Ультранасилие

— Если начнут ломиться, прячься в шкаф. Шуичи в подробностях описывал, какая половица в каком тоне скрипит в его полу, без того до мелочей знакомом Кокичи. Пока Шуичи будет в школе, ему предстояло провести взаперти весь день, не выдав присутствия родителям, у которых вместо ушей эхолокаторы. — Они перестали заходить в мою комнату. Я закрою ее на ключ. — А если пожар? Шуичи мягко улыбнулся и отвернул голову от сонного, подмявшего под себя обе подушки Кокичи. Но сразу повернулся в ответ на задорный голос, которым Кокичи, не понимая того, умолял Сайхару остаться. — Слушай, а это пижама? — Это? — удивился Кокичи, оглядывая себя. Ему пришлось выбраться из одеяла, и с каждым неловким движением простынь под его коленями мялась, отчего становилась более живой, теплой, манила вернуться на кровать, обратно. — Это моя обычная одежда. — На непонимающий взгляд он ответил: — Я обычно в школьной хожу, а эта осталась из приюта. «Лучше бы он спал без нее» — подумал Шуичи, отвергая все остальные смыслы. — Тебе надо в душ? — Не-а, — Кокичи откинулся на подушки снова и покрепче закрыл глаза, приготовившись проспать до прихода Шуичи все пребывание на небе солнца, которое уже прозрачными жаркими кулаками ломилось в комнату через приоткрытое окно. Становилось душно, но Кокичи собирался зарыться в одеяло, как если бы его мучил озноб. — Ты не болеешь? Лукавый взгляд и медовый голос, расплавленный под жаром одежды и хлопковых пододеяльников: — Все хорошо, Сайхара. «Я снова для него Сайхара, — подумал Шуичи с едва уловимой для себя досадой. — Я не должен был оставлять его». — Если тебе нужно... — Иди уже, — устало выдохнул Кокичи. Так громко, что их план приблизился к срыву. — Всё. Всё. Пока. — Пока, — ответил Шуичи, — (осталась эта дурацкая недоговоренность! нужно было еще что-нибудь сказать), — и исчез за дверью. Замок повернулся два раза, и Кокичи провалился в бредовый и вязкий сон, как кинулась в нору однажды Алиса. Он абсолютно точно не был болен. Он был изведен до предела и предан, по пошлому выражению, объятиям Морфея — но ему правда казалось, что его обнимают. Еще бы, в этих подушках и одеялах. Кокичи должен был схватиться за что-нибудь. Если так ему удавалось чувствовать, что Сайхара здесь, то он был готов задушить себя наволочкой, которая сохранила запах не изменившей мятному шампуню головы. А шея его пахла лавандовым мылом, что удалось Кокичи особенно прочувствовать этой ночью — прекрасное средство от бессонницы, достойное рекламных средств на баннерах и досках объявлений. Он ведь пытался, что называется, держать себя в руках и держать при себе руки, чтобы те не особо тянулись к Шуичи, но все же положил голову на дремлющее плечо. А потом Шуичи жалуется, что Кокичи лезет обниматься во сне. Неспокойный сон, может, что-то сомнамбулическое. Кокичи уже не удивится, если окажется, что посреди ночи просыпался специально и обхватывал, как обезьянка какая-нибудь, руками и ногами Шуичи и прижимался щекой едва не к его щеке — и выбрал об этом забыть. Но эту ночь он помнил прекрасно. Разве можно было еще сильнее любить Шуичи? Фу, какой бред, конечно, неудачное сочетание слов, галлюцинации от количества одеял и лучей на собственном лбу. Солнце душит. Открыть нараспашку окно и размяться, высунуться и подышать. Это не комната Шуичи. Вещи не изменились. Постеры и плакаты, календари — те же. Пробковая доска скоро не будет пустой. Надо же было предложить такое. Такое — последний выход. Сумел бы убить Кокичи? Без сожалений. Среди книг нашелся последний том манги, которую Шуичи покупал ему в тот вечер, когда им не повезло встретить Рантаро. Явно была несчастливая встреча, бедный выглядел потерянным и зеленым в тон своих волос, хотя до этого звенел всеми сережками, кольцами, голосом. Чудесный — это слово бы ему подошло, если бы не помертвел, когда Шуичи подкрался сзади. Что связывало их? Долго ли они встречались? Был ли Шуичи к нему привязан? Все это Шуичи пытался рассказать, и, пожалуй, ему было можно верить. Господи, как можно сомневаться в человеке, который каждый день таскался к тебе через всё Токио, зная, что в той чертовой школе тебя нет? Сайхара Шуичи и правда был сумасшедшим. Это немного льстило. Еще он был безумно красивым. Безумно и все остальные слова, связанные с потерей ума и рассудка, вообще для Шуичи были прописаны вместо второго имени. Кокичи опять притворялся спящим, посекундно моргая, чтобы застать обнаженную спину, пропадающую под мятой рубашкой — будто ее можно не гладить, если нацепишь поверх пиджак! Хотя не Кокичи было об этом рассуждать. Что вообще за вопросы о пижаме? Какая еще пижама? Это вообще на нее похоже? Пожалуй, да. Кокичи снова вертелся у спрятанного в шкафу зеркала и был уверен, что даже его порванная рубашка лучше той футболки из Китая-Парижа, которыми семья Сайхара регулярно снабжала дом. Он переделал все, что позволяла вроде просторная, но все же пустая комната. Кокичи знал о Шуичи больше, чем могла поведать любая вещь, пусть даже спрятанная где-нибудь под матрасом. Кокичи проверил там на всякий случай. Ничего не нашлось. Ну и здорово. До вечера он выбрал смотреть в окно, чтоб остудить голову. Район он теперь мог назвать родным и не подмечал уже ничего интересного и нового. Ничего, кроме солнца на западе и прыгучей фигурки около Сайхары Шуичи. Девочка. Хвост торчком вверх против физики, будто фиксированный гелем. Тем, каким пользуется хулиганье в сараши, чтобы их дрелевидные прически застывали в воздухе. Но эта не такая, не задира — слишком веселая. Не высокая, но Кокичи ниже. Отмечена красным: красная куртка, красная повязка вокруг колена, выставленного вперед от бодрой походки. Май — месяц теплый, но ее шорты больше бы подошли на пляж по погодным соображениям. Пропали на повороте. Туда, где дверь дома. Пока были на виду, Кокичи заметил все жалкие попытки Шуичи отобрать у девчонки коробки, наставленные друг на друга невысокой широкой башенкой. Такие он уже видел, что самое странное: прямо здесь, у Сайхары дома. В гостиной. Наполнены были, несомненно, пончиками. Эта та самая, за которую борется «Пик Надежды»? Слишком беззаботная. В ней все слишком, чтобы волноваться о чем-нибудь. То есть не о чем, получается. Когда этот Шуичи уже поднимется. Когда наконец поднялся, первое, что сделал — снял кепку. В руках — известное. — Пончики? Шуичи мог удивиться: «Откуда ты знаешь?». Шуичи мог отнести кепку вниз. Шуичи мог спросить, не зашли ли родители. Шуичи мог рассказать, как устал за день и как мечтает стянуть пиджак, неуместно темный для мая. Но первое, что сделал Шуичи — сказал: — Недостаток активности, говорит. Асахина. Тупица. Щупает мои руки. Постоянно. Слишком тощие. Жалуется: недостаток активности. У нее, у меня. Заняла все корты. Площадки. Поля. Кольца. Дорожки для кроссовок. Записалась на бег и бейсбол, на теннис, на все игры с мячом, плавает. Причем тут я? В очередной раз подачки, типа, набирай мускулатуру. Это один жир. Пережаренные в масле. Ненавижу выпечку. Такую. Всех ненавижу. Недостаток активности. Еще штанги таскает, гантели, забрала коробки. Говорит, у нее недостаток активности, ей нужна нагрузка, какая-нибудь гантеля, ручная гантелька, коробка, несколько. Заставила идти с ней домой. С ней ко мне домой, заставила идти вместе с ней. Короче. Дошла. Пришли. Входим. Ставит коробки. Асахина нормальная. Бывает чокнутой. Носит шорты зимой. Плевать. Симпатичная. Да? Они тоже сказали так. Они там были. Вдвоем. Просто. И сразу. Счастливы ее видеть. Впервые. Но рады. Лица перекошенные от счастья. Искреннего. Они такие. А вас как зовут. На вы с ней. Как с остальными были? Ненавидят моих друзей. Меня. Они испугались. Они боялись тебя. Им было плохо. Я для них — гомик. Ну, пидор. Гей. Прочее. От Рантаро. Из дома хотели выгнать. Выгнали бы. Я для них — гомик, ну, пидор, гей короче и прочее. Пошло от Рантаро, узнали о нем и из дома хотели выгнать. Выгнали бы. Они испугались, когда увидели тебя, подумали, опять то, опять се, хотя после Рантаро ни единого человека в этом блядском доме, ни одного из того, с кем я продолжал и когда-то здоровался, потому что их вечные психи, истерики, потому что я такой, потому что то, потому что это, а теперь Асахина случайно, ее Аой зовут, кстати, появилась, так они, подобно больным, ну, психически, решили, что вот она — спасительница человечества, продолжатель рода, приняли ее за мою подружку, девушку то есть, почему они так решили? Мечтаю узнать. Нет. Не хочу. Она не поняла. Она спортсменка. Ей все мозги хлоркой вымыло. Слава богу, не поняла. Они тоже не поняли, иначе бы не решили. Они мне подмигнули. Меня стошнило. Почти. Они, как пораженные психической травмой, решили, что я завел себе девушку, потому что она дошла до моего дома. Теперь будут меня любить. Они мне подмигнули оба. Одновременно. — Мне что-то сделать? Бросив коробку на стол с безразличием, от которого в ней все перевернулось, Шуичи упал на кровать, рядом, оставил взгляду потолок, а руке — спину Кокичи, по которой его похлопал, будто это помогало ему успокоиться. — Не надо. Кокичи было неудобно разглядывать его через плечо, но так лучше, чем если никак. Они теперь встретились. До лица Шуичи — вытянутая рука. Свои Кокичи сцепил впереди в робкий большой кулак. — Тебе нормально было? — Да. Эта ладонь. Эта мягкая, ловкая ладонь, которая тянет за плечо к себе, на кровать, лечь рядом. И укладывает. И поворачивает к себе голову. Размеренный шорох одежды, простыни. Шуичи касается щеки Кокичи. — Я устал. — Ладно. — Кокичи встал. Он решил, что он встал и решил вырваться, но запястье застыло в этой мягкой, ловкой руке. Как он и хотел. — Кокичи, не уходи. — Ладно. — Да что ты заладил? Ведь это так сложно — выдерживать взгляд, когда все под углом: вся комната, стены, все на стенах. Все, кроме чужого лица, которое также видит все под углом, как и ты, но кроме тебя. И ни один не моргнет. Лицо Шуичи такое взрослое — ну, сейчас. Оно не бледное, если бледное — не болезненно. Живое и светлое, хорошее, прекрасное, такое, что больно. — Ты чего так смотришь? — Это ты начал. — Я хорошо к тебе отношусь. Кто-то из них рассмеялся. Звонко, перебив все лампы — солнце исчезло, почти темно. — Зачем ты мне об этом говоришь? — «Зачем ты говоришь мне именно это? Скажи мне другое. То, что мне нужно». Кто-то из них включил свет.

***

Утро наступило до будильника: тогда, когда Шуичи пытался отпихнуть Кокичи, опять за ночь повисшего на нем. В смысле пытался заставить себя это сделать, ведь сам Кокичи не будет рад, когда проснется. Наверное. С ним уже ничего непонятно, как и с самим собой. — Ты не спишь. Он гладил Кокичи по голове, не размыкая глаз. Кто знал, что ждет его, если он их откроет? Суровый взгляд? Испуганный? Пока Кокичи дышал ему в шею, все было хорошо. Быть может, Шуичи предпочел бы дыханию невесомый шепот с губ и даже мокрый язык, но ему и так все нравилось. Рукой от плеча, обласканного чужой головой, Шуичи сумел обнять Кокичи и прижать ближе. На ночь он закрыл дверь. — Ты идешь в школу? — Если совру, что болен, они будут сюда заходить. Солнце хотело вертеться: раскидывало лучи и заставляло щуриться через без того сомкнутые веки. Комната медленно белела, избавляясь от рассветного розового. — У меня будет просьба. Через пару часов, оказываясь вновь запертым, Кокичи сидел над книгой — по своему желанию; в джинсах и полосатой футболке — по желанию Шуичи. У того, кажется, в дом был встроен невидимый магазин одежды, где всегда находилось что-то под скромные (очень) размеры Кокичи. С интересом он оглядывал дорогую надпись на носках и возвращался к страницам. Лучший способ начать читать — оказаться в изоляции от мира. Так странно, что Кокичи пришел к нему сам. Сделал все, чтоб остаться. И это после громких речей: «Я тебя похитил! Я тебя похитил!». Ага, как же. Кокичи смог победить. Победит не раз. Если принять происходящие за игру, то жить становится легче. Но Кокичи и так не страдал. Завтрак ранним утром, пока темно в родительской спальне, на ненаступивший обед — пончики. Эта Асахина не промах; имеет свои преимущества. Было приятно возиться с книгой, но блокнот рядом не менее важен. Кокичи не переставал думать о плане, который с каждой минутой, проведенной в одиночестве, обрастал кровавыми подробностями. Все они касались будущего: эффекта, аффекта, других человеческих чувств. Но техническая часть страдала. Первый ход — самый важный. Первая жертва должна быть особенной. Популярной, известной среди подростков. Чего они прицепились к этим подросткам вообще? Точно, из-за ведо́мости. Нельзя отступать от цели. Первая жертва должна быть кумиром, образцом подражания. Но, черт возьми, Кокичи ничего не знал о подростковых увлечениях, занятиях и фантазиях. Что им вообще интересно помимо корейских дорам? Может, музыка? Нет, там тоже одни корейцы. А они в Японии, Токио. Точно: Япония, Токио; хотя бы одна звезда-то найдется. Но Кокичи не знал, куда двигаться. Зато избавился от пончиков и оставил от страницы две книги непомятыми (непрочтенными), когда Шуичи ворвался в комнату. С отлетевшей в стену дверью и грохотом, который всегда сопровождал их встречи. — Дом пуст, — выдал он, задыхаясь. Уже на лестнице он узнал, что родители Шуичи решили проявить благородство, предоставив ему время для себя и, возможно, кого-то еще. — «Позвать кого-нибудь захочешь». — Для девушки типа? — Ага. — Вернутся? — Вечером. В девять. Боже, храни Асахину! Шуичи держался у ручки дивана, пока Кокичи не замечал его: еще бы, этот рис из навороченной рисоварки был намного вкуснее, чем странные взгляды Сайхары. За ужином он выдал Шуичи свой план и принялся ждать, откинувшись на диван, будто работал весь день. — Ты сесть не хочешь? — Кто-то популярный? — Шуичи тер подбородок, что, как уже знал Кокичи, было действием нервным. — Не знаю, что предложить. — Господи, Шуичи! У тебя есть приятели, ты ходишь в школу. Я видел у тебя постеры групп, и книги, и телефон. Что ты несешь вообще? У тебя даже телевизор есть! Сказав это, Кокичи демонстративно схватил пульт и нажал на яркую кнопку, самую крупную и выделенную красным для особо тупых. Кто-то выкрутил на максимум громкость: кажется, мамаша Шуичи смотрела новостные каналы для молодежи. Это объясняло молодую ведущую, розовый экран и сердечки на фоне. И все те кучи блестяшек. Из телевизора донеслось: «Известная айдол-певица Майзоно Саяка была замечена в отношениях!!! Этим утром в сети были найдены фотографии известной токийской певицы Майзоно Саяки, имеющей множество поклонников и фанатов даже за пределами Японии!!! На них молодая звезда была замечена с молодым человеком!!! На некоторых снимках они держались за руки, как настоящая пара!!! А на некоторых... он позволял себе обнимать ее за талию!!! Фанаты быстро распознали за рыжим атлетичным парнем Кувата Леона, известного бейсболиста!!! Подходящая пассия для такой уникальной девушки??? Мнения поклонников разделились!!! ФАНАТКА 1: Я так счастлива, что Саяка нашла свою любовь!!! Айдолам не разрешают заводить отношения, но она этого заслужила!!! Круче Саяки никого нет!!! Саяка, мы любим тебя и поддержим!!! ФАНАТ 2: Ты очень долгое время врала, что у тебя никого нет. Ты скрупулезно скрывала свои отношения. Не ври: ты боялась того, что люди будут в них лезть. Ты могла просто ничего не говорить о нем, но ты именно врала, что его нет, убирала его из всех своих историй и намеренно обманывала тех, кто любил тебя, потому что думал, будто ты невинная и одинокая. А ты в это время... ФАНАТ 3: Господи, она же еще школьница!!! Разве можно оставлять ее наедине с другими людьми??? ФАНАТ 4: Все правильно. Эти айдол-группы — рассадники содомии. Саяка не может быть опорочена грязными связями, искусственно созданными агентствами, растящими одинаковых девочек-лесбиянок в инкубаторах. Саяка не такая. Мы будем молиться за нашу звездочку, нашего прекрасного ангелочка. Мнения фанатов разделились!!! Повлияет ли это на репутацию Саяки и ее группы??? Следите за новостями!!!» Шуичи убавил звук и закатил глаза: — Кому это вообще может быть интересно? Ему повезло, что в этот момент он не видел лицо Кокичи. То самое, перекошенное одержимым безумием. Готовое на самые страшные вещи.