тоннели.

— Я больше не увижу tante Bellatrix, а Dark Lorde? Где наш papa, maman? — когда юная Гермиона нервничала, она умилительно срывалась на растекающийся вишнёвым вареньем по жилам французский. Когда юная Гермиона нервничала, она предпочитала круассан с клубничной начинкой и горячий какао. Когда юная Гермиона нервничала, она взбиралась на колени Беллы-Беллы-Беллатрикс, к коей была привязана не меньше, нежели к родной матушке. Клубничная начинка стекает по детским устам, пойманная ловким пальчиком у круглого подбородка. За высоким окном ярко-ярко светит солнышко, освещая невинный лик очаровательного дитя. — Что за глупости, mon petit?! Им просто приключилось на некоторое время нас покинуть! — натянуто улыбается болезненно-бледная женщина, а девочка… девочка притворяется, будто ей верит. Топ-Топ. Гермионе нравятся бабочки: с крылышками розовыми, с крылышками желтыми или голубыми, — не очень-то важно. Они ей просто нравятся. La petite fille aime les papillons. Гермиона ловит их голубым сачком. Гермионе страшно — она боится не понравиться им, она боится, что они от неё улетят далеко-далеко. К девочке с папой, с тетей, с Темным-Темным Лордом. Последний ей говорил редкими вечерами, когда они встречались: «Если оторвать бабочке крылья, она больше никуда не улетит, Гермиона». Гермиона Руквуд считает себя послушной девочкой, она слушает Милорда, а потому отрывает крылышки красивых бабочек и собирает на желтоватых страничках пузатого блокнотика, привезённого из оставшейся в прошлом Британии. — Тебе нужно усерднее заниматься французским, Hermione! — её мама такая красивая. Сочная вишня на верхушке торта с ванильной начинкой. Гермиона горит, в ней не утихает изумрудное пламя камина покоев Лорда Тьмы. К ним приезжает grand-père Hector. Ему в их доме всегда рады. Он дарит Гермионе украшения, целует в пухлую щечку, говорит о том, как тихо без неё в поместье. В серебряной шкатулке — балерина. Она изящна и хрупка. У балерины алые губки, брови, будто нарисованы призрачной тоской, у балерины взгляд туманный, и милая Гермиона с каштановыми кудряшками ловко вращает заводной ключик. Балерина кружится каруселью сладких воспоминаний пасмурной Британии, а ненавязчивая мелодия разносится голосом Цисси и легкой улыбкой её сына по имени Драко. Гермиона держала его маленькую ладошку, медленно прогуливаясь с мальчиком по яблоневым садам. Франция красива. Франция — истинная родина для Розье, для матери Августуса Руквуда Аделаиды Лестрейндж. Священные 28 друг с другом повязаны. В Гермионе бурлит кровь Розье, Лестрейнджей, Малфоев, чья дочь родила Леди Аделаиду, бурлит кровь Блэков, ибо её прабабка Урсула Малфой в девичестве носила сию фамилию. В Гермионе бурлит кровь Руквудов, лишившихся звания священных из-за позорного союза одного средь них с грязнокровкой, Дагвортов-Грейнджеров — одних средь самых уважаемых родов Германии. И они могли бы отправится к деду в Берлин, однако maman грезила Парижем. Они отправились в поместье Розье. Гармония пила белое полусухое, щебетала на французском, отправлялась с дочерью к бабушке Аделаиде, где было много бабочек, где женщина с жемчужными бусами на покрытой морщинами шее приветливо ей улыбалась. — C'est donc la même fille qui s'est endormie sur les genoux de Lord Voldemort, — в любопытстве щуря серые глаза заключала седовласая madam. — J'entends dans votre voix un mépris mal dissimulé pour lui, — поднимая равнодушный взор на свекровь, отвечала ей Гармония. В фарфоровых кружечках с замысловатым узором остывает ромашковый чай, в большом блюде — спелые фрукты, на пальцах — отпечатки сладости манящих пряностей. — Я поте’яла свою кузину, свою п’елестную Литу, кото’ая была для меня единственной поддержкой и опо’ой. Виновен был иной Темный Ло’д, что, в сущности, не меняет много. Мой единственный сын, чисток’овный волшебник из д’евнего ’ода, тлеет в Азкабане, точно г’язнок’овный пёс, — она говорила на английском с акцентом, дурно выговаривая злополучную «r-r-r», — а внучке оказывает знаки внимания Волан-де-Мо’т, мою внучку холит да лелеет позо’ящая английскую ветвь нашего славного 'ода Беллат’икс! В саду пахло розами. Гермионе, признаться, больше нравились пионы. Красные и белые. Алая кровь на мраморной коже. Багрянец вина на девственной скатерти. Гермиона усердно учила французски. Гермиона уронила на родном английском, и слова её сыпались лепестками приевшихся роз. — На коленях у Темного Лорда очень удобно, Grand-mère Adélaïde. А о смелости и верности тетушки Беллатрикс наслышан каждый чистокровный, её имени страшатся поганые грязнокровки да маглолюбцы, — девочка говорит громко, девочке нравится Темный Лорд, девочка любит Беллатрикс. А балерина все кружится и кружится. А девочка гуляет по Парижу под ручку с матушкой. Девочка получает голубой конверт от белой голубки, и нежнейший шёлк цвета французского неба безоблачного дня струится по хрупкому её телу. У Гермионы фамилия Руквуд и она бы рада носить её с гордо поднятой головой, но Леди Гармония просит её представляться мисс Дагворт-Грейнджер. У Гермионы узнаваемая фамилия Руквуд, что вызывает у прочих неконтролируемый страх. У Гермионы в руках кукла с глазами — настоящими изумрудами, с бриллиантовыми сережками в фарфоровых ушах — подарок Милорда. У Гермионы кожа запястий гладкая-гладкая, а она рисует на ней череп с ядовитой змеёй. При виде Гермионы мадам Максим отводит глаза. Мисс Руквуд — это не Малфои, не Крэббы и не Гойлы. Мисс Руквуд — дочь одного средь самых близких, крестница одного средь самых жутких, племянница самой безумной, девочка, пересчитывавшая пуговицы на жилете Темного Лорда. Мисс Руквуд ещё в далекие одиннадцать спрашивает у директрисы: — Madame Maxim, вы слышали об Антонине Долохове? — толстые пальцы женщины нервно теребят рукава. — Я вовсе не виновна в произошедшем, та грязнокровка, — медовые глаза в лживом смущении опускаются, — прошу простить, та маглорожденная девочка назвала меня дочерью пса Волан-де-Морта. А крестный-Антон всегда учил, что нельзя позволять себя оскорблять. Английский для неё привычнее, английский напоминает рассказы Нарциссы о Хогвартсе, вечера у камина дальних покоев и странного-странного мужчину с глазами-тоннелями, кой никак не хочет покинуть её думы, то и дело всплывая на залитых палитрой кислотно-розового горизонтах юного сознания. — Mademoiselle Dagworth-Granger, vous avez lancé le sort Alarte Ascendare. L'élève a reçu de nombreuses ecchymoses sur le corps, seulement miraculeusement sans casser la colonne vertébrale! Аделаида Лестрейндж входит в кабинет без стука, изящная трость отбивает три четверти по полу. Аделаида Лестрейндж поджимает выкрашенные красной помадой губы, а после вздёрнув и без того изогнутую бровь, выдаёт: — Неужто преподаватели и старосты одной средь самых престижных школ волшебного мира не в состоянии проследить за порядком на территории учебного заведения? — шёлк изумрудной перчатки касается разрумянившихся ланитов внучки. — Неужто щедрые пожертвования от моего имени напрасны, Мадам Максим? Я выписываю чеки с круглыми суммами на благо школы, где процветают унижение и хамство? Где юные мадемуазели могут позволить себе оскорблять прочих за статус их семей? Родители должны говорить своим детишкам, что у каждого дурного слова, вылетевшего из их глупого ротика, будут последствия… Тем более, если звучит имя Волан-де-Морта. У Гермионы много мнимых друзей, тех, кто донашивает за ней шелковые платья, облачаясь в них, а после всем видом источая высокомерие, словно кинутая им, точно дворовым собачкам тряпка, делает из них аристократок высшего круга. У Гермионы много мнимых друзей, тех, кто ужинает в ресторанах за её счёт, тех, кто носит жемчужные серьги, оброненные мисс Руквуд незадолго до встречи с дражайшей maman. У Гермионы есть златовласая Флёр с улыбками-поцелуями, с глазами-васильками. У Гермионы есть златовласая Флёр, которая не подбирает ожерелья, не донашивает платья. Флёр, ненавидящая рестораны, с букетом тюльпанов в руках. — Тебе незачем волноваться, голубка! Твой papa ве’нётся! — наивная-наивная мадемуазель Делакур, не ведающая о чем болтает. Возвращение Августуса Руквуда значит возрождение его Хозяина. Гермиона молиться, целует крест, как учил крестный. Гермиона говорит деду, что в её хрупком теле томится русский дух. Клавиши чёрного рояля прогибаются под её пальцами, Гермиона играет «К Элизе», а у Гармонии болит голова. У её мамы болит голова, ноют кости, у неё восковые слёзы застывают в небесной чистоты глазах. Гермиона широко-широко улыбается под звонкий смех очередного портрета загадки по имени Аурелия. Гермиона дышит глубоко, надевает на лебединую шею рубиновое ожерелье, Гермиона роняет на ступенях бриллиантах, безжалостно шагая по чужым телам. И когда очередной кошмар заключает девочку в удушающие свои объятия, она не кричит. Безумно смеётся, сжимает шёлковую простыню, мисс Руквуд шепчет матери ранним утром одного дня: — Лицо мужчины с глазами-тоннелями еженощно всплывает в моих снах. В ушах женщины переливаются ониксы, точно переливались бездонные очи знакомого-незнакомца. — Север, — шепчет мать, — его имя Северус Снейп. Раз, Два, Три. Гермиона ходит белыми, плутаво подмигивает, зубами стягивая перчатки с тонких рук. Тик-Так. Гермиону Темный Лорд никогда не называл востоком, однако она он и есть. У неё глаза — палящее Солнце жарких пустынь. У неё на губах вкус рахат лукума. У неё на коже — бронза, как отпечаток поцелуев алого огня. Восемь, Девять, Десять. Тьма клубится избалованным дитя. Предвестником грядущего заводит траурную свою песнь авгурей. Гермиона смеётся звонко-звонко, точно её сумасшедшая тетушка Беллатрикс — Северус Снейп? — имя разливается томностью, шипит северными ветрами, отдаётся горечью трав на кончике дерзкого языка.