Пять долгих ночей

Я уже не помню, когда меня принимали и любили таким, какой я есть

А какой я есть? Тут совсем пиздец, и снова

С кем бы я ни уснул

Снится всё тот же, не продохнуть

Во имя него я снова рискну *

      Это был первый шаг. Нет, даже не так. Первое движение назад. И плевать, что ты хотел убежать, плевать, что от меня. Главное, не вниз. Главное, не на асфальт. Не в сальные ручки, которые потирает Бог, ожидая тебя в гости. Или это уже давно Дьявол, облачившийся в белоснежные одежды?       Это — как просыпаться мучительно медленно от ночного кошмара, где тебя корежит в пытках, и смерть кажется тебе единственным избавлением. И, открыв глаза, понимать, что на самом деле ты здесь, в своей постели, ты жив, ты можешь дышать, а твое тело больше не дрожит, не разрывается и не ноет. Должно быть, так ты себя ощущаешь. Я никогда не проходил через это. Но столько раз видел. И поверь мне, каким-то образом ты кажешься мне сильнее всех. И не важно, что раньше я называл тебя слабым. Я многое осознал.       Первый шаг. Я даже произношу это с нескрываемой гордостью. Потому что даже если я испугал тебя своим каменным спокойствием, у меня получилось тебе показать — я могу тебя изменить. Не переделать, не сломать, просто поставить на место некоторые детальки. Починить. Нужно время. Нужно твое желание, конечно же. Но это не невозможно. И я надеюсь, что когда я сам все переварю, когда ты сможешь меня понять, ты перестанешь так страстно желать побега. Ты просто отойдешь от края на достаточное расстояние и возьмешь меня за руку. А не оттолкнешь. Путь начат, но впереди еще много шагов.       Ты такой невероятный в этих фонарных лучах. Твои кудри так красиво делят каждый из них на две половинки, словно хорошо заточенное лезвие от бритвы. Так же, как ты привык резать словом. И я только отдаленно могу представить, как восхитительно ты выглядишь в свете пробуждающегося солнца. Давай доживем до рассвета. Вместе. И тогда я смогу наконец сказать, что от тебя замирает дыхание… Что ты мне нужен так же, как и я тебе, — до безумия. ***       Первым, что увидел Антон, открыв глаза, были серебристые мушки. Они кружили перед ним, мелькая то тут, то там, и заставляя трещащую голову буквально взрываться петардами, которые пиздюки без мозгов бросают в снег в канун Нового года. От их мельтешения тошнило, и парень едва держался, чтобы не заблевать чьи-то явно недешевые простыни, настолько мягкими они были. Цвета разобрать он не мог, но почему-то предполагал — белые. Этот фактор еще сильнее сдерживал его от необдуманных действий. Поэтому Шаст со старческим хрипом перекатился на спину, распугав рой серебристых галлюцинаций. Уж лучше захлебнуться в собственной рвоте, чем испортить кому-то имущество, а потом платить за него из своего кармана. Они уже через это проходили. Дима ненавидел такие инциденты и вешал их целиком и полностью на своих работников, а Антон всегда был довольно неудачливым на самые разные казусы.       Вторым, за что зацепился его неуверенный, мельтешащий взгляд, были кремовые обои. Наверное, только в этот момент картинка, ранее отвергаемая дребезжащим от боли мозгом по причине «да не, хуйня какая-то», наконец сложилась до конца. Воспоминания прошедшей ночи начали лезть в голову подобно паразитам. Антону захотелось закрыть глаза, зажать уши так, чтобы стало неприятно, лишь бы не вспоминать о том, как он вчера приехал к Арсению, впервые чистым, как попросил его о порке, сам попросил, а потом… А потом была ломка. Потом ему было по нарастающей больно до крика, которым он явно не раз давился. Потом мужчина звонил Позу, что-то спрашивал про дозы, заталкивал в него какие-то таблетки, и затем… оставил парня у себя, никуда не отпустив в таком состоянии. И от осознания этого благодарность тут же смешалась со стыдом, от которого произошло постепенное возгорание — от щек и по всему телу, и стало еще жарче, хотя казалось бы, тело и так пылало от внутреннего стремления к эйфории.       Парень вскочил с кровати так резко, что перед глазами все пустилось в свободное плавание — вещи в комнате начали двоиться и троиться, менять цвета и деформироваться, словно изображения в кривых зеркалах. Но медлить больше было нельзя. Оставаться здесь больше было нельзя. Иначе… а что иначе? Антон и сам не знал, почему так сильно хочет убраться из этой квартиры. Арсений был не первым, кто увидел его в похожем состоянии, но перед мужчиной почему-то было не просто стыдно. Перед ним хотелось извиняться на коленях, зачем-то убеждать, что Антон не такой, что это он не по собственному желанию, что это не просто блажь, что во всем этом был сакральный смысл. Мужчине хотелось объяснить. Шаст впервые ощущал нечто подобное. Раньше, если действие наркотиков кончалось внезапно, он просто шел к Диме, превозмогая боль, а до Димы — к другим своим дилерам, покупал новую дозу и продолжал существовать. Влачить свое бренное использованное тело по столь же бренной земле. А на все вопросы и сочувствующие взгляды всегда слал интересующихся на хуй через три пизды. Теперь же что-то подсказывало, нет, что-то внутри молило — давай по-другому. Давай попробуем честно. А Антон не хотел. Он слишком привык.       Третьим, что парень заметил, стоя посреди комнаты каменным изваянием с искореженным болью лицом, — ломка ослабла. Да, все еще трещала, как масло на раскаленной сковороде, башка, все еще тошнило и кружило в пространстве вальсом, как на балу у Сатаны. Вот только почти не ломало. И это было странно. Не мог же Арсений…       — Проснулся? — вспомнишь говно, вот и оно, или в случае мужчины скорее — вспомнишь лучик, вот и солнце, подсознательно исправился Антон. Голова Арсения показалась из-за дверного косяка. Он выглядел хаотично и сонно — растрепанные волосы, маленький порез на щеке от бритвы, синяки под глазами, дрожащие в попытке закрыться веки, какая-то домашняя майка-алкоголичка, которая явно была ему давно мала и сейчас едва прикрывала половину пупка, и спортивные штаны. И это показалось парню таким уютным, что тот едва заставил себя не зажмуриться иррационально довольно. Почему он так реагирует? Почему ему так хочется видеть этого мужчину каждое утро вот таким — домашним, теплым, совершенно невыспавшимся из-за бурной ночи? Родным. Его. Рядом.       Какие глупости.       — Ага, — говорить не хотелось. В мозгу все еще свербело навязчивое «пора отсюда съебывать». Но что-то не давало Антону просто взять и, ничего не сказав, вылететь пулей за дверь. Возможно, элементарная вежливость.       Четвертое, что понял парень, находясь в этой чертовой квартире с какой-то магической пошли-все-свои-принципы-в-чужую-охуенную-задницу энергетикой, это тот факт, что он стоял посреди спальни почти полностью голым. Из предметов одежды на нем благоразумно были оставлены только боксеры, да и те какие-то чересчур помятые и непрезентабельные. Недоумевая, как не заметил такой занимательной детали раньше, Шаст неловко заозирался по сторонам в поисках своей одежды. Как на зло, на глаза попадались лишь какие-то мутные кляксы, которые, видимо, должны были быть предметами, но больной мозг совершенно не обрабатывал их очертания.       — Твои вещи я постирал, тебя во сне пару раз вывернуло, — Арсений, проследив за направлением его взгляда, сказал об этом таким будничным тоном, что у парня чуть не задергался глаз. Пиздец.       — Спасибо? — Антон и сам не понял, зачем добавил вопросительную интонацию, потому что прозвучало это как-то грубо, неприветливо и даже отчасти — злобно.       — Да не за что, — мужчина будто и не обратил внимание на тон, с которым Шаст это сказал, оставаясь все таким же пугающе спокойным. — Надень что-нибудь из моего, там в комоде глянь, размер должен подойти, а потом приходи ужинать. Где кухня, я думаю, ты запомнил.       Чужое лицо снова скрылось за дверным косяком, не став дожидаться хоть какой-то реакции, а Антон так и остался стоять посреди комнаты с открытым ртом. Мир доходил до него слоями, и сейчас он, кажется, добрался в своем сознании до последнего. Арсений сказал «ужинать»… От того, как резко парень двинулся в сторону занавешенных тяжелыми шторами окон, в глазах снова заплясали мушки, на этот раз в их движениях угадывалось что-то, похожее на польку, настолько быстро они мельтешили.       Петроградский район с высоты арсеньевского этажа встретил его сумерками. То там, то тут зажигались яркие фонари, своим теплым светом озарявшие движущиеся точки, которые, быть может, были людьми, или машинами, или залетными животными, типа уличных собак или котов. Хотя в таких местах, как это, приюты отлавливали их с особой спешностью, так что последнее было мало вероятно.       Именно эта мягкая простыня темноты, которую большие руки бога постепенно натягивали на матрас города, дала Антону с ужасом осознать — он проспал здесь целый день. Щеки снова залило краской стыда и раздражения на самого себя. Угораздило же его дать такую слабину. Прийти в эту квартиру чистым, поддавшись искушению быть просто нужным. Позволить мужчине, который лечил его от безумия, увидеть это самое безумие. Позволить себе остаться, несмотря на то, что его не просили.       Арсений был спокоен, и это пугало больше всего. Насколько ему противно было делить одну квартиру с проституткой, да еще и наркоманом? Такие, как он, никогда не покажут виду… И от одной мысли, что мужчине могло стать от него неприятно, становилось больно так, что сердце порывалось взорваться прямо внутри грудной клетки.       Антон попытался отвлечься от непривычных и неправильных ощущений, имя которым все никак не мог подобрать, и сосредоточиться на медленно ускользающей реальности.       Так, что там нужно было сделать? Ах, да, одеться. Парень осторожно затворил шторы, так, чтобы резким движением случайно не сорвать их с карабинов, и направился к комоду. Взгляд снова зацепился за рамки с фотографиями. Арсений с девушкой. Красивой почти до неприличия. Антон мог бы поклясться, что уже где-то видел ее, где-то на просторах интернета. Правда имени вспомнить так и не смог. Все эти блогерши казались ему однотипными куклами, которых выпускают на какой-то секретной фабрике. В голове что-то заискрилось от осознания того, что мужчина встречался с одной из них, трахал ее на той же кровати, на которой этой ночью спал Антон. Целовал ее нежно в нос, чтобы она не грустила, ездил с ней за покупками, планировал детей. А вдруг она даже видела Шаста этим днем, закатила мужчине истерику, и он придумал что-то о том, что Антон — давний друг со школьной скамьи, обанкротившийся и оставшийся без дома? Что ему теперь негде жить, и Арсений, естественно, по доброте душевной, позволил ему перекантоваться в своей дорогущей трешке. А вдруг эта девушка сидит сейчас на кухне, пьет чай и ждет пробуждения Антона, чтобы посочувствовать ему, а потом сразу же выгнать взашей, потому что нечего мешать своим присутствием жить нормальным людям с крепкими отношениями?       Грудь сдавило неприятное чувство. Оно отдавало на языке гнилостной горечью, и Антон бы даже себе не признался, что это походило на ревность. Захотелось выйти из спальни прямо сейчас, вот так, в одних трусах, подойти к Арсению прямо на глазах у этой воображаемой инстаграм-модели, засосать его до полноценного сноса башни, а потом посмотреть в глаза этой эфемерной бляди и сказать так по-сучьи: «Смотри, мы ебемся. И я удовлетворяю твоего мужика явно лучше, раз уж я тут четвертую ночь. А как он стонет, когда я ему сосу, мммм, ты бы слышала. Музыка для ушей. Но увы, тебе такого не светит».       Но вместо этого Антон лишь зажмурился, словив очередной прилив вертолетов, которым уже потерял счет, и открыл верхний ящик комода. Внутри и правда обнаружилась хуева туча самых разных вещей, начиная от как минимум пары десятков пар трусов, заканчивая брендовыми рубашками. Антон схватил первое попавшееся, коим оказались какие-то явно пижамные штаны в клеточку и футболка «Пивозавр». Увидев ее, парень едва не прыснул от смеха, невольно представляя в чем-то похожем Арсения. Это настолько не вязалось с его образом интеллигента до мозга костей, что одна мысль о подобном сочетании разъебывала до истерики.       Уже задвигая ящик, Антон зацепился взглядом за аккуратно сложенный белый халат, очень похожий на те, которые носили врачи в больницах, но внимание акцентировать не стал. Мало ли, кем работала девушка Арсения, а парень почему-то решил, что ее вещи по любому должны были храниться в этом же шкафу.       Одевался Шаст максимально медленно. Какой бы прилив бравады он ни почувствовал, глядя на фотографии, спесь быстро сошла на нет, когда он представил тяжелый осуждающий взгляд мужчины, которым тот несомненно на него посмотрит, когда снова увидит. По-другому и быть не могло. Антон же буквально заснул в квартире клиента, все ему заблевав, а перед этим еще и чуть не сойдя с ума от ебучей наркотической ломки. Такое явно заслуживало как минимум осуждающего взгляда, а как максимум хорошего, крепкого «иди нахуй».       Но бесконечно натягивать на себя чужие шмотки было невозможно, поэтому в какой-то момент Антону все же пришлось выйти из спальни и отправиться на заклание в кухню. Коридор показался ему бесконечным. Каждый шаг давался с таким трудом, будто он шел против течения бурной реки по горло в воде. Стены плыли и тошнота усиливалась, но он стойко выдерживал последствия вчерашней ночи. Открывая дверь в кухню, парень уже и впрямь готовился столкнуться лицом к лицу с девушкой Арсения или еще кем-то незнакомым, разрабатывал проникновенный монолог о том, что именно он тут забыл. Но переступив порог комнаты, увидел только мужчину, сидящего на барном стуле, закинув ногу на ногу, и спокойно попивающего чай из своей дурацкой кружки. Но расслабления это не принесло, потому что, глядя на такого Арсения, Антон невольно вспомнил прошлую ночь. То, как стонал под этими руками, не по привычке, а от истинного наслаждения. То, как боль впервые смешивалась с удовольствием и раскалывала тело волнами, которые невозможно было описать. То, как сидел на этом ебучем кухонном столе, раскинув ноги, подобно последней шлюхе. И то, как было просто хорошо.       Внизу живота начал разрастаться привычный рядом с мужчиной узел возбуждения, и чтобы успокоить самого себя, Антону пришлось зажмуриться и воссоздать в памяти самые отвратительные уголки Думской. Это не сильно помогло, но хотя бы член решил пока не подниматься, и на том спасибо.       — Я тебя уже заждался, думал, ты там опять уснул, — между тем заговорил Арсений, и этот голос пустил по телу парня табуны бесконтрольных мурашек. Это было так странно — хотеть человека за его манеру говорить, за его тембр, за то, как он сидел, совершенно по-блядски, на этом высоком стуле. Хотеть человека не из-за вещества в крови, а просто потому что.       — Прости, я просто выбирал, что надеть. У тебя там целый торговый центр, — Антон хотел, чтобы это прозвучало, как колкость, но мужчина лишь смерил его хитрым взглядом, так сильно контрастирующим с напускным спокойствием, и проговорил вкрадчиво и насмешливо:       — Ну да, и именно поэтому ты выбрал самый бомжатский прикид.       Идти на попятную означало лишиться остатков гордости рядом с этим невозможным человеком, поэтому парень поднял подбородок, продефилировал к барной стойке, специально призывно виляя бердами, занял место напротив Арсения и только потом ответил немного резковато:       — Да. Как-то так получилось, что из твоего барахла это лучшее, что я нашел.       Антон ждал, что на такой выпад мужчина разозлится или как минимум обидится, но тот расколол все его теории простым добрым смехом.       — Мне искренне нравится, как ты каждый раз защищаешься колкостями. Это мило, — отметил Арсений сквозь улыбку.       — Я не… — Антон хотел возразить, но его тут же перебили.       — Да, да, тебе не от чего защищаться, — мужчина будто угадал его мысли, не переставая ухмыляться. — Знаю, Антош, слышал уже.       Ничего не объясняя, он встал со своего места, и уже через секунду перед Шастом материализовалась тарелка с великолепно пахнущей карбонарой. Только тут парень понял, что, несмотря на сильную тошноту, умирает с голода.       — Небось твоя девушка сварганила, — выдал он, принимаясь за еду. Он не мог этого не сказать. Просто не мог обойти стороной тот факт, что Арсений, походу, состоял в счастливых отношениях, но из раза в раз спал с ним. Это было не его дело, да, но в последнее время Антону начало казаться, что как раз-таки его. Что мужчина весь — его блядское дело. Что он тоже имеет право быть в курсе.       — Вообще-то нет, — Арсений даже бровью не повел на этот выпад. Только улыбка стала чуть уже и фальшивее. — Но и не сам приготовил, каюсь. Тут ресторан рядом, я доставку заказал.       Антон думал, что уже достиг пика стыда всеми своими предыдущими действиями. Но кажется это было финальным гвоздем в крышку гроба.       — Блин, прости, — он потупил глаза в тарелку. Аппетит пропал моментально. — Я просто какой-то сам не свой. Все кружится и хочется молоть чушь.       — Да забей, — Арсений похлопал его по плечу. — Все нормально.       Повисла пауза, нарушаемая только мерным стуком вилки о тарелку. Арсений снова сел за стойку и медленно цедил свой чай, судя по запаху, лавандовый, а Антон пытался как можно меньше смотреть на его черты, которые с каждой секундой казались ему все более красивыми.       — И у меня нет девушки, — неожиданно проговорил мужчина снова с абсолютным спокойствием. — А то ты уже второй раз за наши встречи про нее заикаешься, хотел удовлетворить твое любопытство.       — А как же фотки в спальне? — будь Антон на своем собственном месте, но с чуть большим количеством мозгов, он бы не стал спрашивать. Но природа его, видимо, знатно так обделила, и поэтому этот вопрос сам собой сорвался с его губ. Он хотел знать.       — А, это Алена. Мы были вместе, — Арсений пожал плечами так, будто ему было плевать, и только нервные морщинки вокруг выдали, что говорить об этом ему все еще тяжело. — Пять лет. Но расстались ровно перед тем, как я впервые тебя заказал.       — Поэтому ты был пьяный в ту ночь? — остановись, Антон. Прекрати переступать личные границы! Это ничем хорошим не кончится, потому что если ты продолжишь делать это, наступит момент, когда придется открыться уже тебе. А ты не готов. Очевидно, ты не сможешь снова вернуться в прошлое. Потому что ведь строго для себя решил, что никакого прошлого у тебя не было.       — Ага, — снова движение плечами, на этот раз более уверенное. — Друг сказал, что если уж я буду заказывать себе проститутку, мне стоит напиться для приличия, а то вообще как не мужик. Но я как-то даже и не сильно о ней горевал, если честно. Да, грустно, но не так, чтобы рыдать в подушку и звонить ей каждые десять минут. Тем более, это же я ее бросил. В любом случае, — на этом моменте мужчина сделал паузу, смеряя Антона нечитаемым взглядом, — с тобой я никому не изменял, если ты так думал.       Снова помолчали. Антон чувствовал себя абсолютным идиотом. Потому что он действительно так думал. Потому что привык, что обычно так и бывает. Сколько раз он обслуживал клиентов, у которых были благоверные. Это стандартная процедура. Почему-то люди думали, что измена с проституткой не считается за таковую. Перезагрузка сексуальной жизни, подпитка энергией, просто развлечение — это называли по-разному, но никогда — интрижкой. И парень понимал их. Тяжело признавать, что ты — неверное хуйло. Иногда даже тяжелее, чем признаться самому себе, что ты нетрадиционной ориентации, а в этом-то Антон знал толк.       — Не думай, что я настолько уебищного о тебе мнения, — наконец отозвался парень. — Просто ты наверное и сам представляешь, каких моральных уродов мне приходится обслуживать. Ты конечно визуально на них не похож, но знаешь, и маньяки часто на первый взгляд выглядят ебабельными до неприличия. Пока не откусят тебе хуй или еще что…       Несло. Как же ужасно его несло. Захотелось от самого себя отплеваться или показательно скривиться, типа «сорян, понимаю, что пургу порю, просто ты заставляешь меня нервничать». Но вместо этого Антон с замиранием сердца наблюдал за тем, как безбожно красиво Арсений рассмеялся на его комментарий, а потом потупил взгляд в пол.       — Ага, видел, — это было брошено шепотом, но парень уловил. И сразу понял, что мужчина имел в виду тот раз, когда Антон ввалился к нему в квартиру покалеченным. Захотелось снова извиниться и за тот случай тоже, но Арсений уже снова поднял голову от чая, нацепив на лицо добрую улыбку, и сказал теперь уже громче: — Да забей, правда. Я тебя прекрасно понимаю. Лучше скажи мне, как ты себя чувствуешь.       — Порядок, — Шаст знал, что их неловкий разговор рано или поздно коснется этой темы. Надеялся, что это наступит как можно позже, молился, чтобы Арсений забыл о происшествии, как о страшном сне, но…       — Тох, ты в моей квартире почти двадцать четыре часа проспал, а до этого был на грани потери сознания. Это не то, что можно назвать «порядком», -… не судьба. Антон тяжело вздохнул и впервые за вечер посмотрел мужчине напротив прямо в его жутко притягательные голубые глаза. Сейчас в них отчетливо читалось почти нескрываемое беспокойство вкупе с раздражением от того, что парень не хотел ничего объяснять.       — Сейчас правда все хорошо, Арс, — и Антон решил не менять тактику. Делать вид, что серебряных мушек не существует, как и тошноты. Выберется из этой квартиры, доберется до «офиса», приведет себя в порядок, обдолбившись до безумно ярких миров под осуждающий взгляд Димы. А пока оставалось только вести себя, как всегда, — дерзко, непринужденно, немного развязно или даже откровенно пошло, как пойдет. Вместе с этой мыслью пришла еще и та, что нужно бы Арсению отсосать хорошенько за такое гостеприимство прежде, чем съебывать. И даже от одной этой картинки перед глазами рот предательски наполнился слюной. — Благодаря твоим таблеточкам чувствую себя, как огурчик прямо с грядки. Что ты в меня вчера всыпал, кстати?       — Субутекс, налтрексон, бондормин, витамины по мелочи, — Арсений начал загибать пальцы, глядя в сторону и видимо вспоминая, что именно буквально впихивал парню в рот прошлой ночью, заставляя запивать водой. Антон отметил, что о большинстве лекарств никогда до этого момента не слышал. Видимо, они отпускались строго по рецепту, а у мужчины, как Шаст понял по фрагментам его вчерашнего разговора с Позом, такого было навалом. Захотелось задать вопрос, но парень прекрасно понимал, что и так пересек все мыслимые и немыслимые границы. Поэтому он лишь кивнул благодарно, продолжая смотреть в океаны чужих глаз, и проговорил тихо:       — Спасибо. За это и за… — Антон обвел рукой квартиру, -… за то, что позволил остаться. Возможно, ты этим самым спас мне жизнь.       Возможно, это и вправду было так. Антон давно не чувствовал себя настолько беспомощным от приступа ломки. Может быть, потому, что давно не прощался с самокрутками так безрассудно. И ему бы корить себя сейчас за глупость, как, он был уверен, сделает потом Дима. Ему бы задуматься о том, что он беспросветный еблан. Вот только иррациональным образом Шасту совсем не жаль.       — Да не за что. Я не мог поступить иначе, — сказал Арсений, и парень поймал себя на мысли, что хочет, чтобы он произнес это не потому, что сердобольный, а потому, что Антон стал для него что-то значить. Эта обсессия начинала пугать не по-детски, начинала забираться куда-то дальше кожи, куда-то глубоко внутрь, и Шаст не мог объяснить себе, какого хуя. Почему ему буквально нужно быть для Арсения важным? Это какая-то белиберда, думал Антон, это не его чувства, это кто-то другой захватил его рассудок и диктует правила. Ведь с ним никогда такого не было и не могло случиться. Ведь это противно его природе. Это то, что он когда-то оставил за спиной, как рудимент своей жизни, ненужную частичку. Почему тогда это все так похоже на…       — Может, расскажешь, что именно с тобой произошло?       Арсений своим вопросом вырвал его из мыслей, граничащих с тотальным помешательством. Но им же и вогнал его в еще большее безумие.       — Ты же и сам прекрасно знаешь, что это была ломка, — это такая привычка — ощетиниваться, мужчина правильно подметил. Антон прикипел к образу злыдня, потому что когда кто-то заходил на запретную территорию, на его языке вырастали шипы и хотели либо уколоть побольнее, либо интонацией показать — не подходи. Съеби, пока тебя не переехало чертями из моей головы. Ты не хочешь с ними знакомиться.       — Да я не об этом, — а тут этот Арсений, который будто специально игнорировал эту резкую смену тона со спокойного на холодный и раздраженный, будто специально не замечал, как Антон надевал броню каждый раз, когда они заходили на опасную территорию. — Антон, я все-таки не тупой. Ты сначала приходишь ко мне обдолбанный гребаным героином, потом такой же обдолбанный, но с синяками по всему телу, а потом заваливаешься чистый, говоришь, что хочешь порки, а в конце сваливаешься с сильнейшей ломкой. Я готов ждать, пока ты мне что-то объяснишь, но я же волнуюсь…       Что бы Арсений ни говорил, он все-таки тупой, раз не срастил хоть чего-то сам. Чего-то важного. Хотя чего Антон выебывается, он и сам еще до конца ничего не понял.       — А какого хуя ты вообще за меня волнуешься? — почему-то захотелось вести себя, как последняя мразь. — Арс, мы знакомы от силы три дня, потому что сегодняшний я не могу считать, я его весь проспал.       — На моей кровати, между прочим, — решил вставить мужчина, и Антон от этого загорелся еще больше.       — Завали ебало, — зашипел он и встал из-за стола, чуть не роняя на пол так и не доеденную карбонару. — Не, серьезно, Арс, я же как-то справлялся столько времени. Я проститутка, мое дело — трахаться. Так что давай трахаться, или я поеду, обдолбаюсь, меня закажет какой-нибудь блядский мужик, который будет в разы менее заботливым, чем ты, снимет с меня три шкуры во время жесткой ебли, и я наконец почувствую, что я в своей тарелке, а не как в твоей квартире, где мне постоянно кажется, что на меня не похуй.       Занесло. Он и сам не понял, как выпалил все это на одном дыхании на повышенных тонах, едва ли не срываясь на крик, как проболтался о многом, намекнул на многое, как вышел из себя так, как никогда раньше. Это был взрыв. Ядерный гриб из его головы, которого не должно было появиться, но какое-то неверное слово подожгло бомбу. И теперь на километры вокруг не осталось жизни. И он сам теперь мертв…       Арсений смотрел на него нечитаемым, почти холодным взглядом пару долгих минут и молчал. Только глубоко-глубоко в синих радужках плескалось понимание. Чего? Антон не знал, как много из того, что он только что сказал, мужчина принял за чистую монету. Стоило бы, конечно, все, но он выпалил это с такой злостью, что половина могла бы показаться лишь истерическим бредом.       Шаст ждал чего угодно. Что Арсений извинится, как часто делал до этого. Что вспылит в ответ, что выгонит его из своей квартиры. Но тот лишь вдохнул-выдохнул пару раз, никак не комментируя тираду парня, а потом почти спокойно выпалил:       — Давай трахаться.       — Что? — если бы Антон сидел, он бы скорее всего упал со стула. А так лишь ухватился за столешницу, потому что ноги подкосились.       — Ну ты же сам сказал, что ты здесь, чтобы трахаться, а я не хочу, чтобы ты уходил в таком состоянии, так что… — Арсений развел руками, — … давай трахаться.       Мужчина не хотел, чтобы Антон уходил. Почему лишь от этих слов в груди разразился такой сильный пожар? Это определенно точно было ненормально, все, что каждый раз творилось с ним в этой явно магической квартире. Иначе как объяснить тот факт, что здесь он каждый раз терял свою маску и позволял настоящему «я» пробиться наружу.       Арсений не стал дожидаться, пока Антон отомрет, сам подошел к нему вплотную и вжал в стену. Не как раньше, а как-то рвано, нагло, болезненно, заставив удариться лопатками о бетон. Впился в его потрескавшиеся и шершавые от сушняка губы резким, совершенно нетипичным для него поцелуем. Углубил нетерпеливо, так, будто куда-то торопился. И Антон на периферии мозга вспомнил, что именно так его целовали мужчины раньше. Грубо, злобно, животно.       Стало страшно, впервые в присутствии этого мужчины, но Антон ответил на поцелуй. Не позволил себе не ответить. Он чувствовал, как чужие большие ладони касаются его тела во всех самых интимных местах. Но на этот раз не просто трогают. Буквально лапают. Это так не вязалось с тем, к чему он привык с Арсением, что у парня задергался глаз и захотелось сбежать, на этот раз по-настоящему. Не потому, что было стыдно, а потому, что было жутко. И одновременно, Антон поймал себя на пугающей мысли, хотелось продолжения. Потому что с этим мужчиной его хотелось всегда.       Будто читая его мысли, Арсений, разорвав на мгновение свой остервенелый поцелуй, спросил, почти рыча:       — Вот так ты хочешь, чтобы я с тобой обращался, да? Так ты привык? Так я смогу заставить тебя мне доверять?       Его руки переместились парню на задницу, и Антон подсознательно понял, что на месте чужих пальцев потом останутся синяки. Он хотел что-то ответить, но тут Арсений впился губами в его шею, оставляя болезненный засос, и как бы Шаст не пытался сдержаться, он сдавленно застонал. И любой, даже неискушенный слушатель мог бы сказать, — так звучит запретное наслаждение.       Антон не понимал, что именно с ним происходит, но с каждым новым болезненным касанием, с каждым новым укусом ему хотелось одновременно свалить так, чтобы сверкали пятки, и выгнуться так, чтобы подставить больше кожи, получить больше засосов, получить больше следов Арсения. Это была клиника, но ему нравилось. Прежде он боялся боли. С этим мужчиной он ее искал. Сам. По собственному, блять, желанию.       — Я почти стопроцентно уверен, что я могу помочь тебе, — бормотал Арсений, все крепче и крепче сжимая его ягодицы в своих руках. — Вот только я не могу сделать этого, пока ты не скажешь, что тебе это нужно, — говорил, резко стягивая с него свои же штаны, чуть ли не разрывая их. — Пока не объяснишь, почему все это происходит, — шептал на ухо, разворачивая лицом к стене одним быстрым, грубым движением и заставляя прогнуться в спине, отклячив задницу. — И, как я говорил совсем недавно, ради этого я могу заказывать тебя каждую ночь.       Антон бы спросил, зачем ему это надо, Антон бы осведомился, почему Арсений уже не стушевался, увидев так много из того, что парень считал слишком личным. Но он не осмелился бы, потому что без ответа на все эти вопросы в нем могла жить хоть какая-то надежда. Да и не успел. Рот ему заткнуло сразу два пальца.       — Соси, — приказал он, и от этого тона парень едва не простонал, таким возбуждающе повелительным он был. Когда с ним так разговаривали другие, им хотелось врезать. Когда так разговаривал Арсений, хотелось позволить ему трахать себя днями и ночами.       Антон поспешил выполнить требование неукоснительно, чтобы не заставлять мужчину ждать. Он прошелся языком по всей длине пальцев, очерчивая самым кончиком места соединения фаланг, аккуратные ногти, явно с профессиональным маникюром. Потом осторожно взял в рот оба, сразу до упора, начиная посасывать, сначала специально медленно, чтобы немного Арсения позлить, а потом быстро, помогая себе языком. Он представлял, что это член, и делал все почти по привычке.       Мужчина удовлетворился только тогда, когда его пальцы полностью покрылись антоновой вязкой слюной.       — Умница, — только и сказал он, а через секунду мокрые пальцы оказались у Антона внутри.       — Ты же в курсе, что те, кого ты пытаешься пародировать, вряд ли бы стали в меня засовывать что-то кроме своего члена, а уж тем более растягивать? — уточнил Антон с привычной дерзостью, хотя рядом с таким Арсением все еще было страшно.       — Заткнись, иначе я так и сделаю, — отозвался мужчина с рыком, начав резко толкаться в Антона, и от такой амплитуды, когда чувство пустоты сменяло чувство наполненности с бешенной скоростью, у парня ехала крыша. Все происходило топорно, грубо, озлобленно даже, но Шаста вело от этой странно приятной боли, приятнее даже, чем от вчерашних шлепков. Вторая рука мужчины все еще продолжала сжимать его задницу, губы все еще целовали присосками открытые участки кожи, иногда до ощутимого жжения и зуда, но все это давало какой-то флер дикой свободы.       Пальцы сменились членом с громким чпоком, пошлым, грязным, совершенно не сочетающимся с этим местом. Антон даже не услышал, как именно мужчина надел презерватив, хотя знал, что тот об этом позаботился. Арсений не стал ждать, не стал медлить, как делал это раньше. Стал вколачиваться сразу и до упора, буквально выбивая из парня под собой полувсхлипы-полустоны. И Антон, случайно ударяясь локтями о бетон или царапая обои, думал о том, что никогда бы не позволил это кому-то другому добровольно. Кому-то другому, но не Арсению. Под ним он сейчас чувствовал себя живым даже несмотря на то, что воздуха в легких не хватало, что тело горело, что завтра он снова будет похож на светящуюся от фингалов новогоднюю елку.       Чужая рука переместилась Антону в волосы, и Арсений резко повернул его голову на себя, не переставая толкаться в едва держащееся на ногах тело. Поцелуй выдался особенно глубоким, потому что во время него мужчина попал по простате, и Шаст не выдержал и громко застонал прямо в губы напротив, смешивая этот звук с чужим гортанным рыком. Это было невыносимо. Это было неправильно. Это было то, что он ненавидел всей душой. Но почему-то сейчас, здесь, он выгибался в сторону рук, тянущих его за кудри, насаживался на грубо входящий в него член. Стонал под мужиком. Ловил искренний кайф без тяжелого наркотика.       Арсений вышел из него так же резко, как и вошел, не кончив, стянул с себя презерватив и очередным быстрым движением перевернул Антона к себе лицом и поставил на колени.       Говорить ничего мужчине не пришлось, парень все понял сам. Его мысли о том, что надо бы перед уходом Арсению отсосать, стали явью. И он принялся за это с мазохистическим упоением. Он снова чувствовал, как чужие пальцы болезненно сжимали его кудри, как насаживали его голову на член с такой скоростью, что Антон едва ли не захлебывался в собственной слюне. И опять промелькнула мысль, что любого другого человека он бы уже хотел укусить за хуй. Арсения хотелось удовлетворить.       Мужчина вколачивался прерывисто, проталкиваясь едва ли не в горло, так, что под глазами выступали слезы, и несмотря на тошноту, несмотря на мельтешение мушек, застилающий почти весь обзор, Антон стоически выдерживал каждый такой толчок. Одной рукой он надрачивал себе, страстно желая разрядки, и волны болезненного наслаждения заставляли его теряться в пространстве. Не существовало ничего, кроме чужого члена и собственной эйфории.       Они кончили одновременно, как в самой дешевой порнухе. Излившись Антону в рот, Арсений по инерции сделал еще пару резких толчков и только потом с громким чпоком вышел.       — Умница, — снова только и бросил мужчина, натягивая свои спортивные штаны и похлопывая парня по голове. Это было все, что он сказал. И Антону бы разозлиться, не только на такое немногословие, но и на всю грубость Арсения, на его самоуверенность. Но он лишь проводил чужую спину взглядом, полным нечитаемого обожания. И тут только окончательно признался себе — влип. По самую макушку вмазался в этого ужасного человека, который умел быть отвратительно разным — нежным, злым, заботливым, грубым, страстным и очень красивым. Захотелось отмыться. Или испачкаться настолько, чтобы Арсений больше никогда к нему не прикоснулся. Потому что так было бы проще. В квартире резко стало слишком душно, настолько, что у Антона не получалось вдохнуть.       — Я пойду, — это был даже не вопрос, он просто сообщил это, как факт. Натянул трусы, помедлил перед тем, как надеть штаны, но потом напялил и их тоже. Его одежда вряд ли высохла, а мужчина, вроде как, был не против.       Антон ждал, что Арсений попросит его остаться, снова потребует все объяснить, но тот лишь кивнул, глядя куда-то в стену.       Уже закрывая за парнем дверь, он тихо пробормотал:       — Помни, что я сказал. Я правда могу помочь.       Антон хотел снова наигранно вспылить, хотел послать мужчину нахуй, но не успел. Дверь захлопнулась и в замочной скважине повернулся ключ.       Только спустившись в подъезд, Шаст понял, что его трясет. И это было не только на физическом уровне, такое бы он легко объяснил ломкой, медленно возвращающейся в тело. Его колотило изнутри, из головы. Потому что он вдруг понял — он влюбился. Как подросток. Кажется, впервые в жизни.       Это все нужно было прекращать, подумал он. Оборвать на корню, не дать дереву чувств вырасти. Он просто повелся на нежность, вот и все. Он просто никогда не сталкивался с таким обращением к себе, вот и поплыл, как масло на сковородке, от одного лишь проявления участия. Пора было слить все это в канализацию и забыть.       Антон достал телефон и по памяти набрал номер.       — Ало, Поз, — проговорил он, как только трубку взяли, не дожидаясь нотаций. — Приготовь мне самокрутку. Буду через полчаса. Я в полной жопе. ***       — Эд, а как ты понял, что влюбился в Егора? — спросил Антон, затягиваясь сигаретой, пуская в легкие терпкий дым, а в кровь — смесь тяжелых веществ.              Когда он приехал в «офис», Дима даже не стал раздавать ему пиздюлей. Просто посмотрел, как на провинившегося котенка и протянул самокрутку. Шаст почти ничего ему не сказал. Попросил лишь слать Арсения нахуй, если тот позвонит и попросит парня. Говорить, что Антон заболел, что умер от передоза, что у него выходной. Что угодно, лишь бы Шасту не пришлось снова ехать на Петроградку. На непонимающее почему лишь закрыл глаза, надавил на веки и выпалил, что у них произошел серьезный конфликт. Пиздеж чистой воды, но так просто необходимо.              — Кстати, я выяснил, где он работает, — сказал тогда Дима. — Тебе же хотелось знать.       — Мне все равно, — выпалил Антон, прекрасно зная, что врет самому себе. Ему хотелось бы знать об Арсении все. Вот только если он будет погружаться в этого человека глубже, он не сможет выбраться. Просто задохнется, так и не добравшись до дна.       Поз тогда лишь смиренно пожал плечами и отправил парня восвояси, обещав позвонить, если будут заказы. Антон вышел из «офиса» и тут же набрал Эда. Хотелось с кем-то поговорить. С кем-то, кто возможно прекрасно его поймет, объяснит, как жить дальше. Ведь мужчина когда-то давно тоже запретно полюбил, да так и не отпустил, хотя прошло столько лет.       И вот они стояли у какого-то обшарпанного дома в трущобах и курили: Антон — свою наркотическую бурду, а Эд — простые сигареты из ближайшего ларька.       — Странный вопрос, чел, — пожал плечами мужчина после длительного раздумья. — Это довольно сложно описать, знаешь ли?       — А ты попробуй, — Шаст перевел на собеседника умоляющий взгляд.       — Ну знаешь, — Эд мечтательно закрыл глаза, проваливаясь в воспоминания. — Это похоже на падение. Ты перестаешь ощущать себя твердо стоящим на земле. Вот казалось бы, секунду назад еще держался на краю скалы, а потом раз — и летишь вниз. А там, на дне, тебя ждет человек, который заставляет твое сердце рычать подобно автомобильному двигателю. И знаешь еще, — он закусил губу, — это все происходит медленно до пизды и внезапно одновременно. В один момент ты думаешь — да не, он такой страшные, и волосы у него цвета дурацкого, и глаза какие-то не такие, и вообще он коп, а я никогда не был по мужикам. А потом что-то в голове щелкает, и ты уже понимаешь, что он самый красивый на свете, и волосы у него похожи на молодую рожь, и глаза излучают энергию всего мира, и то, что он полицейский, уже не так ужасно, потому что ему ты готов позволить пиздить себя палками да и вообще делать с твоим телом все, что угодно. А еще ты все-таки понимаешь, что даже если ты и не по мужикам, ты точно по нему. Потому что он какой-то особенный.       В глазах мужчины отразилась вселенская грусть. Он вспомнил Егора, понял Антон, он все еще безумно по нему скучал.       Словно читая его мысли, Эд продолжил:       — И знаешь, как я понял, что любовь у меня была настоящая? Я до сих пор ощущаю в нем потребность. Это может звучать уж совсем по-бабьи и сопливо, но ты бы знал, как часто я просыпаюсь от снов, где мы снова вместе. Я трахаюсь с людьми и представляю его, я хожу по улицам, и в каждом прохожем вижу его черты. Это подобно пытке. Прошло столько лет, а он мне все еще нужен до пизды.       Эд замолчал, затягиваясь сигаретой, а потом кашляя так, что дым вылетал сразу из ноздрей и рта.       — Это наверное очень тяжело — так любить? — спросил Антон очень тихо. Каждое слово мужчины откликалось внутри него эхом, как будто тот читал не свою душу, а его.       — Иногда я думаю о том, что было бы лучше, если бы мы с Егором никогда не встречались, — честно признался Эд, поднимая на парня свои черные глаза. — Но знаешь, положа руку на сердце, если бы мне представилась возможность отменить это событие, я бы не решился. Потому что кроме страдания любовь приносит невероятное счастье. Пусть иногда оно временно, пусть иногда боли в разы больше, но поверь мне, это того стоит.       Снова замолчали, думая каждый о своем.       — Слушай, а как быстро ты осознал, что влюблен? — Антон не мог не спросить.       — Чел, у тебя такие вопросы, — Эд почесал подбородок, глядя куда-то сквозь парня, сквозь даже, кажется, кирпичную стену, на себя прошлого. — Ты что, втрескался в кого-то?       — Похоже на то, — Шаст пожал плечами. Дым расслабил его настолько, что мир снова стал предельно ярким, да и мужчина казался надежным и неглупым собеседником, даже несмотря на его говор и криминальное прошлое. — Я не уверен. Я не знаю. Мы знакомы всего четыре дня. Точнее четыре ночи.       — Это нормально, — прервал его Эд. — Не, серьезно, чувства — это такая индивидуальная штука, чувак. Ты можешь ненавидеть человека годами, а потом проснуться ночью в холодном поту от самого горячего эротического сна в твоей жизни с его участием, от которого ты кончил пять раз подряд. А можешь столкнуться с кем-то в ресторане, больше никогда этого незнакомца не встречать, но помнить о нем всю жизнь с теплотой в груди.       — Это имеет смысл, — Антон бы действительно хотел верить мужчине и его житейской мудрости, но что-то в груди скребло подобно ораве диких кошек. — Но что, если я не хочу его любить? Что, если мне страшно до пизды?       — Тут я ничем не могу помочь, чел, — Эд пожал плечами, в очередной раз затягиваясь горьким табачным дымом. Его хриплый голос действовал на Антона умиротворяюще. Тряска, которую он чувствовал в голове с того самого момента, как ушел из квартиры Арсения, ослабла, и наконец получилось спокойно дышать, не захлебываясь воздухом. — Ты и сам видишь, я своих чувств уже давно не боюсь. Пережил, переждал, переболел и смирился. Но знаешь, будь я на твоем месте, забил бы болт и просто поплыл по течению. Ты знаешь, твоя влюбленность взаимна?       А взаимна ли? Антон о таком даже думать боялся.       — Не думаю, — парень потупил взгляд в землю. — Знаешь, в миру как-то не принято влюбляться в проституток.       Шаст не видел, как Эд подошел так близко, продолжая разглядывать мелкий гравий под ногами, но почувствовал толчок в плечо.       — Прекрати это, а! — проговорил он, и голос его прозвучал ниже обычного. — Жизнь — штука, конечно, ебаная, но разное случается. Дерьма полно, но хорошего часто больше. Кем бы ты там ни работал, ты заслуживаешь любви. И если ты в это не веришь, твое дело, я не буду тебе ничего доказывать. Но поверь мне, что судьба умеет удивлять. Особенно, когда ты влюблен.       Антону никогда подобного не говорили. О том, что он заслуживает любви. В сердце от этого простого предложения распустились цветы размером с земной шар, разгорелся пожар, сходный с вулканом. И он почему-то впервые за много лет вспомнил маму. И снова промелькнула мысль, что он уже похожее видел. То, что сам чувствовал к Арсению, уже приходило в его жизнь, только под личиной других людей.       Но внутренний голос, самоненавистник в голове, схватил это ощущение за хвост и раздавил, не раздумывая.       — Я не знаю, Эд, — прошептал Антон на грани слышимости. — Я запретил боссу брать на меня заказ от этого человека.       — Хочешь выкинуть его из своей головы? — спросил мужчина таким голосом, будто весь этот мир был ему давно абсолютно понятен.       — Да, — это простое слово далось парню с невероятным трудом.       — И что тебе это даст? Разбитое сердце? Адскую боль от потребности? — Шасту хотелось кивнуть на каждое предложение, но он лишь стоически выносил все, что говорил ему Эд. — Тох, я не знаю, понимаешь ли ты, но любовь — наркотик похлеще того, что ты изо дня в день употребляешь, — мужчина кивнул на остатки сигареты в его руке. — А вообще, как знаешь, конечно…       Он отступил на шаг, сдаваясь. Антон знал, что Эдик может еще многое сказать, многим поделиться. Но он решил оставить парня с этим наедине. И Шаст в каком-то смысле был ему благодарен. Потому что верил — перегорит. На Арсении свет клином не сошелся. Без него рядом все забудется. Превратится в пепел. И он сможет жить дальше. Сможет же? ***       Парень под ним пластилиновый, он изгибался, как уж на сковородке, следуя за каждым его прикосновением, но Арсений не заводился. Не помогало ничего: ни вполне качественный минет, ни стриптиз, ни массаж. Ни-че-го. И вроде мальчишку к нему отправили профессионального, который знал, как правильно подать себя, где потрогать, что вовремя оголить, как повернуться и как простонать. Но мужчина не способен был ему ответить. Потому что в голове вертелся на повторе совершенно другой образ.       Антон. Он ушел от него в смешанных чувствах, Арсений точно это знал. В какой-то момент он даже подумал, что своим напором парня напугал. Но до последнего надеялся, что ему лишь показалось. Вот только когда следующей же ночью он позвонил в «Белые ночи», Поз, как его назвал Антон, сказал, что того нет на месте и не будет еще долго. Заболел.              Арсений не поверил ни на секунду. До этого Антон приезжал к нему в любом состоянии, даже со своего выходного, а тут вдруг исчез. Мужчина надеялся, что парень объявится, может быть, сам выйдет с ним на связь. Но он позвонил снова и снова получил отказ. Все еще болеет — была причина. Все еще не хочет тебя видеть, еблан, — было очевидно.       В этот момент Арсений впервые наверное так отчетливо понял, что ночи без Шаста — не те. Какие-то картонные, пустые, ненастоящие. Будто бы все движки в редакторе резко выкрутили на минимум, и из мира исчезли краски. Как будто он сам до этого был под тяжелыми наркотиками, а тут вдруг прошел терапию, и все потухло. Арсений понял, что Антон превращал каждую его ночь в утро, потому что сиял почти ярче солнца. Дерзкий, наглый, иногда слишком вспыльчивый, горячий до безумия, живой, эмоциональный, он заменил мужчине сон. Он превзошел всех прошлых важных людей в его жизни на миллион уровней.       Он продолжал звонить, надеясь, что в какой-то момент парень оттает и снова окажется на его пороге. Он пытался убедить себя, что без Антона его мир не рушится. Что все осталось, как прежде, как было с Аленой, и даже до нее. Но понимал прекрасно, что никогда раньше не чувствовал себя таким одиноким.       Но день шел за днем, а Поз по ту сторону трубки продолжал отвечать, что не может отправить Шаста к Арсению. И на этот раз тот начал убеждать себя, что если заменить Антона кем-то похожим, станет легче. Получится вдохнуть.       Но не получилось. Этот парень, почти такого же роста, телосложения, даже внешности похожей, оказывал на мужчину, кажется, только обратное действие. Потому что трахая его, Арсений чувствовал, что кажется выработал от Антона потребность, сходную с наркотической. Парень был ему нужен. Просто до зубного скрежета, до тошноты, до почти физической ломки.       — Я не знаю, что со мной происходит, — Арсений лежал на койке для пациентов у Сережи в кабинете и гипнотизировал потолок. Узор на нем напоминал круги Эйлера, и это почему-то особенно завораживало. Больница спала, рабочий день давно подошел к концу, санитары уложили всех по постелям и разошлись по своим комнатам. И только они вдвоем сейчас вели сеанс психотерапии. — Я столько раз видел зависимых людей, а тут сам превратился в одного из них.       Он все рассказал другу, потому что мог не сомневаться в его компетентности. А еще знал, что Матвиенко его не осудит. Они слишком много прошли рука об руку, чтобы теперь смотреть друг на друга косо из-за каких-то предпочтений.       — Он тебе нравится? — Сережа что-то черканул в своем блокноте и посмотрел мужчине в глаза изучающе.       — Как человек — определенно, — отозвался Арсений. — Как мужчина… — он сделал паузу, пытаясь вытащить из глубин своего подсознания ответ на этот вопрос, но не нашел ничего путного и признался честно, — я не знаю, Серж. Я правда не ебу. Будто бы прошло слишком мало времени, чтобы о таком говорить. Единственное, что я знаю точно, — я хочу ему помочь.       — В плане, предложить ему место у нас в клинике? — уточнил Матвиенко.       — Ну как минимум, — ответил Арсений, запуская руку в волосы и неверно поправляя челку. — Но он не выходит на связь. Может, я ему опротивел?       — Вряд ли, — мужчина еще раз глянул на какие-то свои пометки. — Ты же сам сказал, что он многое тебе доверил. Пришел к тебе, будучи побитой псиной, будучи чистым, будучи…       — Да, да, я понял, Сереж, — он закрыл глаза, пытаясь снова представить то, как Антон смотрел на него. — Но что, если это просто часть его профессии — быть вот таким.       — Влюбленным?       — Не неси чепухи, он не влюблен в меня, — мужчине захотелось расхохотаться.       — Арс, ты и сам знаешь, что давать советы не в моей компетенции…       — Но…? — Арсений знал, что за этим должно следовать продолжение.       — Но попытайся еще раз. Позвони в «Белые ночи». Скажи этому Позу, что тебе очень нужен Антон, что ты готов платить огромные деньги, что угодно ему наплети. Только уговори дать вам последний шанс переговорить. Предложи свою помощь. Без уверток, прям в лицо. Что-то типа: «Тох, слушай, я тут психдиспансером частным владею, не хочешь от наркомании полечиться?» Если он откажется и уйдет, это заведомо гиблое дело. Если останется, то это даст тебе возможность понять свои и его чувства и зажить так, как ты давно хотел, — Сережа провел рукой по лицу, будто смахивая грусть и тревогу за друга.              Арсений кивнул. Это имело смысл. Глядя в шоколадные глаза Матвиенко, ловя от него лучи поддержки, мужчина набрал цифры, которые за прошедшую неделю смог выучить наизусть, глубоко вдохнул, слушая гудки и привычное:       — Доброй ночи, вы позвонили на горячую линию борделя «Белые ночи»…       Сейчас решится, получит ли он наконец новую дозу. Избавится ли он от ломки или так и останется утопать в боли, происхождение которой все еще не может до конца себе объяснить. ***       — Я больше не могу, Дим.       Правда не мог. До слез, до биения головой о стену каждое утро, до кровавых полосок от ногтей на коже. До ора в подушку, такого разрывающе сильного, что соседи стучали по стенам и потолку. Заткнись, заткнись, тупая шлюха.       Не мог. Не мог заткнуться. Потому что было нужно. Сильнее, чем ноты героина в папиросной бумаге, сильнее, чем говорить с людьми, спать, есть, жить. Просто, чтобы прикоснулся, просто, чтобы снова показал, как не похуй. Потому что раньше такого не было.       Ломало. За неделю без Арсения его сломало, как домик из соломы. Просто снесло ветром, как ничтожество. Он и был ничтожеством без человека, который убедил бы его в обратном.       Он каждый раз слышал эти звонки. Слышал, как мужчина снова и снова просит его. Слышал, как потом тот сдался, заказал Макса. Целый час бился головой о бетон в приступе внутреннего крушения, пытаясь не заплакать так сильно, что его едва не вырвало. Сдался на уговоры Иры нюхнуть, но даже в кокаиновых снах видел одно единственное лицо.       Арсений его отравил до такой степени, что этот токсин невозможно было вывести ни одним известным способом. Оставалось лишь одно лечение — быть рядом. Но он боялся.       — Он позвонит. Я уверен. И на этот раз я обязательно тебя к нему отправлю.       — Дим, я не должен потакать своим чувствам.       — Антон, блять, ты здесь просто сдохнешь. Тебя же это убивает.       — Он заказал Макса. Я ему не нужен.       — Еблан, он до этого каждую ночь звонил и требовал тебя.       Удар, удар, удар. У него на лбу имелась уже парочка шишек, и он планировал поставить еще столько же.       — Прекрати, Антон!       — Не могу. Я не могу. Это не я.       — Расскажи ему о том, что ты чувствуешь. Он психиатр, он поймет.       — Он пошлет меня нахуй и больше никогда на свой порог не пустит.       — Не пошлет, если ты все объяснишь.       В прошлом у него была только тьма. Мамины огромные зрачки, огромные жирные дяди, которые раздавливали его своим телом, огромный богатый дом, огромная для маленького ребенка боль. В прошлом Арсения не было и ему было там не место. Даже номинально. Потому что мужчина был хорошим. А Антон никогда хорошим не был.       — Я иду по стопам матери.       — Не идешь. Сейчас точно не идешь. У нее было по-другому. У нее было больно.       — Мне тоже очень больно.       Ему правда было больно. Каждую секунду казалось, что вот сейчас тело просто взорвется, и на месте Антона Шастуна останется лишь сердце, бьющееся мотивом чужих стонов, которые он запомнил наизусть. Одно воспоминание об этом заставило покрыться ледяным потом. Пальцы сами собой уцепились за воздух, пытаясь нащупать знакомый рельеф талии. Шея покрылась мурашками от ощущения горячего дыхания. Но это все было фантомом. Никого здесь не было. Только Дима, не способный понять до конца, почему его работника так колотит, и он сам, надтреснутый, потому что впервые впустил кого-то себе под кожу, а избавиться теперь не получалось.       — Он не позвонит. Дим, он не позвонит, и я просто не выдержу.       Он передознется. Точно-точно. Потому что это будет проще, чем терпеть эти адские пытки. Он свалится на дно любви, как рассказывал Эд, но никого там не обнаружит. Только пустоту, такую же отчаянную, какая заполняла всю его жизнь до. Каким же одиноким он был. Каким же одиноким остался. Каким же…       Звонок телефона заорал в мыслях сиреной чрезвычайно ситуации. Наденьте респиратор сначала на себя, потом на ребенка, самолет падает. До того, как вы умрете, остался один вздох.       — Здравствуйте, Арсений, сегодня Вам наконец повезло, я могу его к Вам отправить.       Дно достигнуто. И там не пустота. Там все-таки есть чужое лицо. Самое красивое лицо на всем белом свете и за его пределами. И Антону бы хотелось прямо сейчас вырвать из рук Поза телефон, услышать чужой голос, найти крупицы спокойствия во вселенском хаосе своей души.       Но он лишь закрыл глаза и сделал вдох. Его ждет самый тяжелый и самый долгий разговор в его жизни…