Пять долгих ночей

Ты оставишь поцелуй на прощание Но годы больше не вернуть, как бы я ни хотел Твои фантомы мне подарят бессонницу И я останусь умирать в этой пропасти Но почему-то снова тянет к тебе назад Твои ладони вновь оставят холодный след А я никак всё не пойму, как я тебя любил И почему при встрече режет всё изнутри *

             Это похоже на последнюю исповедь человека, который завтра совершит суицид. Ты говоришь, не умолкая, смотришь сквозь меня в непроглядную ночь, и я не могу отделаться от мысли, что обстановка должно быть другой. Не эта чертова крыша, на которой мы заперты в шаге от бездны, не эта темнота с претензией на кромешную, а какая-нибудь церквушка на отшибе мира, где я — единственный священник. И я слушаю тебя, дабы отпустить твой будущий грех и провести к богу, пока ты лежишь на моих коленях и выворачиваешь наизнанку внутренности.       Только вот я не верю ни в какого Господа. Если старик и есть, то довольно жестокий, я уже это говорил. Ты стоишь сейчас в моих объятьях, такой теплый, живой, проникновенно искренний впервые и, возможно, в последний раз. Я слышу стук твоего сердца у себя в горле, и это кажется мне музыкой, достойной концертных залов. Я бы сохранил ее на телефон и слушал ночами, если однажды ты уйдешь. Если все-таки не выдержишь всей той черноты, которую когда-то давно отдала тебе ночь, как что-то бесценно ненужное, а ты впитал ее, как губка, и доселе не можешь избавиться.       Но не уходи. Прошу тебя, не уходи. Я не могу дать тебе четкий ответ о том, что именно так ярко горит у меня внутри. Я не могу дать гарантии, что удержу этот пожар. Но я не посмею отказаться от того факта, что готов подарить тебе еще один шанс на жизнь. Выкачать из тебя ночь вместе с отголосками отвратительного прошлого, которые на вкус, как могильные черви и химия. У меня есть возможность.       Поэтому выбирай. Сейчас самое время.       За нашими спинами окрашивается в багряный грязное городское небо. Солнце скоро взойдет. За нашими спинами распахнулась пасть, на дне которой — твоя кончина, потому что давай уже назовем вещи своими именами, внизу ты обязательно встретишь адское пепелище и самого себя — в самом его центре. А впереди — мои объятья. Пожалуйста, прими правильное решение… ***       Больница окружила Арсения плотным кольцом стерильных стен, в которых он впервые за годы чувствовал себя, как муха на липкой ленте. Сережа оставил его одного и уехал, сославшись на звериную усталость. Скорее всего просто не хотел мешать, и мужчина был за эту тактичность другу благодарен. Антон стал частичкой мира, принадлежащего только ему, какого-то аналога Зазеркалью, и Арсений хотел пока оставить его там. Ни с кем не делиться. Еще не время.       Часы на стене в кабинете Матвиенко пробили полночь, начал свое рождение новый день. Мужчина крепился, пытаясь не уснуть, даже пересел за чужой рабочий стол, привел в порядок документацию, которую сам просил Сережу рассортировать в ближайшее время. Протер пыль со столешницы. Но сколько бы Арсений себя ни занимал, глаза его упорно продолжали предательски слипаться. В какой-то момент он перестал себя контролировать, уронил голову на руки и провалился в беспокойную дрему.       Из сна его вырвала трель телефона. Переведя взгляд на экран, Арсений обратил внимание на то, что номер не отображается. С опаской принимая вызов, он приложил трубку к уху и приготовился скептически внимать очередной ереси от мошенников, но вместо этого услышал знакомый голос.              — Арс, я тут подъехал, — за неделю Антон явно сильно посадил связки то ли от простуды, то ли от болезненно вымученных стонов (и о втором Попову хотелось думать меньше всего) и теперь звучал шершаво, низко, рвано. И от этого волосы на затылке у Арсения вставали дыбом от приятных мурашек. — Откроешь? А то стоять в одиночку у психушки как-то жутко.       — Да, да, сейчас, — отозвался мужчина, потирая кулаком заспанные глаза. Он попросил Поза передать парню адрес больницы вместо своей квартиры на Петроградке, потому что понимал, что доехать до дома вряд ли успеет. Тем более он хотел показать Антону: «Смотри, это мой мир. Я медик, я знаю, как лечатся зависимости, я работаю с этим каждый день. Я могу спасти тебя». Но сейчас, спускаясь по главной лестнице ко входу в клинику, Арсений почувствовал, как подрагивают его колени. В абсолютной тишине приемного крыла и главного холла его шаги были такими громкими, что вызывали мигрень, и он начинал сомневаться, что не напугает Антона таким выбором места.       Поворачивая ключ в замочной скважине, мужчина увидел, как крупно дрожат его пальцы. Но в следующую минуту, открыв двери нараспашку и поймав взглядом высокую фигуру, кутающуюся в пальто в попытке спрятаться от весеннего ночного ветра, он позволил себе вдохнуть.       — Привет, — он махнул рукой Антону, и тот подошел ближе. Лицо его осунулось и стало в разы бледнее и болезненнее, чем в их последнюю встречу. Видимо, вкачивал в себя дозу за дозой, со страхом подумал Арсений, убивал себя методично, пытаясь наказать… за что? Или пытаясь что-то забыть?       — Привет, — отозвался парень, и мужчине вдруг резко захотелось просто его обнять. Он скучал по этим зеленым глазам, искренне тосковал. До ощутимой боли.       — Пойдем ко мне в кабинет? — предложил Арсений, пропуская Шаста внутрь и снова запирая клинику изнутри. Какой-то внутренний голос подсказал ему, что он не закрыл кабинет Сережи и что друг завтра несомненно ему за это вставит, но сейчас было совсем не до этого. Хотелось остаться с Антоном наедине в знакомой атмосфере и наконец просто поговорить, как взрослые люди.       Они шли в тишине, и боковым зрением мужчина видел, как парень оглядывается по сторонам, ловит взглядом развешанные по стенам коридоров фотографии и дипломы в рамках.       — И они все твои? — спросил он наконец, явно имея в виду награды.       — Не все, — честно признался Арсений, тоже переводя взгляд на стены. — Некоторые из них — моих работников, некоторые даже — пациентов. Тут много талантливых людей лежит, на самом деле. Сережа, мой зам, решил, что будет круто все это собрать в одном месте, заодно показать приходящим — смотрите, мы крутая клиника.       — И давно ты владеешь всем этим? — спросил Антон, и мужчина, как не пытался, не смог понять, чего больше в его голосе — любопытства или нервозности.       — Откуда ты знаешь, что я этим владею? — Арсений, конечно же, догадывался, что парень все поймет, когда увидит, но тот не выглядел удивленным, скорее просто напряженным.       — Поз пару дней назад рассказал, — Шаст решил воспользоваться своим главным оружием, подумалось мужчине. И этим оружием была честность.       — А он…? — он хотел было задать вопрос, но Антон пробил его заранее и ответил со все той же прямотой:       — Он всегда так делает с новыми клиентами. Это что-то типа его рабочего кредо — знать все обо всех. Организации не нужны проблемы.       — А твой босс, видимо, — на все руки мастер, — Арсений ухмыльнулся. — И вещества варит, и борделем заправляет. И вон в шпиона играть умеет.       — А то, — Антон, похоже, тоже позволил себе расслабиться, хотя мужчина прекрасно видел, как сильно зажаты его плечи. — Он еще и медик прекрасный, между прочим, коллега твой почти. Может, вы даже в один год универ заканчивали.       Арсений попытался припомнить кого-то со своего потока, кого могли бы называть Позом, но быстро отмел эту идею. Даже если они когда-то пересекались, то явно никогда не общались близко.       — Так что, расскажешь мне, как так получилось, что у тебя целый психиатрический центр посреди Питера, куда обращаются за помощью даже всякие крутые чуваки типа председателя городской думы или Сергея Лазарева? — снова повторил свой вопрос Антон, и Попов все-таки понял, что любопытства в нем было больше.       — Вот это конечно подробности, о которых даже я не ебу, — он крякнул в смешке и свернул за угол, перемещаясь в крыло для больных и сбавляя тон, чтобы никого не разбудить. — Все, как у всех. Сначала был просто в городской психиатрической лечебнице штатным психологом и психиатром, набрал хорошую базу знаний, а еще поток клиентов, многие из которых хотели исключительно ко мне на прием, потом понял, что хочу большего. Скооперировался с Сережей Матвиенко, на тот момент одним из ведущих специалистов в клинической психиатрии и моим близким другом еще с универа, мы подались на конкурс грантов. И как-то так получилось, что минздрав одобрил наш проект, и вот мы тут. Теперь я владелец и директор клиники, он главный врач и мой зам.       — А сам ты все еще лечишь? — уточнил Антон, смотря за тем, как мужчина достает ключи и отпирает кабинет.       — Время от времени. На первых порах мы с Серегой разделили пациентов на двоих, пахали, как проклятые, засиживались допоздна, даже спать тут оставались почти на регулярной основе. Но потом штаб врачей у нас вырос, и теперь мы оба работаем только с особо сложными случаями или с теми, с кем нам персонально интересно. У него вот есть мальчик с диссоциативочкой, Ваней зовут, Сережа знает привычки всех десяти его личностей, каждый день проводит с ним уйму времени, играет, разговаривает, как с родным сыном.       — Это мило, — Антон интуитивно плюхнулся на большой дутый диван, оглядывая помещение своими огромными зелеными глазами, внимательными и цепкими, пусть и привычно уже подернутыми дымкой вещества. Мужчина отметил про себя, что когда Шаст был чистым, изумрудный отлив в его радужках становился практически невыносимо ярким, и это было самым красивым зрелищем на свете. И туман наркотика будто бы позволял от этого не ослепнуть, оберегал окружающих от потенциальной потери зрения.       Кабинет у Арсения был довольно просторный, но не слишком уютный, несмотря даже на то, что тут он проводил почти все свое свободное время. Кипы бумаг на всех плоских поверхностях, полки книжного шкафа, забитые профессиональной литературой и пыльными брошюрами с каких-то медицинских форумов, жухлый фикус, за которым в свое время иногда приглядывала Маша, санитарка, которая старательно подбивала к Арсению клинья, но после сотни неудачных попыток отказалась от обеих миссий. Черный дутый диван для приемов, на котором сейчас сидел Антон и который в последние месяцы чрезмерно часто пустовал. Попов был слишком занят бюрократией, чтобы браться за новых пациентов, и это повергало его в тяжелые мысли о том, что он все дальше и дальше от прошлого себя, влюбленного в профессию и ебашившего без передышки. От этого осознания внутри что-то леденело, и он обещал себе, что снова начнет брать хотя бы простые психологические сессии, не требующие медицинского вмешательства. И снова не сдерживал слово, ударяясь в новые переговоры по расширению клиники, по закупке оборудования, по экстензии штаба и еще, и еще, и еще. И времени на свою страсть вновь не оставалось. И он ненавидел себя за это, каждый раз глядя на этот диван, будто попавший в эту комнату прямиком из фильмов про психиатров.       — Как-то у тебя тут…мрачно и пусто, — тихо пробормотал Антон, оглядывая все это тяжелым взглядом. И мужчина не мог не согласиться. Он никогда особо не заботился об уюте, ни у себя в квартире, ни тут, в месте концентрации всей его жизни, целей и желаний. Когда они еще были с Аленой, девушка предпринимала бесчисленные попытки создать атмосферу обжитости вокруг Попова, о чем свидетельствовали даже те дурацкие бежевые обои в спальне. Но ей не удалось. Даже дизайнерские решения не изменили общего ощущения пустоты. Потому что Арсений был уверен — помещение подстраивается под хозяина. А он в последние годы своей жизни только и чувствовал, как в его груди разрасталась черная дыра. От самообмана, от одиночества, от совершенно ненужных отношений и от того, что он все меньше времени отдавал любимому делу.       — Твоя правда, — признал он уже вслух, отвечая на тяжелый взгляд Антона своим не менее свинцовым. — Не люблю, когда пространство перегружено.       — Ага, я еще у тебя в квартире это понял, — парень кивнул.       Повисла какая-то неприятная, напряженная тишина. Арсений видел, что Шаст пытается найти слова, чтобы сказать что-то важное, и ему хотелось, чтобы тот прервал это жуткое молчание первым. Но понимал прекрасно, что должен сделать это сам.       — Я хотел извиниться, — сказал он тихо, но в разреженном воздухе кабинета это прозвучало пушечным выстрелом. Антон снова поднял на него свои кошачьи глаза, хотя до этого рассматривал елочки паркета, и в них застрял немой вопрос, на который мужчина поспешил ответить. — За то, что произошло в прошлый раз. Я не имел права на тебя давить, тем более таким образом. Я же последняя сволочь, знал прекрасно, что ты именно от такой хуйни страдал, и все равно сделал.       Арсений говорил это искренне. Он грыз себя последнюю неделю за то, что так глупо сорвался. Психолог, как же. Решил в самый ответственный момент применить эту хваленую реверсивку, как сказал бы Сережа, напугать ежа голой жопой, а в итоге все испортил. Учили же его в университете принципу постепенного выстраивания доверия, а он не только резко ворвался в чужую жизнь, да еще и с ноги, плюсом сломав пару дорогих ваз.       — Все в порядке, — так же тихо прошептал вдруг Антон, перечеркивая этой простой фразой все его самоненавистнические мысли, потому что в ней сквозило так много неподдельной честности, что Арсений неожиданно в нее поверил. — Если уж на то пошло, мне понравилось.       — Серьезно? — он не хотел спрашивать так резко, но интонацию шока скрыть не получилось. Антон на это лишь тихо рассмеялся.       — Ага. Я даже сам от себя охуел. Думал, щас ты наиграешься, и я тебя отпизжу. А в итоге стоял там, пока ты меня трахал, и млел от этой грубости, как мороженка на солнцепеке, — даже в темноте кабинета мужчина увидел, как тот покраснел и прижал ладонь ко лбу. — Это пиздец, Арс. Я всю неделю об этом думал.       — И что надумал? — спросил Попов, садясь за свой рабочий стол. Хотелось опуститься рядом, на диван, закутать Антона в свои объятья и показать, что все, что он сейчас говорит, — ценно. Но мужчина решил, что это будет слишком.       — Что ты прав. Я хочу тебе рассказать, почему… — парень не закончил предложение, лишь махнул рукой, как бы показывая — «я такой не просто так».       — Ты уверен? — у Арсения в груди сердце забилось со скоростью крылышек колибри. Антон сам предложил, ему не пришлось снова выводить его на этот разговор, снова ухищряться и пугать. Но стоило уточнить, стоило удостовериться, что это желание — искреннее. — Я не хочу, чтобы ты выворачивал передо мной душу, если не готов, я не…              Парень поднял вверх палец, будто пытаясь его заткнуть, и Арсений послушался.       — Я хочу с тобой поговорить, Арс. Кое-что тебе сказать, — Антон вздохнул глубоко и шумно и лег на диван. — Но сначала ты должен все знать. Я долго об этом думал, поэтому не соглашался приехать. Но понял, что это просто необходимо, иначе все пойдет по пизде, а я этого не выдержу.       Он закрыл глаза, и мужчина увидел, как его ресницы подрагивают в свете фонаря с улицы.       — Хорошо, — отозвался Арсений, отмечая про себя, что это похоже на очередную психотерапию. Только на этот раз какую-то слишком особенную, интимную, в которой он нарушает профессиональную этику, чересчур пристально наблюдая за своим пациентом.       — Это так странно, — будто озвучивая его мысли, шелестяще рассмеялся Шаст. — Мы с тобой трахались, а теперь ты устраиваешь мне сеанс с психологом.       — Попробуй не думать об этом, — Попов невольно усмехнулся, отмечая, как схоже на самом деле их восприятие происходящего. — Представь, что я обычный врач, незнакомый мужик, который не дает советов, просто слушает.       — Не, хуйня, — сказал Антон, не открывая глаз. — Я пришел сюда, чтобы исповедаться перед тобой и только перед тобой. Я не хочу, чтобы меня слушали незнакомые мужики. Да и женщины тоже. Моя история отныне должна принадлежать конкретно тебе.       И от этих слов пожар в груди сжигал в пепел ребра, и дышать получалось как-то сдавленно слишком, но Арсений кивнул черноте комнаты и пробормотал скомкано:              — Хорошо. Я готов слушать столько, сколько потребуется.       — Спасибо, — Антон снова набрал в легкие воздух тяжело и как-то рвано, громко сглотнул и начал своим хриплым голосом, не позволяя себе поднять веки: — Все началось с мамы… ***       А все и правда началось с мамы, задолго до того, как на свет появился Антон.       Она была красивой, его мама. Не модельной, а какой-то особой красотой, струящейся изнутри. Светящейся прямо, как пара сотен маленьких солнышек, похожих на те, которые теперь у Антона вокруг глаз расходятся. Низенькая, совсем немного полненькая, компактная. Зеленоглазая блондинка, пусть и крашеная. Внушающая доверие.       Ее звали Майей, в честь месяца ее рождения, и она оканчивала второй курс факультета журналистики в Питере, куда совсем недавно переехала из Воронежа. Мечтала писать о мире, в котором раньше никогда не была, но стремилась вылететь и посмотреть на все-все, до чего получится дотянуться взглядом. Мечтала жить, как все нормальные люди, лучше, чем они. Потому что знала себе цену, умела держать и подавать себя с самой выгодной стороны.       Ее любили все. Ну или почти все. Потому что однажды кто-то ее все-таки невзлюбил. Экзамен по русской литературе, на котором она заставляла себя не плакать, цепляться за маску безразличия, как за спасательный круг. Тонны конспектов, уверенность, что все у нее получится, хотя бы на второй раз. Хотя бы на третий. Пожалуйста. Имена, лица, давно мертвые, чужие глаза с портретов красками и черно-белых фото. А потом чужие глаза, вполне реальные, водянистые, бледные, старческие, подернутые какой-то иррациональной неприязнью к одному ее существованию. Проваленная сессия, даже с третьей, последней попытки. И двери факультета закрылись навсегда перед ее носом.       Маме к ее маме возвращаться не хотелось. Они повздорили сильно перед тем, как Майя уехала в Питер.       — Да какая журналистика, Кот? — спрашивали ее, а она смотрела бобылем и лишь сильнее сжимала челюсть. Потом уехала сюда чуть ли не на перекладных, почти автостопом, заплаканная и злая по августовской жаре.       А теперь стояла посреди такой же, только июньской, и не знала, куда пойти, куда податься, кого найти и кому отдаться. Потому что осталась одна. И подруги были, и парень был какой-никакой, но только оказалось, что все это обернулось пеплом. Что она и не нужна была им такая, какая есть. А только достигатор, умница. Иногда подушка для слез. Поставщик домашки. Девочка с соседней парты, которую можно поцеловать украдкой, чтобы никто не засмеял. Но не просто Майя, со своими загонами, страхами, переживаниями, борьбой и победами. Человеком она была только для самой себя. Слава богу, что хоть для себя, а то некоторые в мире так и ходят никому совсем ненужные. Особенно себе. Бесполезные и почти мертвые.       Все началось с мамы, а продолжилось с бара «Вегас» на Думской. Хотя в нем тоже была мама. Уже другая. Новая мама, раскрепощенная, светящаяся теперь не тысячью солнц, а неоновой подсветкой. Мама, одетая лишь в блестящие шорты, больше напоминающие трусы, и такой же лиф, крутящаяся у шеста. Мама, которую теперь звали Маей не в честь месяца, а в честь коктейля Май Тай. И уже вовсе не Майей, а солнышком, зайкой, конфеткой, деткой и другими словами, которые ощущались на языке протухшим кефиром «Снежок».       В «Вегасе» она работала всем сразу — официанткой, стриптизершей и иногда, когда предлагали хорошую сумму, «чем-то большим». Ее мама все еще думала, что она оканчивает свой журнашлюший. В целом, она заблуждалась лишь на первую половину слова.       — Эй, детка, не хочешь прокатиться на моем Мустанге? — сколько раз она слышала что-то такое от подвыпивших клиентов? Кажется, больше, чем нужно. Соглашалась только тогда, когда платили больше косаря. Нечасто, поэтому почти не стыдно.       — Иди в пизду, — материться научилась тоже здесь. И бухать, как сука. До этого ни слова нецензурного, ни капли в рот, ни сантиметра в жопу. Теперь с разной регулярностью исполняла все три переменные.       — Только если в твою, малышка, — и этот липкий смех в ушах стоял перманентно. Хотелось забыться, хотелось нормальной жизни больше, чем жить в принципе, но она крепилась, потому что сильная, независимая и знает себе цену. Пусть она теперь и такая низкая — всего тысяча рублей за одно тело.       Она работала на Думской, жила на Парнасе, отсыпалась днем, ночами ехала в клуб, по десять часов без передышки ходила на высоченных каблуках, виляла своей задницей для всех сальных мужиков округи и думала, что ее существование не может стать еще хуже. Куда падать, если ты и так уже почти год долбишься лбом о дно? И оно не песчаное, не галечное даже. А буквально бетонное, от которого голова уже в кровь разбита, так, что череп видать, а прекратить ты не можешь.       Но дно, оказалось, все-таки возможно пробить, даже такое твердое.       Мама была умной, эрудированной, начитанной. Еще во время учебы всегда была первая во всем, знала ответы почти на все вопросы, тянула руку, даже когда весь остальной курс откровенно дремал головой на парте. Вот только, воспитывая себя духовно, она совсем забыла про практичность. Она не смогла приспособиться к миру, была ужасно невнимательной и хаотичной, постоянно на спешке, спотыкающейся о свои ноги, в прямом и переносном смысле. И даже жизнь почти впроголодь, в коммуналке без воды, нормального туалета и электричества не напомнила ей о простой человеческой осторожности.       Бутират — наркотическое вещество, получаемое из бутилового спирта и щелочи. Имеет вид прозрачной жидкости с резким запахом и горьким вкусом. Может продаваться в форме порошка или ампул. Его изобрели в Германии… да не важно. Важно, что он влиял на организм особенно быстро и безжалостно. Маленький паразит, срывающий крышу.              Простой напиток, предложенный кем-то из посетителей, стал для нее точкой невозврата. Глупая девочка забыла, что постоянно находится в одной клетке с волками, и проморгала тот момент, когда один из них решил ее загрызть. Так он и сделал. С помощью ядерной дозы бутирата. Ей повезло, что не умерла. Хотя была близка к этому. Ей повезло, что в стакане оказался апельсиновый сок, а не алкоголь, хотя люди не чувствуют меру, если чувствуют желание. Ей повезло, что не поехала крышей, хотя это и случилось позже.       Как понять, что ты стал наркозависимым? Тебе хочется еще. Не того, что произошло с тобой физически, пока ты находился за границей, нет. Даже самые большие отморозки вряд ли захотят, чтобы их насиловали на регулярной основе. Пусть твое тело и перестает иметь значение, это даже звучит страшно. Но тебе хочется скорее повторить то, что происходит с твоей головой. Легкость, такая дикая свобода, что ты буквально чувствуешь — сейчас воспаришь. Увидишь господа, которого до этого клял, но теперь захотелось извиниться.       И ты может и понимаешь, что ты полный идиот. Что еще одна доза, и твой психоз усилится, что ты буквально Пизанская башня, всегда на волоске от сокрушительного падения, но твое внутреннее животное естество, привыкшее быть зависимым хотя бы от чего-то, будь то азарт, адреналин, боль или эйфория, просит снова и снова. Пока ты не сдохнешь в подворотне или сам не выпилишься по блядской неосторожности.       Мама оказалась слабачкой. Бутиратов стало мало. Захотелось ловить что-то покруче. А вместе с хотелками пришла ломка, а вместе с ломкой — новые хотелки. И на фоне всего этого стали необходимы деньги. И тогда мама, уже совсем новая мама, осунувшаяся, болезненная, озлобленная на мир, уставшая, светящаяся теперь только полицейской лампой, да и то совсем редко, решила, что пора продавать себя за любые деньги и не пару раз в неделю залетным голубем, а постоянно.       Но даже такая мама, сломанная на миллиарды искривленных лиц-масок, побитая сукой-жизнью, оставалась красивой. А еще гордой. Работать на дядю она не хотела. Поэтому ни в какой бордель не пошла. И даже из клуба не уволилась. Напивалась ранним утром, накачивала себя психотропами и шла, передвигаясь рвано, словно пластиковая. Сначала к мужикам, шарясь по чужим машинам и квартирам, потом в «Вегас», а потом к дилерам. А потом все по кругу.       Она была хорошей женщиной, мама. Пока сама себя не перелопатила, пока не испугалась просто признать, что попала в передрягу, пока не решила, что гордость для нее важнее всего человеческого, так долго и кропотливо культивируемого внутри ее красивого тела… ***       — Она страдала не просто гордостью, — Антон вперил глаза в потолок, забывая о том, что нужно хоть иногда моргать. — Это была гордыня. Все, кого я спрашивал о ней, в один голос говорили, что Майя не умела проигрывать. Ни в азартных играх, ни людям, ни блядской жизни. Она даже после всего этого осталась беспросветным достигатором, все сама, не искала покровителей, так никогда и не дала бабушке знать о том, что с ней случилось. Даже когда я появился, она первые годы жила в прежнем ритме, не считая меня важной переменной.       Парень замолчал, будто пытаясь проглотить ком, пришедший вместе с этими словами и застрявший в горле. Арсений видел, как тяжело давалась ему каждая фраза, каждое предложение, он собирал их словно по кубикам Лего. И не пальцами, но ступнями, так, что маленькие бугорки впивались в кожу и украшали ее алыми полосами синяков-вмятин.              — Откуда ты так много о ней знаешь? Она сама все это рассказывала? — тихо спросил мужчина, вынужденно нарушая тишину, потому что пауза затягивалась, а часы на стене неумолимо гнали время вперед.       — Ни в коем случае, — Антон горько усмехнулся. — Когда я стал старше, я искренне пытался ее понять. Почему… она была такой, как была. Когда постоянно находишься на Думской, легко знать все и обо всех. Там осталось много тех, кто знал ее еще до моего рождения. Они много мне рассказали, даже когда я не спрашивал. А потом, когда специально интересовался, тем более рот на замке не могли удержать.       Снова замолчали. Шаст выводил своими длинными пальцами какие-то узоры на диване, по неосторожности сколупывая дешевую обивку, но даже не обращая на это внимания.       — А потом она залетела, — наконец продолжил он. — Кто-то говорил, что презерватив порвался во время одного из заказов. Мужик кончил в нее и даже не извинился. Такие происшествия случались и раньше, это один из минусов работы проституткой без покровительства. Дешевая контрацепция. Другие трезвонили, что клиент ее изначально попросил потрахаться без защиты, а она, дура, согласилась. В любом случае, здесь правду я не знаю. В курсе лишь, что я был совершенно незапланированным, но даже почти желанным ребенком. На первых порах ей казалось, что мое появление поможет ей измениться к лучшему. Правда, она долго не знала, что беременна, думала просто, что набрала в весе. А когда поняла наконец, решила меня оставить, несмотря даже на то, что вокруг настаивали на аборте. Говорили, что она убьет меня своими постоянными дозами еще в утробе, или потом, потому что работа ее всегда была далека от безопасной.       Арсений слушал Антона, и ему просто до рези в кончиках пальцев хотелось встать и крепко-крепко парня обнять. Но он сидел, не двигаясь, на месте, боясь спугнуть эту дикую искренность, тошнотворную жизнь, рожденную из чужих слов, которые так долго спали, запиханные в самую глубину внутреннего мира.       — Я никогда не знал своего отца. Рос с мыслью, что у всех детей есть только мамы. Такие же, как моя, которые оставляют меня младенцем одного в квартире или, если повезет, с соседкой-алкоголичкой, голодать, возвращаются ночью, уставшие, злые, обдолбанные, полуголые. Предлагают попробовать странные таблеточки.       — Она подсадила тебя на что-то? — шокировано уточнил Арсений. С каждым словом Антона ему все больше хотелось от всей этой истории отмыться, столько физически ощущаемой грязи в ней было.       — Да, но позже. Маленьким я всегда отказывался от ее предложений. Подсознательно понимал, что что-то в этих ярких капсулах нечисто. Хотя я, конечно, был удивлен, что в моем организме при рождении не было следов веществ, она ведь не отказывалась от них всю беременность, — Антон пожал плечами как-то особенно безразлично и от этого жутко до головокружения. — Я рос в грязи и похоти, потому что не раз мать приводила клиентов прямо в нашу квартиру, которая, напоминаю, была студией. Мне приказывали закрыть глаза и зажать уши. Но даже так я слышал все…       — Это просто отвратительно, — Арсений зажал рот ладонью. От пришедших в голову картин стало дурно.       — Ага. А плюсом некоторые ее клиенты, да и она сама, подчас отпускали комментарии о моем теле. Я до сих пор помню, как мама, проводив очередного мужика, долго сидела и смотрела на меня, а потом выдала: «Дядя Никита сказал, что у тебя тело отменной проститутки. И знаешь, я в чем-то с ним согласна». Мне было девять. Потом мне доводилось слышать подобное еще не один десяток раз, — Арсению показалось, что Антон всхлипнул на этих словах. Сразу подумалось, как много комплексов относительно собственного тела это ему принесло.       — Поэтому ты потом тоже ушел в эту профессию? Потому что слышал, что только для нее и годен, слишком много раз? — уточнил мужчина. Ему хотелось знать, пусть он и понимал, что своими вопросами может сделать парню больно.       — Не совсем, хотя и это сыграло не последнюю роль, — отозвался Антон и на этот раз, не удержавшись, всхлипнул почти в голос. — Я ненавижу ее за те слова, Арс. Наверное, сильнее даже, чем за наркотики или за образ жизни. Потому что я каждый раз смотрю на себя в зеркало и думаю о том, что я не больше, чем просто тело. Красивое, сексуальное может даже, но на этом все. Ничего за ним не существует. Меня можно трахать, но нельзя любить.       И это было так надрывно честно, что Арсений почувствовал, как и у него защипало глаза. Слезы собрались где-то в уголках и не спешили скатываться. Замерли, напоминая о себе каждую миллисекунду.              — Но это же не правда, Тош, — едва слышно отозвался мужчина, сильнее сжимая подлокотники стула. — Каждый заслуживает любви. И ты. Особенно ты. Ты же такой яркий, настоящий, дерзкий, смешной…       Антон ничего на это не ответил, лишь повернул голову и пристально посмотрел на мужчину. Этот взгляд длился как-то нервно долго, и Арсений всем телом почувствовал, что его не просто изучают. Ему говорят слова благодарности на каком-то метафизическом уровне.       — Мы существовали вдвоем до тех пор, пока мне не исполнилось пятнадцать, — продолжил парень вкрадчиво и устало. — Я нигде не учился, хотя мама пыталась впихнуть мне в голову свои остаточные знания из той жизни, где мечтала стать журналистом. И я ловил, подобно губке, крохи информации о мире. Чем старше я становился, тем отчетливее понимал, насколько уебищной выглядит моя жизнь. Да еще и Майя неустанно повторяла мне, что вот еще годик, и я смогу пойти по ее стопам. Одна эта мысль была мне противна, но я не пытался ей перечить. А потом появился он, — Антон снова перевел взгляд в потолок и закрыл глаза, погружаясь в воспоминания. ***       Его звали Андреем. Именно его отчество потом красовалось у Антона в паспорте, именно его фамилию взяла мама и дала сыну.       Он был ее клиентом. Одним из постоянных. Высокий, крепко сложенный, грозный, в татуировках. И беспощадно красивый в ее глазах.       Поэтому она влюбилась. Впервые в жизни по уши. Пропадала у него часами, а потом промывала Антону мозги о том, какой Андрюша обходительный, добрый, внимательный. Заботливый. Это слово фигурировало в ее речи чаще всего. Тогда парень мать совсем не понимал. Какая влюбленность в ее-то годы, да еще и такая глупая, почти детская, до розовых слюней и конфетно-букетного. Повзрослев только, все понял. Уже когда и поделиться этим стало не с кем. И попросить прощение за недопонимание не у кого.       Антон не заметил, как они сошлись. Это произошло настолько медленно, что аж внезапно. В какой-то момент он просто проснулся в чужом доме, в окружении своих немногочисленных вещей, и понял, что началась новая глава его жизни.       Андрей оказался какой-то важной политической шишкой, а еще каким-то незаменимым хуем из криминального мира Питера. Парень мало знал о делах отчима. Только то, что тот был баснословно богат и имел свой личный бордель, в котором с этого дня начала работать мать. По своей воле. Чтобы задобрить нового мужа.       Все у них даже начиналось странно. Андрей любил покомандовать, считал себя главой всего мира, просто обожал, когда его боготворят. Не видел смысл в образовании, хотя сам закончил политфак СППбГУ. Антону приходилось буквально пропадать в библиотеке его богатого загородного поместья, наверстывая хотя бы школьную программу. А еще Андрей верил в верховенства тела. Поэтому однажды просто пришел в комнату к названному сыну и заявил, что ему пора начать работать. В той же сфере, где и его мать. Антону тогда только-только исполнилось шестнадцать.       А дальше начался кромешный ад. Мужчина заявил, что его пасынок прекрасно справится с мужским вниманием. Мама только поддакивала, чтобы не обидеть и не разочаровать глубоко любимого ей человека. Фразы о том, что тело Антона идеально подходит для подобной работы, стали регулярным ритуалом. Утром, днем и вечером, по несколько раз. Пока не поверит. И парень поверил. Не просто поверил, а согласился на уговоры Андрея и стал его очередным работником. Очередной куколкой на шарнирах, которой легко управлять.       Тогда-то и пришел героин. Мама сказала, что это спасет от боли. А Антон прекрасно понимал, что таковая будет. Видел эти бешеные, похотливые глаза, которые будто стремились содрать с него шкуру живьем одним лишь взглядом. Чувствовал вкус их улыбок. Сальный, жирный, противный до тошноты. Он знал, что от него живого места не останется от встречи с кем-то из них.       Поэтому выкурил свою первую сигарету. Не табачную, такие стали его друзьями лет с девяти, а до отказа набитую наркотиком. Неизвестно, как не откинул копыта после первой затяжки. Перед глазами так плыло, что ему казалось, что он не сможет двигаться и свалится лицом на дорогущий паркет в бесценном доме своего первого клиента. Хотелось сотворить бред, а еще хотелось умереть прямо на месте.       Но он справился. А потом справлялся каждый ебаный раз, накачивая себя до состояния тотальнейшего невменоза и анемии. ***       — Отчим был мною особенно доволен, но мама всегда делала основную работу — методично внушала мне, что я все делаю правильно, — проговорил Антон люстре. — Говорила, что та любовь, которую я получаю от клиентов, должна внушать мне благодарность и трепет. А любви там не было ни на йоту. Только желание побольнее уколоть, посильнее зацепить. Ударить поточнее.       Арсений знал, о чем именно говорит Антон. Тот был не первым человеком из этой сферы, с которым мужчине приходилось иметь дело. Но вся его история в купе с тем, как в присутствии этого парня сердце Попова колотилось, словно припадочное, заставляла его скукоживаться и сжиматься от сожаления и стыда. Он ведь тоже один из его клиентов. И в прошлый раз он тоже попытался «ударить поточнее».       — Тогда же я понял, насколько тонка грань между моим миром и миром богатых, — парень теперь не замолкал ни на секунду, погрузившись в подобие транса. — Я приходил в эти дорогущие дома дружков моего отца, смотрел на все эти золотые выебоны, а потом ощущал на себе, как они пьяные выколачивают из меня жизнь на шелковой, блять, постели, пока их жены отдыхают на Багамах. Я видел, как они раскуривают косяки в комнатах, обитых бархатом, как просирают в карты миллионы долларов, пока люди с Думской делают то же самое, только ставят копейки. Я видел, наконец, как они стреляются. Это у них называлось русской рулеткой. У обычного человека это назвалось бы суицидом, но суть от этого не менялась.       Арсений увидел, как по бледному лицу стекают на обивку дивана черные в темноте слезы. Но они были не от скорби и не от боли, понимал мужчина. Это были слезы ярости, ненависти к миру, который грязен не меньше твоего, но тебе, почему-то, доступен лишь как гостю или игрушке. Слезы несправедливости.       — Ты когда-нибудь пытался сбежать от матери и отчима? Или попытаться откреститься от этого? Слезть с наркотиков? — тихо спросил мужчина, когда пауза снова затянулась.       — Первое время — да, — отозвался Антон. — Тогда я еще боролся за свою голову и те крупицы самосознания, которые там остались. Я понимал, что творю откровенный пиздец. Или точнее его творят со мной. Пытался говорить Андрею, что не хочу быть тем, кого они с мамой из меня лепят. А потом… — он сглотнул перед тем, как произнести это слово, и выплюнул его почти по слогам, — сдался. Сил не хватило, и я просто делал, что они хотят. А потом они подохли, а я так и не смог избавиться от их голосов в своей голове.       — Они умерли? — осторожно переспросил Арсений, тоже невольно сглатывая.       — Ага, — снова тотальное безразличие, будто это ничего не значило. — Как в ебучих ромкомах, в один день. Андрея в итоге выследили и посадили за незаконную деятельность. Срок был не сказать, что гигантский, потому что смогли доказать только соучастие в продаже запрещенных веществ. Он бы мог откупиться, но его приперли к стенке. Все-таки видная политическая фигура, ни хухры-мухры, ни трали-вали. Поэтому сначала отправили в СИЗО, до суда, потом в колонию. А там пристрелили при попытке побега. А мать… она его так любила, дура тупая, что после того, как узнала из новостей, что ее Андрюшеньки не стала, передознулась.       — Соболезную, — это слово вырвалось изо рта Арсения рефлексом собаки Павлова прежде, чем он смог его осмыслить.       — Не стоит, — спокойно отозвался Антон. — Я мало о них горюю. Да и вообще я пытался затолкать это все куда поглубже в голову и никогда больше не доставать. После их кончины приперся к Позу и попросился работать у него. Он тогда уже был известным дилером, и мы пересекались, когда я закупал себе вещества. Не у него, но всегда держал его на карандашике просто на всякий пожарный. А тут он начал сколачивать свой бордель, и я решил, что это удобная комбинация. Мы как-то особенно быстро сдружились, и мне иногда кажется, что он стал воспринимать меня как сына или младшего брата.       Антон вздохнул, и по тяжести этого вздоха Арсений предположил, что это чувство было взаимно. Босс для парня стал чем-то вроде замены отчима. Занимался почти тем же самым, только был, кажется, в разы к нему добрее и мягче. Шаст искал в Позе отцовскую фигуру, пусть никогда бы в этом и не признался.       — Я думал, что останусь навсегда в «Белых ночах», — продолжал говорить Антон, совершенно не догадываясь о том, какие мысли роились в голове у его собеседника. — У нас там работает женщина, которой уже давно пора на пенсию, и мне казалось, что я тоже смогу заниматься всем этим до глубокой старости, если не сдохну в каком-нибудь переулке центра от героинового передоза.       Он говорил об этом так легко, играючи, что мужчина буквально всеми фибрами души чувствовал, как глубоко в него вросли комплексы и страхи. Эти защитные маски он тоже видел не впервые, но Антону они удивительным образом шли. Пусть и хотелось сорвать их с лица вместе с бледной синюшной кожей.       — Разве теперь планы другие? — уточнил Арсений.       — Я уже не уверен, — пробормотал парень на грани слышимости, переходя не просто на шепот, а на дыхание, кое-как формулируемое в слова.       — И что же изменилось?       — Ты.       Разреженный воздух между ними взорвался. Все посторонние звуки разом сошли на нет, перестали иметь хоть какой-то смысл рядом с этим словом из двух букв, способным стрелять не хуже автомата Калашникова. Рейтинг поражения — один сумасшедший психиатр.       — Что ты имеешь в виду? — он строил из себя долбаеба, потому что это казалось шуткой.       — Арс, я пришел сюда сказать именно об этом, — голоса нет. Его не существует. Есть только шелест в абсолютной тишине комнаты, давящий на мозги, лишающий возможности отступить в самый важный момент. — Помнишь, я сказал, что никогда не понимал маму, а теперь вдруг дорос.       Арсений кивнул, не позволяя себе проронить слово. Он догадывался. Нет, он абсолютно точно знал, что именно скажет сейчас парень, и пытался быстро найтись с ответом.       — Мне всегда казалось, что я иду по ее стопам. Раньше я ненавидел это. И сейчас ненавижу. Не хочу быть похожим на нее. Но это выше меня, — Антон чеканил предложения очередью из ППШ. — Я всю эту неделю пытался убить в себе это. Я накидывался, как последняя мразь, я пытался сдохнуть пару раз и не делал этого только благодаря Позу. Я пытался все забыть. Пытался выкинуть из головы, сделать вид, что все это — один большой трип. Но я…       Вдох. Выдох. Вдох. Блять, выдох. Выдох. Выдох, ебать тот рот. Если бы к Арсению сейчас был бы подключен аппарат ИВЛ, он бы показал прямую линию. Он продублировал предложение одними губами, пока Антон произносил его вслух:       — Я, кажется, в тебя влюбился, Арс. И это пиздец. Полнейший. Я просто хотел тебе сказать, чтобы ты знал, почему я больше к тебе не приеду. Это была последняя наша встреча, — слезы на чужих щеках стали еще отчетливее, и Арсению до физической боли захотелось провести по ним рукой, стирая соленые дорожки.       — Антон, — он так и сделал. Осторожно вытер с бледной кожи проявление чужой слабости.       — Нет, ты послушай. Я не хочу, чтобы тебе было как-то неловко или что-то в этом духе. Да я вообще проститутка, блять. Я просто, — парень поправил сползшую на глаза кудрявую челку, и Арсению этот жест показался до одури милым, — хотел, чтобы это у меня камнем на душе не лежало. Подумал, что скажу, и все. Отправлю это на хую и в Антарктиду. Это все. Я пойду…       И он действительно встал, не глядя на мужчину, смотря куда-то в стену перед собой, и направился к двери.       — Антон! — еще раз попробовал Арсений, на этот раз громче.       — Что? — парень так и продолжил смотреть вперед. Лишь замер неподвижной статуей. Ему было стыдно, подумалось мужчине.       — Ты прав, я не могу ответить на твои чувства, потому что мы знакомы всего ничего, — Арсений встал из-за стола и подошел к этому каменному изваянию со смешными кудряшками и профилем греческого бога. Он решил говорить, как есть, не смягчая углы, потому что знал, что Антону так будет проще. — А еще потому что ты долбишься веществами, от которых я лечу. А еще да, потому что ты проститутка. Но… — мужчина осторожно коснулся плеча парня, поворачивая того к себе лицом. — Я бы хотел попробовать узнать тебя побольше. Я бы хотел выпутать тебя из всего этого, — он обвел рукой комнату, подразумевая под ней весь жуткий мир за ее пределами. — А еще, и я это уже говорил, я хочу тебя спасти.       — Арс, я, — Антон попытался что-то сказать, но Арсений заткнул его резким коротким поцелуем.       — Нет уж, теперь ты меня слушаешь, ок? — спросил он, отстраняясь и заглядывая в шокированные зеленые глаза. — Тош, я поговорил с Серегой еще пару дней назад. Он согласен предоставить тебе место у нас. Терапия, детокс. Бесплатно. Просто согласись, и мы попробуем. И любовь попробуем, и жизнь попробуем. Настоящую, без боли! Без комплексов! Такую, где на тебя не наплевать не только мне и этому твоему Позу. Антон, пожалуйста!       Арсений с замиранием сердца ожидал ответа. Он видел, как чужие глаза блестят от недавних слез, как бегают из стороны в сторону в панической попытке найти, за что бы зацепиться.       — Зачем мне это все? — наконец тихо спросил Антон. — Я привык жить так, как живу. В моем существовании даже тебе нет места, не то, что нормальной жизни. Я отребье, зачем тебе со мной возиться, если это все равно нихуя не даст?       — Зачем? — Арсений передразнил его, начиная заводиться. — Антон, ты загибаешься. Месяц, другой — и ты сдохнешь, если уж совсем честно. Я тебе нравлюсь. Ты мне при определенных обстоятельствах мог бы тоже. Да что скрывать, ты и так мне симпатичен. И мы могли бы найти друг для друга место. И ты был бы нормальным, но в первую очередь — живым, понимаешь?       Антон качнул головой так резко, что его кудряшки подпрыгнули, и мужчина прочитал в его глазах отчетливое «Мне просто страшно». Но вслух он спросил лишь:       — Я тебе симпатичен?       — Антон, сейчас не об этом! — прошипел Арсений, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик.       — Я могу понравиться тебе, полюбиться только перелопаченным, переделанным, перекроенным? — уточнил парень убитым голосом.              Арсений закусил губу, пытаясь понять, серьезно ли тот спрашивает подобное, но уловил в чужом взгляде адское пламя боли. Прижал чужое тело еще ближе, утягивая в полноценные объятья, и прошептал на этот раз без злобы:       — Я просто хочу, чтобы ты был здоров. Я не буду тебя менять. Лишь помогу снова стать собой, потерянным много лет назад…       — Но что, если мне это нахуй не всралось? — в тон ему спросил Антон. — Что если мне и так нормально?       — Тогда я дам тебе уйти и больше не возвращаться, — отозвался Арсений шепотом в чужое ухо, зная, что пустит этим жестом табуны мурашек по коже Шаста. — Выйти за эти двери и из своей жизни. Но надо ли это кому-то из нас?       Повисла тишина. Казалось, Антон греется в его объятьях. Казалось, он принял правильное решение и теперь останется в этом кабинете на всю жизнь. Но тот вдруг выпутался из рук мужчины и покачал головой.       — Спасибо, Арс. Это были незабываемые пять ночей. Надеюсь, жизнь подарит тебе наконец нормального человека, — пробормотал он неуверенно и открыл дверь, порываясь выйти.       Последнем, что бросил ему Арсений, было едва слышимое:       — Если передумаешь, приходи.       Он почему-то был уверен, что парень вернется. Или просто хотел в это верить. Потому что пусть и сказал ему, что чувствует всего лишь симпатию, внутри что-то клокотало искренностью, и Арсению очень хотелось, чтобы Антон ее почувствовал и понял — все будет не зря.       Мужчина подошел к окну и раздвинул шторы. Над больницей мучительно медленно поднимался кровавый диск солнца. Впереди брезжил самый долгий рассвет в его жизни.