тоннели.

— Ты никогда не любил меня, Рудольфус, — Беллатрикс прижимается к телу супруга в поисках сомнительного тепла, Беллатрикс острым языком выводит круги на его шее, Беллатрикс шепчет, и слова её забираются в голову несущими смерть паразитами. Море бьется о стены Азкабана, даря ему хлёсткие пощечины, море губит узников, позволяя холоду проникать в истерзанные бессильными воплями души. — Будто ты когда-либо пылала страстной влюблённостью по отношению ко мне… Руди усмехается будто бы беспечно, но в глазах-стекляшках бушует неумолкающая боль, что затягивает их двоих в лабиринты былого, не забытого, но зарытого в промёрзлую землю глубоко-глубоко. — Проклятая Андромеда! Как тебе могла приглянуться эта блеющая овца? Нет ничего священней, нежели семья. Белла повторяла сие, словно мантру на протяжении всей жизни. Андромеды на гобелене нет — она не семья. Предательство хуже смерти.

***

— Мое имя Рудольфус, а ты… — девочка-шатенка с добрыми сощуренными в любопытстве глазами смотрела на него безотрывно. — Я Андромеда Блэк, — её голос был мелодичен, а движения были полны спокойствия и безмятежности. Андромеда, Дромеда, Меда… Помешательство Рудольфуса началось с проклятого солнечного денька ушедшего в небытие мая. Внешне крайне походящая на Беллатрикс, внутренне она являла собой полную её противоположность. У равнодушного ко всему Рудольфуса сердце при взгляде на неё заходилось в безудержной пляске. Он был старше на десять лет. Он дарил ей редких кукол, серьги да колечки. — Мистер Лестрейндж, я по большому секрету вам кое-что расскажу, — она была так забавна в своей наивности, она была так умилительна с тонким пальцем поднесённым к пока никем нецелованным устам, — у меня появился очень-очень занятый друг! Сердце, кажется, пропускает удар, танец обрывается, поезд слетает с рельс. — И кто же он? — у Рудольфуса через пару лет свадьба, через пару лет он будет вынужден делить постель с безудержной Беллатрикс, чей смех, подобно умелому Секо, режет тонкий слух. Ему бы дарить старшей из сестер Блэк цветы, водить в оперу, покрывать поцелуями нежную кожу изящных рук. А он возится с пятнадцатилетней Медой, а он ревнует ту, что никогда не была его, ту, что все детство провела в его обществе, ту, коей он покупал пирожные с ванильной начинкой, — эта её любимая, — называя своей милой свояченицей. — Тедди, — шепчет ему в покрасневшее ухо, Тедди Люпин! — мужское сердце разбивается о суровую реальность беспощадной к несчастному Лестрейнджу жизни. Лето сменяет зима, он, конечно, как и обещал, хранит её давным-давно-уже-не-секрет, он смакует боль жалящего признания даже спустя долгие года.

***

— Она не была такой стервой, как её старшая сестра, — хрипит пожиратель, мимолетно касаясь нечесаной копны роскошных волос. Белла смеётся. Белле есть, что вспомнить. Плохое иль хорошее, в сущности, важности сие не имеет.

***

— Взгляни, Беллатрикс, это твоя сестра, — сдержанно улыбается Друэлла, крепко сжимая драгоценный свёрток в руках. Опьяненная белым полусухим с раннего утра Аурелия, роняя острый подбородок на плечо племянницы, выдаёт: — При рождении ты выглядела куда презентабельнее, нежели она! — громкий смех будит только заснувшего младенца. Белле низким голосом говорит отец: — Ты можешь дать ей имя. Галактика, Созвездие, Прекрасная дщерь Кассиопеи и Кефея, поразившая стрелой любви отважного Персея, мужественная: — Андромеда. Её имя Андромеда. Беллатрикс неловко касается тёплой кожи алых ланитов сестры. Беллатрикс улыбается ласково — у дитя напротив в глазах цветущая весна.

***

— Твоя младшая сестра совсем не походит на вас с Нарциссой, — между делом бросает Темный Лорд. Андромеде Он не нравится, она его избегает, теряясь в яблоневых садах, плетя уродские венки, отводя большие-большие, полные жизни и надежд, глаза. — Она слишком чувствительна, — оправдывается мисс Блэк, не ведающая, как пьянеет её Лорд от лёгких мурашек, что касаются гибкой спины, от угольных кудрей, бьющихся о круглые бёдра, от бездонных глаз его сумасшедшей Беллы-Беллы-Беллатрикс. Хрустальные капли проливного дождя бьются о стекла, глуповатого вида сова регулярно бросает коряво подписанные письма на стол Меды, Беллатрикс чудятся разводы крови в уголках насмешливо изогнувшихся уст всеобщей погибели.

***

Мисс Блэк шагает с Темный Лордом по обложенной переливающимися на Солнце камнями тропе, мисс Блэк неловко оплетает любезно предложенный локоть, и ресницы её трепещут, и взгляд её в смущении — о ведьма! — опущен вниз. — Ты рождена, дабы мужчины могли любить тебя, Белла, — шипит Господин, и он совсем уж не тот, кем был десять лет назад. Лик его с каждым годом искажается все пуще, голос его все выше, взор его все холодней, но только не для неё, только не с ней. Она была помолвлена ещё в пять. У неё с Рудольфусом на днях венчание. Она прогуливается с Лордом Тьмы по вишнёвым садам Руквудов, позабыв о будущем супруге, одержимая редким Его обществом, и днем и ночью грезящая мимолетным поцелуем с Ним. — Белла-Белла, — и алые уста раскрываются в отчаянном призыве, в безмолвной мольбе, — что же мне делать с тобой? Он выше её на голову, быть может, на две — это не имеет значения. Вороны кружатся над головами, тучи сгущаются в небе, страстный девичий шёпот касается бледного мужского лица: — Вы поцелуйте меня, Милорд! Поцелуйте сейчас, а ежели откажите, я более не посмею просить. У Волан-де-Морта губы на вкус — море. У Волан-де-Морта в глазах темно-синее пламя. У Волан-де-Морта голос неожиданно хриплый: — Мотылёк стремится к огню, прекрасно ведая, что обречён растворится в нем, сгореть дотла. — А что же огонь? — Огонь вожделеет невинного мотылька, жаждет коснуться прекрасного, страшась, однако, обжечь глупое создание, страшась обратить того в пепел. За кустами нечто шевелится, слышатся спешные шаги. У Блэк в ушах стучит сердце, Блэк хорошо помнит походку своей безнадёжной сестры. — Беги, Белла, — шипит змий, — беги.

***

— Ты следила! — ярость — это то, что делает её уязвимой, ярость — это то, что заставляет её идти на необдуманные поступки, говорить ненужные слова. А у Андромеды глаза загнанной лани, Андромеда шепчет: — Я никому не скажу, если ты поможешь мне бежать, — человек в отчаянии способен на многое, Беллатрикс прекрасно знала, что угрозы её пусты, что даже узнав родители не смогут помешать. В конце концов, кто они, дабы перечить Лорду Тьмы? Беллатрикс также знала, что любит непутевую Меду, Беллатрикс знала, что та, упустив, быть может, свой единственный шанс вырваться на свободу — не за горами был брак с Рабастаном, — будет страдать, Беллатрикс знала, что нет ничего хуже предательства крови, Беллатрикс знала, что возненавидит женщину, коей в будущем суждено носить плебейскую фамилию Тонкс, возненавидит в будущем, но поможет сейчас. — Сегодня ночью, паршивка… Копна смоляных волос взметнулась, точеная фигура исчезла в лабиринтах дома Блэков.

***

Месяц-красавец желтел над их головами, месяц-красавец — свидетель многих тайн, многих событий, месяц-красавец в глубокой печали возводил тонкие брови, поджимал обветренные уста. У девочки-шатенки по розоватым скулам катились сладкие слёзы, у девчонки-шатенки в глазах — благодарность и счастье, у девочки-шатенки улыбка — свет. А Белла… Белла слушала её тихое: «Я никогда не забуду твоей доброты!», корчила на мраморном лице гримасы презрения. Белла, за пару минут до того, как бархат осеннего пальто растворился в густом тумане, став символом их вековой разлуки, схватила девицу за тонкий локоть прошипев в так похожее на своё собственное лицо: — С этого момента ты не носишь фамилии Блэк и Блэком не являешься. Я ненавижу тебя. Салазар будет свидетелем моих слов, семья Блэк отрекается от тебя, Я проклинаю тебя, Андромеда Тонкс! Так закончилось детство сестёр Блэк, так закончился заливистый смех в яблоневых садах, так закончились дурацкие венки. А через месяц, когда на безымянном пальце ныне миссис Лестрейндж сияло изумрудное кольцо, Темный Лорд с присущей ему бесстрастностью уронил: — Ты поступила верно. Предатель более не может являться частью семьи.

***

Рудольфус не любил Беллатрикс. Беллатрикс не любила Рудольфуса. Он не любил её так, как девочку-шатенку с невероятно-карими глазами в оправе пышных прямых ресниц. Она не любила его так, как мужчину-погибель с глазами-сапфирами, а после — кровавыми омутами. Они понимали друг друга, жались друг к другу в поисках сомнительного тепла, точно брат и сестра. — Я так тоскую по ним, — посиневшими устами, багряными разводами на тонких запястьях, сжатыми кулаками. — По кому, Беллс? У девочки-бабочки в медовых очах всей палитрой озорства переливалось детство, у девочки-бабочки был дерзкий язычок и хитрая улыбка. Гермиона У женщины-весны были ласковые руки, мелодичный голос, у женщины-весны главным принципом была верность, женщина-весна была столь очаровательна в своей покорности, в своей призрачной тоске. Гармония У женщины-огня губы были выкрашены вызывающе-красным, у женщины-огня голос сочился лживостью, она обещала кавалерам: «Пошлю сову этим вечером», пропадая навсегда. Аурелия — По кому, Беллс? — врывается в сознание знакомой голос. Пожирательнице чудится, будто она неумолимо сходит с ума. — По Нарциссе, по Драко, — а в мыслях совсем не они, о них она вспоминает редко, точно как и они, наверняка успевшие её позабыть, стереть из памяти, точно постыдное пятно в белой биографии, в её мыслях: — по солнцеликой Гермионе, луноликой Гармонии, по истлевшей Аурелии… За неприступными стенами Азкабана впервые за долгое время восходит солнце. Из одной средь камер этой ночью совершил побег Сириус Блэк. — Руди-Руди-Рудольфус, Он вернётся! — шептала прекрасная даже спустя годы в заточении женщина.