Двойное несчастье

И вся эта хуйня начинается сначала. Рыжего будто засасывает в какое-то извращенное дежа вю. — Все-таки работаешь в Рождество? — Господи. Иди нахуй с этим вопросом. Он со стуком ставит полупустую жестянку на бетонный пол мастерской и откатывается на лежаке в сторону, игнорируя протянутую руку мажора. Рывком встает, подворачивая испачканную темной жижей майку. Пизда ей. Можно просто выбрасывать сразу. И куртку Жоу он все-таки засрал. Что за день, блять. Хуйней начался — и этим все сказано. Рыжий старательно рассматривает мутные потеки на шмотках. И совсем не смотрит в ту сторону. — Куртку чужую из-за тебя испачкал. Ебаный ты мудак. — Ты не должен носить чужие вещи. — Вот тебя я только забыл, блять, спросить, че мне делать. Рыжий неловко вылезает из куртки Жоу, стоя спиной к мажору. Придерживает одной рукой подвернутую майку, пока масляное пятно не расползлось по ней еще сильнее и не сползло на штаны. Бросает куртку на стоящую неподалеку невысокую скамейку. Направляется в узкий коридор, ведущий в кухню. Он не оборачивается, но уверен: Хэ Тянь идет вслед за ним. Не то чувствует, не то просто знает. И не ошибается: стягивая в кухне перчатки с обеих испачканных по локоть рук, он ощущает спиной тепло чужого тела. — Съеби, — грубо бросает Рыжий, глядя на измазанные мутным маслом штаны. И нахуя он только майку подворачивал. Можно подумать, тонкая ткань удержит на себе пару литров теплого масла просто потому, что Рыжему штанов своих жалко. Майка эта, думает Рыжий зло, почти как пасть его. Бесполезная, блять. Он бросает грязные резиновые перчатки в мойку и хватает мыло, судорожно пытаясь открутить кран грязным локтем. — Давай я помогу тебе, — мягко раздается сзади, и он видит и чувствует, как откуда-то из-за спины выползает аккуратная чистая рука мажора. И пока она не коснулась уже испачканного маслом крана, Рыжий бьет по нему локтем с еще большей яростью, и кран наконец поддается, окатывая грязно-белую майку холодными каплями воды. Рука в белом гольфе тут же исчезает, и ощущение тепла за спиной становится чуть менее явным. Вот и заебись. Пусть просто уебывает подальше от Рыжего со своей помощью. Со своим белым гольфом. Со своим всем. Хэ Тянь не знает, как ему себя вести. Рыжий чувствует это так же хорошо, как и густое жирное пятно, медленно сползающее с боков к бедрам. Да и шел бы ебучий мажор нахуй с этим незнанием. Будто сам Рыжий каждый день оказывается в подобных ситуациях. Будто это он должен сейчас рассказать богатому уебку, что нужно говорить тому, с кем ты хотел переспать и ненароком продинамил. Упс, блять? Неловко получилось? Как-то так? И это сраный кретин еще не знает, что Рыжий пизданул совсем недавно. Или — внутри все резко холодеет — знает? Эта мысль заставляет бросить настороженный взгляд в лицо мажора. Всего один. Но и он оказывается для Рыжего неподъемным. Лишним. Потому что он тут же видит на щеке смазливого мудака отпечаток от подложенной под голову руки. Замечает, что губы у него еще какие-то сонные: сомкнуты они так же, как и час назад, когда этот урод крепко спал. А в глазах у него обитает какая-то неведомая хуйня. Если бы Рыжий не знал, что он смотрит на Хэ Тяня, то сказал бы, что в этом взгляде вина плещется. И все эти мелочи — тяжелые, ненужные, нужные— обрушивают на Рыжего шокирующее осознание: не просто так он спизданул Чино то дерьмо. Ебучий боже, не просто так. Внутри разверзается адская пропасть, полная ужаса, отчаяния, боли и огня. Рыжий остервенело пытается стереть с рук машинное масло, умоляя неизвестно кого: пожалуйста, пусть оно исчезнет, будто это оно было всему виной. Будто если густая мутная жижа отстанет от его кожи, он избавится от того, что пробралось под ребра и истребило там все, кроме того, что связано с мажором. Рыжий ощущает, как это “не просто так” селит в нем дикий, животный страх. Он трет друг о друга дрожащие ладони, ощущая, как легкие с трудом пережевывают воздух, и думает: сука, я ненавижу тебя за то, что ты вынуждаешь меня чувствовать. И мажор нихуя не облегчает ситуацию. Он обходит раковину сбоку и опирается руками о ее влажный край. Подается немного вперед. — Кажется, я вчера уснул до твоего возвращения. Ебать тебя в душу, ты реально хочешь об этом поговорить? — Ну надо же, какой ты наблюдательный. Это тебя в Гарварде твоем обучили искусству дедукции? Рыжий не может сдержать этот яд, сочащийся с самого дна испуганного сердца. Он и рад бы его сдержать, но ебучий богатенький мальчик даже не представляет себе, каково это — быть нищим человеком без будущего, влюбленным в заокеанскую икону привлекательности. Хэ Тянь игнорирует его выпад. Говорит мягко: — Это из-за джетлага. Я не хотел. — А я, блять, прикинь, как раз хотел. Это вырывается из бесполезной пасти само собой, честно, грубо и злобно. И от того, как остро звучит эта фраза, морщится и сам Рыжий, и — он уверен — мажор тоже. Но он на мажора не смотрит. И смотреть не собирается. — Малыш Мо. Прости. — Ой, блять, давай только без этой хуйни. — Рыжий кривит ебало с таким отвращением, будто не масло с рук оттирает, а чье-то дерьмо. — В жопу себе засунь свое прости. — Ты обиделся из-за того, что я уснул? Слава всем богам, что этот мудень не знает, почему Рыжего так трясет на самом деле. Рыжий сжимает ладони в несокрушимый мыльный замок, скрипит зубами и старается сдержать странную горячую волну, подкатывающую к кадыку. — Я тебе телка, что ли, обижаться? — Рыжий. — Горячая ладонь хватает его за обнаженное плечо. — Я не думал, что усну. Я кофе выпил, и он был крепким. Я просто прилег, чтобы дождаться тебя. Извини. Рыжий с силой вырывает голую кожу из плена жесткой ладони. Это искреннее “извини” почему-то заставляет его чувствовать себя грязно, низко и подло, будто это именно он был здесь виноватым. Но он ведь не был. Он вспоминает, как переламывал себя, убеждая поддаться этим сладким глазам, и поперек горла встает липкий ком. Просто съеби. Тебе ведь уже пора. Так для всех будет лучше. — Мо Гуань Шань. Рыжий вздрагивает, как от удара в зубы. Он и не вспомнит сейчас, когда мажор в последний раз звал его по имени. — Какого хуя тебе от меня надо? — Он резко срывает с крючка затасканную общую тряпку для рук, грубо вытирает ладони. Масло так и не сошло с кожи. Если честно, он на это и не рассчитывал. Да и хуй с ним. — Я правда хотел тебя. — Хэ Тянь наклоняется, пытаясь поймать взгляд Рыжего. А у того почему-то начинают дрожать губы. — Я и сейчас хочу. Я просто устал вчера очень, малыш. — В жопу себе своего малыша засунь, — трясущимся от ярости голосом выплевывает Рыжий, шагая спиной вперед к холодильнику. Упирается голыми плечами в его прохладную дверцу. — Мне вот сейчас хочется, чтобы ты съебал. Че делать с этим будем? Серые глаза смотрят на него пронзительно. Даже печально. — Рыжик. — Хуижик. — Спасибо, что он хотя бы не подходит вплотную. Так уже легче. — Тебе на встречу с братцем пора. Собирайся, а то опоздаешь. — Ты что, рылся в моем мобильном? — пытается улыбнуться Хэ Тянь. Белый гольф обтягивает дрожащую грудную клетку. Не-не-не. Не прокатят твои альфа-приколы. Только не сегодня. Наверное, богатей тоже это чувствует, потому что даже не пытается схватить Рыжего за подбородок, воспламенить взглядом или еще какую-нибудь свою хуйню сделать. — Делать мне больше нехуй. Случайно увидел, когда расплачивался в твоем сраном местечке. — Не начинай даже, мажор. Уебывай. Умоляю. — Давай, пиздуй. Проебешь то, что готово у Чэна. — Эй. — Хэ Тянь поступает к нему ближе. Наклоняется, все еще пытаясь поймать затравленный взгляд Рыжего. — Я не хочу уходить вот так. — А как ты хочешь уходить? — с яростью вскидывается Рыжий. — Как? Ковер тебе красный постелить, ебаная ты звезда? Так оглянись, где ты, нахуй, находишься. Осознаешь вообще? Спать тебе тут не противно было? — Нет, — жестко, но тоскливо отвечает мажор, разглядывая потеки масла на майке Рыжего. — Я давно хотел поспать с тобой. — Справился? — ядовито бросает Рыжий, подпирая лопатками холодную белую дверцу. — Провел каждую секунду этой ночи с пользой. Сон же охуеть как полезен для организма. Особенно для студенческого. Он знает, что перегибает. Знает, что несет полный бред, выдающий его с головой. Но ведь он нихуя не железный. Железобетонный — но не железный. — Рыжий. Позволь мне все исправить. Он приближается сильнее, наклоняется к нему осторожно, почти нежно. Рыжему еще никогда не приходилось видеть у мажора таких отчаянных глаз. Эти глаза царапают горло, вспарывают межреберные мышцы, все сразу, насквозь, не позволяя вдохнуть, обжигают, леденят, молят: пожалуйста. Позволь. Пожалуйста. И Рыжий поддается этой просящей интонации, как будто она хватает его за челюсть, насаживая горлом на крюк. Смотрит прямо в жгучие глаза, чувствуя, как там, за сердцем, крошится на кристаллы холодная боль, и резко подается вверх навстречу губам Хэ Тяня. Врезается в них отчаянно, грубо и грязно, будто ему и в самом деле приходится целовать какую-то шлюху. Жмурится, как от боли, проникает напряженным языком внутрь горячего рта мажора, кусает со злостью его теплые губы, словно это они сказали сегодня те необъятные слова. Словно это они виноваты во всем. Но ведь они и правда виноваты. Если бы не они, жить бы Рыжему спокойно, без дебильных признаний и всепоглощающего страха провалиться в них по самую рыжую макушку. Если бы не эти губы, которые умеют растягиваться во вспарывающую брюхо улыбку, Рыжий и не знал бы, каково это — дрожать от одной мысли о прикосновении к ним. Рыжий не должен был бы день за днём выгрызать из себя потребность касаться их. Не должен был бы видеть этот поцелуй во снах. Помнить, где эти губы его касались. А он, блять, помнил. До миллиметра. Вот почему он борется с этими губами, жмурясь, как от яда или раскаленного железа. Вот почему этот поцелуй получается металлическим, с привкусом машинного масла. Рыжий не чувствует почти ничего, кроме этого привкуса да еще липкой тоски в горле: его собственные губы онемели, перестали ему подчиняться, задрожали, как у побитого пса. Рыжий тянется к мажору только ртом, а сам мажор застывает, как гранитное изваяние. Вот так все и должно было случиться. На расстоянии вытянутых рук. Чтобы нищееб не привыкал, а богатей не измазывался. Богатенький мальчик уже не тянется к Рыжему в ответ, не пытается прижаться к дрожащему грязному телу, не сгребает трясущиеся руки за спиной. Рыжий знает, почему: мажор не хочет запачкать машинным маслом свой дорогущий белоснежный гольф. Понимание этого добивает и без того сбитое дыхание, обжигает глаза, выворачивает наизнанку поджатую диафрагму. Шмотка мажору важнее поцелуев Рыжего. Нахуя он только потянулся к этим ебучим губам. Поддался жажде. Кретин безвольный. Какого хуя он вообще впустил этого самовлюбленного мудака в эту мастерскую. В эту проебанную на самом старте жизнь. Пора с этим заканчивать. Да и начинать не надо было. Рыжий обрывает поцелуй сам — просто отшатывается через силу от рта мажора назад, снова упираясь с размаху полуголыми лопатками в холодную белую дверцу, и мажор чуть не падает, разом потеряв опору. Надо же, оказывается, он все-таки потянулся к Рыжему навстречу. Но гольф все-таки пачкать не стал. Ну и невелика потеря. — Ты уж прости, мажор, что без сливок. В моем местечке только машинное масло подают. Остальное у кого-нибудь другого выпросишь. С кем не поспать захочется. И он узнает наконец, что случается в момент, когда богатей не успевает подготовить очередную дебильную фразу, подытоживающую незапланированный катарсис. Хэ Тянь будто разом становится младше. Черные глаза смотрят как-то слишком открыто, по-детски испуганно и потерянно. Мечутся остро по лицу Рыжего, цепляют взглядом губы. Мажор не успел снова стать мажором, и стоящий перед Рыжим почти незнакомый человек изламывает брови, как от удара в самое больное место. И человек этот обнажен больше, чем если бы с него сняли всю одежду разом. А вот Рыжий наоборот чувствует себя охуеть каким взрослым. Ну, знаете, вся эта параша с превозмоганием самого себя. Дети так не умеют. Тем более богатенькие, те, которым всю жизнь подавали на блюдечке любую хуйню, в которую они ткнут своим золотым пальцем. Рыжий не может избавиться от чувства, что он тоже стоит сейчас на блюдечке. Как грязная, трясущаяся, злая игрушка. Пачкает золотые вензеля на тонком фарфоре мутным машинным маслом. У богатея таких игрушек хуева туча, должно быть. Ну а у Рыжего вот не так чтобы дохуя богатеев. Ни одного, блять. Потому что этот тоже не ему принадлежит. Он резким движением вытирает рот о плечо. Отлипает от холодильника, обходит стоящего рядом мажора, стараясь не замечать, что белый гольф тоже трясется весь. Бросает дрожащими губами презрительно-грубо: — У тебя все? Мне работать надо. Хэ Тянь не издает ни звука. И не шевелится даже. Так и стоит у холодильника. Только голову опускает немного, и от этого сдержанного жеста за грудиной у Рыжего что-то воет, истово, надрывно, оглушительно. Он прячет трясущиеся руки за спину, упираясь кулаками в холодный металл раковины, и ждет еще секунду. Но мажор по-прежнему молчит. И кто тут теперь малыш? — Если все, давай, удачной встречи с братцем. Шмотки свои только не оставляй в этот раз. Я их выброшу нахуй, если оставишь. Хэ Тянь медленно оборачивается, смотрит затравленно-мертво, и в его лице больше не осталось ничего детского. Теперь Рыжему снова кажется, что перед ним стоит старший брат мажора. Те же неживые глаза, то же высеченное из камня лицо, не знающее эмоций. Ебучая статуя. Дорогой мрамор в убогой бетонной коробке. — Малыш М… — Я пошел, — перебивает Рыжий, отталкиваясь от раковины всем телом. — Выйдешь через подсобку. Я ее сейчас открою. — Да постой ты. Рыжий. Это прилетает в спину, но он никак не реагирует на это. Просто проходит в гараж через узкий коридор, с размаху уебав дверь рабочего выхода плечом, и думает: не иди за мной. Не иди. Я разобью тебе ебало, если пойдешь. Но мажор не идет. Рыжий достает из уже влажного кармана испачканную связку ключей, подходит на негнущихся ногах к двери в подсобку, пытается попасть трясущимися руками в замочную скважину. Получается не сразу, но в итоге все же получается. Все правильно. Все, нахуй, правильно. Так оно обычно и бывает. Вот и все. Дверь медленно приоткрывается: значит, мажор все же открыл замок изнутри, пытаясь выйти. Рыжий отходит от двери, сует скользкие ключи в грязный карман и как-то истерично хмыкает, глядя на залитый маслом лежак с колесиками. Втыкает на него с минуту, сдерживая судорожные вдохи. Думает: да успокойся ты. Нихуя страшного не произошло. Так вот концы и обрубают. Резко. Так и надо, потому что если тянуть, получится еще больнее. А масло надо убрать. И работу закончить. И все будет как раньше. Дрожь в теле нарастает, и Рыжему доходит, что трясется он не от эмоций, а просто потому, что замерз. Остывшее масло мерзко холодит тело, даже зубы стучать начинают. Он хватает со скамейки грязную куртку Жоу и снова натягивает ее. Он ведь и так уже ее пересрал. Пятном больше, пятном меньше. Какая уже разница. Прямо как с его жизнью. Дышит, как Чино его учил: четыре такта на вдох, четыре такта задержки, еще четыре — на выдох. Думает: как же тебя тут сейчас не хватает, ебаный ты детектив. Помог бы еще раз справиться с паникой. У тебя же это так хорошо получилось в прошлый раз. Он думает даже, не позвонить ли владельцу сервиса. И громко смеется вслух, представляя, как Чино поднимает трубку, а оттуда раздается трясущееся: слушай, такое дело — никакой я не сексуал, но мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас. Приезжай уже быстрее за своими документами. Пожалуйста. Я тут масло разлил. Всего лишь масло, прикинь. А ощущения от этого, как от самого лютого “нет”-заказа. Но Чино пока что не в городе. А Рыжий пока не один. Да и хуй знает, приехал ли бы Чино теперь. После того, что Рыжий ему утром пизданул. Он хватает со стеллажа ветошь, дыша все так же размеренно, бросает один кусок прямо на масляное пятно. Смотрит, как густая жидкость пропитывает ткань. Подгребает расплывающееся масло голыми руками, выжимает тряпку над стоящим рядом полупустым контейнером с остатками слитого мутняка. Повторяет то же самое, сидя на корточках перед тачкой, до тех пор, пока лежак не остается просто скользким. Потом подрывается резко, хватает еще один чистый кусок ветоши и щедро смачивает ткань бензином. По гаражу разливается острый технический запах, перебивающий металлический привкус масла на языке. Рыжий думает, рывками протирая лежак: интересно, можно обдолбаться парами бензина? Если да, нихуевый приход его ждет, потому что с этим дыханием на четыре такта он уже наглотался резкого запаха на полжизни вперед. Он все еще протирает лежак бензином, когда слышит сзади шаги. Надо же. Ниндзя топает в этот раз специально, чтобы Рыжий больше ничего на себя не вывалил? Поздновато ты спохватился, урод. Рыжий трет лежак еще яростнее. Металлическая поверхность под смоченной бензином тряпкой уже начинает скрипеть, но он все равно не останавливается, надраивая гладкие бока и колеса. — Я позвоню тебе, когда освобожусь. Хэ Тянь стоит совсем рядом, но не касается Рыжего и пальцем. Знает, наверное, что нельзя. — Удачи. Трубку я брать все равно не буду. Мажор молчит. Позвякивает ключами. До Рыжего этот звук доносится приглушенно, будто связку в кармане сжимают. Потом богатей говорит отстраненно: — С Рождеством, Рыжий. — Ой, да пиздуй ты уже, — выплевывает Рыжий сквозь сжатые зубы, все так же натирая на кортах лежак бензином. Почти просит. Совсем как вчера ночью. И на эту просьбу Хэ Тянь реагирует так же, как отреагировал на вчерашнюю: он соглашается. Поворачивается на пятках, и уже уходя, почти невесомо касается горячей дрожащей ладонью макушки Рыжего. Проводит мягко — и тут же убирает руку. Рыжий не успевает даже дернуться в сторону. Вслушиваясь в удаляющиеся за его спиной шаги, Рыжий прекращает натирать лежак, медленно прикрывает глаза и думает: в следующий раз он, блять, возьмет трубку прямо в постели. А потом усмехается, так и не открывая глаз. Думает: а, точно. Никакого следующего раза уже не будет. И тут миру Рыжего впору бы рухнуть уже в третий раз за это ебучее утро. Но рушиться осталось нечему. В его мире остался только пустой гараж с запахом бензина и машинного масла. Он сам, грязный, замерзший и трясущийся. Нераспечатанный рождественский подарок мажора и пачка крепких сигарет Шуан Кси. И нет ни в чем из этого счастья. Ни двойного, ни одинарного.