Дети Франции

      Несмотря на то, что Моно любил улицы и не выносил замкнутые пространства, всё же укрытие от разбушевавшейся погоды у него имелось: хоть оно было очень старым, готовое вот-вот развалиться в жалкие обломки, оно до сих пор служило для гамена надёжным домом. В юго-западном углу площади Бастилии находилась огромная статуя слона, выстроенная из досок и облупленного временем прочного камня, с башней на спине. Никто из жителей Парижа не знал, для чего строился этот слон, в чём его предназначение и кому он посвящается; сами они не глядели даже в сторону данной бессмысленной постройки, а вот иностранцы, порабощённые любопытством, приходили на площадь полюбоваться странным памятником, гадая различные теории в поисках какого-то скрытого смысла.       Сам слон постепенно разваливался: куски штукатурки одна за одной отваливались от массивных боков, оставляя следы, похожие на давние шрамы; башня на спине полностью почернела от влияния погодных стихий, хотя когда-то она была выкрашена в зелёный цвет. Днём слон невзрачен, беден и покалечен временем, ни у кого он не вызывает чувства восхищения и восторга, какое обычно возникает при виде того же собора Богоматери или какой другой достопримечательности в Париже. Но зато ночью его острые на вид бивни, голова с выпуклым широким лбом, толстые прочные ноги, похожие на четыре низкие колоны, и башня грозно чернели на фоне звёздного неба, показывали своё величие, создавая довольно пугающий чёрный мираж, который как будто возвышается над всем городом и напугает любого ночного прохожего или бродягу.       Моно слон ничуть не пугал. Он нашёл этот памятник примерно через неделю после того, как покинул свой родной собор. Тогда в ту ночь как назло пошёл сильный дождь и улицей овладел невыносимой холод, а Моно крышей над головой так и не обзавёлся. Несколько часов он бродил по улицам, искал хотя бы небольшой выступающий козырёк над дверьми магазина или заброшенный трактир, но двери повсюду были закрыты, и люди гнали “грязного оборванца” прочь от своих жилищ. Так он пробродил по площадям и мостовым, продрогший всем телом и мокрый до нитки: ног он не чувствовал, руки посинели, в носу скопилась слизь, одежда липла к телу и как будто приросла, заставляя Моно постепенно загибаться от холода и упасть где-нибудь в переулке верно умирать.       Однако холод не смог его сломить: он упрямо доковылял до Бастилии, закрывая голову рукой, где и увидел того самого спасительного слона. Какого же было счастье, когда статуя оказалась внутри полой, без пока единой пробоины и веяло уютным теплом. Не было чувства скованности, так как Моно мог ощущать запах сырого камня с примесью влажной древесины, прямо как на улицах Парижа.       Сейчас, когда Моно нёс обмякшую девочку на руках к площади, у него возникло дежавю: чёрные тучи над головой, полностью закрывающие звёзды и не позволяющие им пробиться; кругом выкалывающая глаза темень, сплошная стена дождя, полностью промокшая рубашка, завывающий в ушах ветер – всё это навевало воспоминания о той мутной ночи, когда он в одном сюртуке без пальто метался по Парижу полностью беззащитный, щуплый, оголодавший. Но теперь Моно был готов к таким суровым испытаниям судьбы, встречал их с нахальной улыбкой и смеялся им в лицо, показывая, что он больше не тот хрупкий нежный мальчишка, которого можно сломить. Тем более на его руках сейчас холодная и голодная девочка, укутанная в пальто, словно младенец (Моно даже надел на её голову свой мешок, чтобы ледяные капли не разбивались об бледное девичье лицо), и Моно понимал, что эта маленькая жизнь в данный момент зависит от него – именно он держит сейчас тот самый волосок, за другой конец которого зацепилась смерть, готовая в любую секунду вынуть невинную душу из ослабшего тела. Он прижимал её к себе, отдавая своё тепло и с облегчением чувствуя малейшие удары сердца, свидетельствующие о том, что девочка жива, потусторонний мир её ещё не забрал, но терять времени ни в коем случае нельзя.       Вскоре из тьмы и навеса дождя показались каменные бивни, вслед за ними вышла слоновья голова, а потом и передние шероховатые ноги. Слон грозно возвышался над Моно, каменные, почти что стёртые маленькие глазки словно пронзительно смотрели на маленькую продрогшую фигуру, что из последних сил несла тело в истлевшем пальто. В тёмном небе резко сверкнула молния, на секунду осветив памятник, и тьма вновь поглотила его в свои объятия, издав где-то рядом с лесом отдалённый раскат грома. Моно почти что выбился из сил: хоть девчонка была лёгкая, из-за долгого пути она становилась тяжелее наковальни, но хриплое сопение девочки, вызывающее скребущее чувство некого героизма, заставляло его идти, буквально тянуло его цепями за утомлённые ноги.       Моно прошлёпал под брюхо слона, положил девочку на слегка мокрую траву, чтобы взять хлипкую немного расшатанную лестницу, спрятанную в зарослях рядом с канавой, которую после поставил к квадратному отверстию в круглом обшарпанном животе. Проделав все отработанные за все года махинации, гамен рукой встряхнул лохматые волосы от дождевых капель, поднял девчонку снова на руки и аккуратно закинул себе на плечо. Лестница угрожающе шаталась под каждым шагом, ступени скрипели и прогибались, готовые вот-вот проломиться, но Моно ловко лавировал на них, крепко держась одной рукой за лестницу и сжимая “свёрток” в другой, дабы он не выскользнул из его хватки. Со стороны может казаться, что подобные трюки выполнить просто невозможно, но Моно был как будто выплавлен из самого прочного металла благодаря воспитанию бродячей жизни. Гамен, выращенный улицами, мог не то что перенести по непрочной лестнице лишний груз, но и свернуть горы на своём пути.       Преодолев лестницу и задев макушкой деревянную дверь, Моно внимательно осмотрел заливающую дождём округу, словно хищник с пойманной добычей по дороге в логово, и толкнул дверь. Его встретила полная темнота, в нос ударил затхлый запах сырости и старых тряпок; гамен положил тело рядом, залез во внутрь сам и плотно закрыл люк, наконец вздохнув полной грудью от облегчения. Дождавшись, когда зрение более менее приспособится к темноте, Моно забежал в дальний угол статуи, где находился серебряный ржавый подсвечник с саленной свечкой внутри; перетащив его на середину, он достал одну спичку из запылённого коробка, чиркнул ею по доске, и яркий огонёк с шипением вспыхнул на фосфорной головке, после чего Моно зажёг подсвечник.       Помещение слабо осветилось мягким тёплым светом, не дотрагиваясь до мрачных углов: округленные стены с большими впадинами в некоторых местах, приколоченные крест-накрест старые доски с мелкими зазубринами, повсюду валялись оборванные пыльные отрепья, найденные Моно на свалках, и образовавшиеся расщелины были забиты кусками тряпки, чтобы не продувало. Гамен собрал несколько тканей, накидал их в один угол по ближе к подсвечнику, поправляя и проверяя, чтобы было мягко, и вернулся к своей гостье. Та до сих пор лежала без сознания, громко сопела в глубоком забытом сне и изредка что-то мычала.       Вскоре пальто и её плащ были разложены в противоположном углу, дабы они немного просушились, мешок вернулся на голову Моно, и сама девочка уложена в созданную постель. Гамен заботливо укрыл девчонку куском порванного меха и потом принялся готовить ночное гнёздышко для себя, краем уха прислушиваясь к дыханию спящей. Снаружи не прекращал барабанить дождь, гроза всё не унималась и явно не собирается утихать до рассвета, огонёк в подсвечнике тихонько потрескивал, распространяя небольшое количество тепла.       Моно даже был рад, что встретился с этой девочкой – он надеялся, что будет теперь не один сидеть внутри слона, ночевать здесь и спать. У Стивена хотя бы был его верный щенок, и тому не было тоскливо находиться в своём маленьком фургончике в компании задорного комочка, в то время как Моно буквально приходил в объятия одиночества и скучающе перебирал собранные вещи. А ему всё же хотелось хоть с кем-то разделить вечернии времяпровождения, с кем-нибудь поговорить перед сном и перекусить кусочком хлеба.       Вспомнив о хлебе, Моно мигом встал с колен и подбежал к пальто. Он ведь совсем забыл про утренний хлеб, который весь день хранился в кармане, а из-за дождя явно размок и превратился в чёрт знает что. С волнением Моно вынул ржаной кусок из пальто и радостно выдохнул: хлеб остался на удивление цел, только по краям был слегка влажным и местами успел немного засохнуть. Желудок при виде аппетитного ломтика голодного заурчал, но Моно не стал есть – этот последний кусочек он отставит девочке: ей будет нужнее, чем гамену, тем более тот мог прожить без крошки максимум пару дней, смотря, в какие ситуации попадёт.       Неожиданно за спиной зашуршала ткань и раздался слабый, но настороженный голос:       – Ты кто такой?..       Моно обернулся. Девочка во все глаза смотрела на дырявый мешок вместо головы, в панике бегая взглядом по внутренним стенам слона. Бедняжка как можно дальше отодвинулась от незнакомца, но в её спину врезались доски; зазубрины на них больно впились в кожу, отчего девочка тихо шикнула, однако смотреть на Моно не переставала.       Бывшая пленница проснулась от того, что ей было подозрительно тепло, и рядом раздавались лишние звуки: шуршания, треск огонька, чужое дыхание, шаги босых ног по деревянному полу. Потом последовало сильное чувство голода, заставив проснуться окончательно и принять сидячее положение. Девочка не знала, где она находится, помнила только то, что упала в обморок на парапете собора и над ней навис странный человек с мешком на голове. Увидев того самого человека, девчонка чуть снова не потеряла сознание от ужаса. Она не понимала, что ему нужно от неё, особенно когда увидела свой плащ рядом с пальто около горящей свечи. Девочка только сейчас осознала, что на ней осталось одно лишь изорванное платье, а сама она укрыта мехом, пропитанным запахом старости и оставляющим на кончике языка привкус пыли.       Бежать было некуда, она загнана в тупик, и этот тип явно хочет сделать с ней что-то нехорошее. Если и так, то она любыми способами готова обороняться, несмотря на слабость в мышцах по вине трёхдневного голода. Подавляя страх, девочка сжала кулаки и напрягла тело, готовая атаковать при надвигающейся угрозе, накинуться, как дикая кошка, расцарапать лицо под мешком и потом убежать, пока враг будет временно обезврежен. Тем не менее руки и ноги затряслись от напряжения, и в живот как будто врезались медные проволоки. Девочка обхватила живот руками, болезненно промычала сквозь стиснутые до скрипа зубы, но дикий взгляд с незнакомца не опускался ни на секунду.       Моно быстро догадался, в чём причина такого резкого страха и почему на него ощетинились, и поскорее снял с головы мешок. Тёмные глаза с интересом обводили дрожащее худое тело в лохмотьях, угольные растрёпанные волосы и пепельные глаза, в которых страх испарился при виде обычного мальчишеского лица, но недоверие всё ещё искрилось, как огонёк в том ржавом серебряном подсвечнике. Моно отчасти понимал её, он сам так сразу не доверился бы какому-то незнакомцу, тем более если его лицо скрыто под маской. Так или иначе, а налаживать контакт надо – хотя бы показать то, что девочке ничего не угрожает и она может спокойно находиться с ним рядом, не опасаясь убийства с его стороны.       Гамен сжал в ладошке кусок хлеба и с любезной улыбкой подошёл к девчонке. Та больше не вжималась в стену, как загнанный хищником зверёк, но подозрительный прищур остался под нахмуренными бровями.       – Слава богу, ты очнулась, – начал разговор Моно и опустился перед гостьей на одно колено. – Да ты не бойся, я тебя не съем.       В голосе гамена проскакивала задорная интонация с немного нахальными нотками. Вблизи при тусклом свете свечи девочка смогла разглядеть грязное, но приятное лицо в обрамлении мокрых тёмно-каштановых волос, потрёпанную одёжку с заплатками и босые перебинтованные ноги. Внешний вид сразу описывал мальчишку одним словом – бродяга. Совершенно одинокий, без родителей и нормального дома, словно дворовый щенок. За свою небольшую жизнь девочка успела повидать несколько уличных проходимцев, и они оставили в её воспоминаниях не самые лучшие впечатления – выглядели они отвратительно, девочка даже помнила тот ужасный запах табака и алкоголя, исходившего от подобных людей.       Но Моно совершенно отличался от тех бродяг. Хоть он и был чумазым, как трубочист, отвращения он не вызывал, а даже наоборот, чем-то завораживал; от него пахло дождём, полевыми цветами, лесными шишками – конечно, смрад нищеты пробивался сквозь гамму этих ароматов, но не заставлял презрено морщиться и зажимать пальцами нос. Девочка чуть успокоилась при мысли, что опасность ей не угрожает, и мальчишка, вроде как, расположен дружелюбно. Но только в душе воцарилось небольшое умиротворение, пустой желудок мигом дал о себе знать недовольным бурчанием, отчего девочка поморщилась и сжалась в комок.       Гамен сочувственно покачал головой и протянул кусочек хлеба.       – На, лопай, – произнёс он, усевшись рядом и вытянув ноги.       Девочка выхватила у него желаемый кусок, с жадностью принявшись поедать его. Хлеб был не первой свежести и наполовину являлся безвкусным сухарём, но это лучше, чем ничего. Моно сначала изумлённо приподнял брови, когда его новая знакомая безжалостно разгрызала хлебный ломтик, но потом его губы расплылись в улыбке, а глаза с чутким интересом наблюдали за трапезой. Он молчал, только прикусывал губы и наклонял голову в разные стороны. Вскоре от хлеба остались только крошки, что осыпались на мех одеяла, после чего девочка довольно прикрыла глаза и сладко зевнула.       – Лучше? – спросил Моно и поджал одну ногу к себе, положив локоть на колено; получив немой кивок, гамен продолжил: – В таком случаем, можно ли узнать ваше имя, мадемуазель?       Девочка озадаченно нахмурилась. Имя ей говорить совсем не хотелось, хоть она его отлично помнила, её внутренний голос подсказывал, что лучше пока не раскрывать карты перед этим бродягой. Она опустила взгляд на руки, думая, как бы выкрутиться из ситуации, но тут она увидела на своей кисти шрам от ожога, который вырисовывался на коже знаком “Vl”. “Скорее всего, это мне те моряки оставили, пока я в клетке без сознания лежала”, – пронеслось у неё в мыслях, после чего уверенно сказала:       – Шесть.       – Шесть? – лицо Моно исказилось в удивлении. – На уж что ты своё имя не помнишь?       – Помню, – спокойно ответила Шестая, сложив руки на груди. – Просто я не хочу пока тебе представляться.       – Вот оно что, – ухмылка вновь проскользнула по его губам. – Раз ты так хочешь – дело твоё, но вот я всё же скажу своё имя. Моно.       – Моно, – тихо повторила Шестая.       – Да, – кивнул гамен. – А теперь, Шестая, скажи, откуда ты и как оказалась у собора?       Шестая глубоко вздохнула. Она уже решила выдать, что это тоже предпочитает оставить в тайне, но посчитала, что начинает вести себя довольно эгоистично: Моно же её спас, приютил в своей тёплой конурке и отдал последнюю крошку хлеба, поэтому Шестая решила отбросить свою гордость и монотонно заговорила:       – Меня привезли сюда какие-то странные моряки из Англии. Они держали меня в клетке, не кормили три дня и обращались как к бездомному животному. Я не знаю, что это за люди, но хорошего от них точно ничего не было, поэтому я сбежала с их корабля и очутилась здесь, в Париже.       – Подожди. Тебя привезли какие-то моряки на корабле и держали в клетке? – с глубоким интересом спросил Моно, на что получил снова кивок. – Так ты сбежала от компрачикосов?       – Компро-.. Кого? – не поняла Шестая.       – Компрачикосов. Ужасные твари, которые выкупают детей из царских семей, уродуют их и потом продают другим знатным лицам на роль горохового шута, – объяснил Моно. – Правда, я не вижу на твоём лице шрамов, да и тело не кривое, значит ты успела сбежать вовремя – счастливица.       – Неужели они могли сделать из меня уродину? – с ужасом пролепетала Шестая. – Как хорошо, что я сбежала. А ты откуда про них знаешь? Тоже тебя выкупали?       – Нет, – качнул головой Моно. – Просто у меня есть друг, который так же, как и ты, сбежал от компрачикосов, но ему повезло меньше, изуродовать его успели.       – Жаль его, – Шестая поджала ноги и обняла колени. – Не представляю, что он пережил.       – Это да, но сейчас с ним всё в порядке, только шрамы прячет и всё, – сказал Моно. – Значит, получается, ты из знатных кровей?       – Получается, что так, – кивнула Шестая. – Только почти ничего не помню, всё так мутно и не понятно.       – У Стивена точно так же, – попытался утешить её Моно. – Видать, они вас чем-то таким кормят, чтобы память стереть. Ужасные люди. Подлые.       На минуту между ними возникла тишина, прерывающаяся гулом дождя на улице и громыханием грозы. Вскоре Шестая решила продолжить разговор:       – Может, ты тоже про себя что-нибудь расскажешь?       – Ну что я могу сказать? – буркнул Моно. – Я обычный бродяга, сбежал два года назад из Нотр-Дама и живу на улицах Парижа.       – Ты там родился?       – Нет, меня туда подкинули. Я там до семи лет прожил, мне потом надоело жить в закрытых стенах в компании монахинь и нудных священников, и я убежал в итоге, – ответил Моно.       – А мешок почему на голове носишь? – наконец решила спросить Шестая.       – Тебе не кажется, что слишком много вопросов за один вечер? – фыркнул Моно. – Про мешок это личное, как и твоё имя, так что я тоже пока ничего говорить не буду про него.       – Ну и ладно, – хмыкнула Шестая.       – Сейчас нам нужно ложиться спать. Завтра я тебе Париж покажу, со Стивеном познакомлю и хлеб добывать научу, ну и остальное про себя расскажу, а пока нужно набраться сил.       Моно слабо толкнул Шестую в плечи, укладывая её в подстилку, накинул на неё меховое одеяло и края поддел под спину, чтобы Шестой было тепло. Та в ступоре молча глядела в глаза Моно, удивляясь такой заботе с его стороны, но ничего говорить против не стала. Она ждала, когда гамен укутает её в мех и поправит тряпки под головой, служащие за место подушки, потом он подошёл к горящей свечи, сдул огонёк, погружая конуру в полную темноту, и завалился в свою подстилку.       Шестая устроилась по-удобнее, слушая, как Моно громко засопел. Похоже, настолько устал за сегодняшний день, что уснул практически сразу, едва коснувшись телом до постели. Шестая ещё долго не спала, лёжа на одном боку и всматриваясь в точку темноты. А до этого она ещё лежала под дождём у подножия статуи какой-то богини и корчилась от голода, думала, что умрёт там же, и никто про это знать не будет. Но судьба ей, похоже, подослала Моно – обычного бродячего мальчишку с довольно интересной жизнью.       Шестая наблюдала за тем, как гамен ворочается во сне под большой шалью, и немного улыбалась. Конечно, место для сна было не совсем благополучное: на старых тряпках не очень удобно лежать из-за скопившихся в них опилок, влажный воздух оседал в носу и снаружи шумел дождь. Но это намного лучше, чем на корабле спать в клетке под присмотром дядюшки Роджера и каждый раз просыпаться от его пронзительного храпа. Шестая отвернулась к стенке, широко зевнула и прикрыла глаза. Завтра будет насыщенный день и начало новой бродячей жизни.