они всегда — наотмашь, всегда — срывая голос криком в попытке достучаться. Наруто до Саске, и наоборот. Смысл один, посыл разный. «Береги себя, я беспокоюсь за тебя, скучаю по тебе». Вот только Наруто рвался вперёд, пока не догнал, а Саске отступал, не давая ни себе, ни ему надежд.       Он не хотел выжить в битве с Итачи. Не мыслил себя после того, как отомстит ему. В его редких репликах в детстве, в коротких разговорах в юности, да и потом, после Саске говорил о том, что не знал, для чего жить дальше. После мести. Потому что «возродить клан» было как заученное оправдание, а на деле он ничего не предпринимал для этого. Потому что полученная травма парализовала любые мысли в сторону появления ещё Учих, собранных в одном месте и позиционирующих себя как клан. Саске предпочёл бы умереть, убив Итачи. И Наруто так… Так до истерики, до крика, до рвущегося сердца было страшно, что сбудется. Они оба не боялись смерти больше необходимого, как и все шиноби. Но отказывались уходить не от руки друг друга. Это все, во что можно было верить в надежде, что они ещё встретятся.       Когда закончилась война, когда Наруто в очередной раз вырвал Учиху только себе, когда они смогли скрыться от всех в его квартале, оба наконец вздохнули с облегчением. Больше не надо было никуда бежать, кому-то что-то доказывать. Скрывать друг от друга то, что на сердце. И они… Они наконец говорили. Словно, если высказать свое одиночество, то его можно будет хоть немного отпустить. Они ведь уже все доказали друг другу, а их связь позволяла читать то, что было на сердце. И когда прошли первые полгода, во время которых отпустить друг друга смерти было подобно, оба наконец признали, что у них есть и другие узы. И что ничего не случится, если они впустят их снова в свою жизнь.       Наруто никогда на думал, что можно так сильно повзрослеть за такое короткое время. Что их близость, поначалу болезненная, неумелая, больше похожая на битву, чем на чувства, может стать другой. Что насытившись друг другом, они сами изменятся.       И вот сейчас можно не воевать — просто любить.         — Наруто, ну же, усуратонкачи! — зовёт Саске, и у него голос дрожит. Наруто смотрит осмысленно, мягко улыбается. Упирается в его лоб — доверяя. Ему плевать на взгляды, на чужое мнение. Они сами здесь чужие. Все вокруг изменчиво, и константа — в его руках. Чуть дрожит, нервничает. Заботится.         — Саске, — я люблю тебя.         — Придурок, чтоб тебя, — люблю.         — Идемте-ка, нам есть, что обсудить.       Реальность напоминает о себе как всегда не вовремя.

***

      Кейташи-сан наливает чай, неспешно ставит барьер Тишины. Наруто чувствует, что он не враг им. И это успокаивает, ведь он… Он привязался к ним. К клану. Как всегда, ошеломляюще быстро.         — В хрониках клана время от времени встречались записи о том, что кто-то из Узумаки вспоминал события, никак не относящиеся к тому времени, в котором они жили, — неторопливо начал он. — Часто, это были смутные обрывки, больше похожие на сон или выдумку усталого сознания, ведь такие вспышки озарений приходили тогда, когда организм был крайне ослаблен. Гораздо реже, насколько нам известно, подобное случалось с другими шиноби, и этому есть вполне разумное объяснение, ведь нам покровительствует Шинигами. У Узумаки всегда были своеобразные отношения со Смертью. Потому для меня не стали шоком изменения в тебе, Наруто-кун. Но удивили в Саске-сане.       Парням нет нужды переглядываться. Они синхронно складывают Хёнге, представая перед Кейташи в том виде, который был им привычен и удобен. Тот любопытно изучил взглядом обоих, покивал, профессионально отметил важные моменты и в конце концов, кивнул.         — Мы были и остаемся реинкарнацией Индры и Ашуры, — сказал Наруто. — В тот последний вечер там я, видимо, интуитивно призвал в Обон Шинигами. И вот мы здесь. Мы с Саске связаны, и если бы он не помнил меня, я бы не остался здесь. Ауч, теме!         — Добе, — шипит Саске, не собираясь разжимать хватку на усато-полосатой щеке. О, Саске в курсе, насколько они чувствительны. — Не остался бы он! Ты должен жить!         — Без тебя — даже не собираюсь! — рычит Наруто, мстительно вкогтившись Учихе в бедро. Всё равно сам же и залечит. — Пусти, ублюдок, даттебае! Я тебе нос откушу!         — Счастливо подавиться!       Почему-то умиленный вздох, последовавший на эту возню от Кейташи, смутил и остудил их головы качественнее любого замечания.         — Так о чем я, — справившись с собой, посерьезнел Наруто. — Не знаю, память ли это прошлой жизни, мы больше склоняемся к множественности миров. В конце концов, как минимум приходится признать факт их наличия. И то, что события и люди в них могут сильно отличаться от того, к чему привыкли мы.       И тут, по долгой паузе, Кейташи понял, что шутки кончились. А рассказ о событиях, последовавший за ней, мог бы смутить своей невероятностью любого. Потому Кейташи не стеснялся бурно эмоционально реагировать на сиротство Наруто, на резню клана Учиха, на Третьего у власти после Минато, на выжившего Мадару, Обито Учиха, на Зецу и Кагую. Четвертую Мировую войну. Ведь помимо самих фактических событий, он читал и эмоции. Боль и одиночество Наруто, его отчаяние, его решимость, его скорбь по ушедшим. И его усталость. Бедный ребёнок, хлебнувший тьмы этого мира полной чашей.         — Ох, Наруто, — выдыхает в тишине Кейташи, поднимается на ноги и подходит к тоже вставшему парню. Он ребёнок лишь телом, теперь об этом не получалось забыть. Настороженный, напряжённый, с мрачной тенью, застывшей за его спиной. Он так старался оставаться сильным даже сейчас. И оттого так удивлённо выдыхает, когда Кейташи… Обнимает его.         — Мне не нужна жалость, — хрипло говорит он.         — Я сочувствую тебе, ребёнок. Тебе многое пришлось пережить, и мне жаль, что там нас не было рядом. Но я рад, что ты нашёл опору в других.       Детское тело в его объятьях дрожит, чакра на эмоциях рвётся из-под контроля, но Кейташи крепкий, а печати помогут выдержать этот натиск. Удержать в руках того, кто не привык давать слабину, не мог себе этого позволить. Узумаки не хотел, чтобы так продолжалось и дальше. Наруто крупно вздрагивает раз, другой, пытается вдохнуть — и не может. Но для этого они здесь — Старейшины клана, что слушали за стенами ничуть не скрываясь. Этот юный Учиха, ограничивавшийся во время рассказа арсеналом хмыков и движением брови. Они все держат его, касаются, помогают отпустить тяжесть прожитого, сделать небольшой шаг к тому, чтобы у Наруто появились силы жить дальше. Не по инерции, а потому что хочется. Потому что мир наполнен не одной лишь борьбой, кровью и ненавистью. В нем есть множество интересных, удивительных вещей. Чтобы начать наслаждаться этой новой жизнью, придётся пройти долгий путь. И Кейташи готов подставить плечо, все Узумаки готовы. Потому что Наруто — свой. Он семья. Какую бы память не нёс на своих плечах.

***

      Наруто просыпается, как после долгой болезни — тяжело и неохотно. Тело почти деревянное, совершенно не хочет сотрудничать и при этом, он чувствует себя… Хорошо. Легче, чем проснувшись в этом мире в первый раз. Курама в подсознании раскатисто дышит и совершенно не реагирует на него, а потому Наруто улыбается и уходит — Лис тоже устал, переваривая знания себя-из-этого-мира и при этом умудряясь вытаскивать за шкварник Наруто из депрессии и сожалений. Ему памятник ставить можно, на самом деле. В полный рост, ага — кошмар всей Деревни на 10 октября, когда он родился. Да, здесь Кьюби тоже вырвался, но его быстро спеленали обратно.       Хихикнув, Наруто поморгал для верности, пытаясь понять где он, и печати на окне, регулирующие проникновение света, намекнули на единственный возможный вариант.       Узумаки чуть хмурится, рывком садясь на постели, — умопомрачительно жёсткой, крепкой, идеальной, — и пережидает короткий танец чернушек перед глазами. То, что случилось вчера… Это определённо необычно, но он не был уверен, хорошо или плохо.       Как и всегда, доверие среди шиноби — палка о двух концах. Тот, кто держит тебя в минуты отчаяния, тот, кто принимает тебя таким, какой ты есть — априори не станет чужим. А Кейташи-оджичан мало того, что просто принял — по факту, как есть, вместе с прицепом в виде Саске и Курамы. Ещё и не собирался никаким образом вынуждать его снова взваливать этот груз обратно на себя. Мол, посидел, отдохнул, иди дальше. Нет, Наруто чувствовал себя, словно вернулся домой. Сбросил неудобную одежду, снял со спины неподъемный уже груз, а ещё оказалось, что дома его ждут. И не просто так, а с радостью, нетерпением и любовью. Наверное, это и была семья.