Не спрашивай, не говори

Стук в дверь. Гэвин не ждёт гостей этим утром. Он открывает, щурясь от яркого света на улице, и тут же замирает на месте. Злость захлёстывает с головой. Ему жалко, что он в одном халате поверх белья и при нём нет пистолета. — Иди нахуй, или я звоню копам. — Гэвин, ну брось, — Норт ловко придерживает дверь носком ботинка. — Слышала, тебя повысили. Поздравляю! — Из-за твоей статьи убили человека. — Из-за твоей болтовни убили человека, я тут ни при чём. Потрошитель вполне мог просто подслушать нас в баре. — Смотрю, тебе всё мало. Решила угробить и себя, и меня в придачу? Норт усмехается так легко, будто только что услышала отличную шутку. — Это не слишком-то волновало тебя на прошлой неделе. Эй, ну не дуйся. Я пришла с миром, — она достаёт из рюкзака бутылку скотча. — Твой любимый, мне так твои коллеги из Академии сказали. Гэвин измученно прикрывает глаза, привалившись к косяку. Последние пару дней сон не приходит; точнее, лучше бы не приходил — тьма теперь подкарауливает на каждом углу, гнилостным дыханием касается затылка. Гэвин постоянно слышит шаги где-то в доме. Оставляет включенным телевизор, чтобы разбавить тишину звуками ситкомов. В голове днём и ночью прокручивается фарш из всех мертвяков, на которых он успел насмотреться за время службы. Таким как он в последнюю очередь стоило бы дарить алкоголь. — Ты меня подставила, — без малейшего следа эмоций говорит Гэвин. — Этот твой знакомый, который якобы учился у меня… Он вообще существует? — Не поверишь, но да, — Норт поднимает бровь. — Честно?.. Не думала, что всё так обернётся. Мой друг и вправду был курсантом в Академии, но я бы узнала тебя всё равно — твоё фото мелькало во всех газетах после того случая, трудно было пропустить. — И ты решила поглумиться. — Я решила со скуки поболтать с единственным мужиком в баре, который бы не был пьян в стельку и не пытался схватить меня за жопу, — она вздыхает. — Но потом ты начал рассуждать о Потрошителе, и… Ничего личного, я не могла не запостить такой лакомый кусок. Откуда же я знала, что наш парень такой обидчивый. Гэвин слегка склоняет голову набок, внимательным взглядом въедается в чужое лицо. Прохладный воздух обдувает его босые ноги, отчего невольно хочется поджать пальцы. Тапочки остались валяться где-то у кровати. Никому и невдомёк, но когда рядом с Гэвином появляются другие люди, его собственные проблемы будто бы исчезают на время. Он не чувствует ни холода, ни усталости, ни голодной судороги, от которой сводит живот. Он больше не чувствует себя, он чувствует лишь того, кто рядом. Эмпатия перестаёт метаться в тесной клетке черепной кости и перебрасывается на собеседника. — О, это же ты пару лет назад написала огромный материал про тот притон? «Эдем», да? Секс-клуб, чей владелец приторговывал людьми? Норт вскидывает подбородок. — Благодаря мне их закрыли. — Там целая спецоперация была. — Ну, я нарыла столько грязи, что замять это дело было невозможно. — Да, помню, — Гэвин лезет в карман халата, достаёт сигареты и зажигалку, закуривает. — Безумная история — благо, с хорошим концом. Нравится быть героем, а? Отважная искательница правды, неутомимая, дерзкая — всем пример. Но теперь из-за твоей халатности погиб человек, и оставаться в белом пальто стало сложнее. Поэтому ты купила мне бухла? Надеешься, что это как-то отмоет дерьмо, в котором мы с тобой сейчас по уши? Всего на миг во взгляде Норт мелькает зарево. Её гнев — яркий и жаркий, убийственный, словно взрыв бомбы. Гэвин всем телом ощущает его — это всё равно что стоять и смотреть на далёкую молнию, пока громовые раскаты сотрясают мир вокруг. Но потом Норт, сделав над собой усилие, смягчается. Опускаются плечи, разглаживается морщинка между бровей. Взрыв предотвращён, и грозовую тучу ветром уносит прочь. Такому самоконтролю можно лишь позавидовать. Гэвин понимает, что позабыл про сигарету у себя в руке. — Да ты прям мастер ебучих провокаций, — хмыкает Норт. — Как же иначе. — Слушай, давай начистоту: надо быть самоубийцей, чтобы ссориться с ФБР. Они после статьи про Потрошителя уже и так приходили ко мне два раза, забирали мой ноут, перевернули всю квартиру вверх дном. Хотя... Даже федералы много болтают, пока лакают кофе — всего-то и нужно, что глазки состроить. Я знаю, что тебя привлекли к делу Потрошителя. И я немного знаю тебя — разворошила все архивы, до которых дотянулась. Ты раньше ловил всех маньяков по щелчку, весьма впечатляет. Думаю, ты поймаешь этого парня. Уж если кто на это и способен, то Гэвин Рид. — И, когда всё закончится, ты хочешь получить мою историю об этом из первых уст. Она пожимает плечами. — Почему бы и нет. Мы с тобой можем быть полезны друг другу. Потрошитель читает мой блог, через меня вы можете оставлять ему послания… возможно, даже слегка дурить. — Не боишься его? — Не больше, чем ФБР. — И что, я должен просто тебе поверить?.. После всего, что случилось? Гэвин тушит окурок в горшке из-под цветка, стоящем на окне у входа. Их с Норт разделяет высвеченный солнцем дверной проём. Несмотря на прохладное утро, Гэвин не предложил ей войти, но никакой обиды, кажется, нет и в помине; Норт выглядит так, будто любое место на Земле — это её зона комфорта. — Даже тебе нужны союзники. Сам знаешь, как часто агентов бросают на произвол судьбы свои же люди. И не сомневайся: я терпеть не могу всех этих дрочил из Бюро. Но бодаться с ними тоже глупо. Если хочешь остаться в выигрыше, то всегда лучше подружиться с тем, кто потенциально может стать для тебя проблемой. — Это какая-то, типа, китайская мудрость? — Это моя мудрость. Пользуйся. — Эй, — насмешливо говорит Гэвин. — Между прочим, теперь я тоже «дрочила из Бюро». — Ну а я о чём. Гэвин не успевает съязвить в ответ. На дороге, ведущей к дому, из-за поворота появляется шикарная машина. Лучи солнца отражаются от бампера, пока она подбирается всё ближе и ближе. Бока отполированы так, что в них видно очертания деревьев. — Ты ждал гостей? — буднично интересуется Норт. — Нет. Слишком много событий для одного дня. Чёртов парад непрошенных визитёров. Гэвину всегда нравилось жить в Вулф Трэп, потому что тут он мог побыть в уединении, не держать лицо ради других. Но теперь самые разные люди тащатся к нему аж из самого Балтимора. Пожалуй, стоит расставить капканы на дороге. — Рад был поболтать, — Гэвин плотнее запахивает халат и тянется за новой сигаретой. — Бесплатный совет: вместо бухла в следующий раз лучше дари стейки. Норт поднимает два средних пальца. Улыбка у неё хитрая, с прищуром. Каблуки сапог стучат по крыльцу, когда она уходит, обронив напоследок: — Будьте осторожнее, мистер Рид. — Агент Рид. — Да похуй. Гэвин смотрит ей вслед сквозь сигаретный дым, потом переводит взгляд на дорогу. Он знает, кто сидит в машине. Догадывается, под каким предлогом спланирован визит. Единственное, что остаётся для Гэвина секретом — почему же этот человек здесь на самом деле. Утро в самом разгаре, на улице ощутимо теплеет. Пахнет прошедшим за ночь дождём. Пикап Норт, мигнув фарами, разворачивается и уезжает прочь; спустя минуту Ричард паркуется на том же самом месте. Из приоткрытого окна машины слышно классическую музыку — что-то до ужаса гармоничное и с ноткой торжественности, похожее на Пахельбеля. Переливы скрипки перемешиваются с ветром, теряются в шуме листвы. Но мотор глохнет. Музыка прерывается. Когда Ричард выходит на свет, где-то вдалеке начинает выть соседская собака.

*

— Доброе утро, Гэвин. — Салют, док. — Надеюсь, не помешал вам. — Об этом стоило бы беспокоиться до того, как вы проделали часовой путь сюда. Ричард Стерн окидывает его неспешным, тягучим взглядом, начиная от заспанного лица и заканчивая босыми ногами. Потом так же медленно поднимается взглядом обратно. Он молчит. Гэвин молчит. Они оба ничего не говорят какое-то время — почему-то это кажется правильным. Как будто все флюиды предыдущего гостя должны окончательно выветриться, прежде чем между ними сможет проскочить хоть слово. Гэвин докуривает сигарету, собираясь с мыслями. Эмпатия нехотя запускает рекалибровку, настраиваясь на новый объект: из режима конфронтации сейчас лучше уйти в глухую оборону, постараться не выдать себя. Это как в дикой природе: чтобы спастись от более крупного хищника, надо прикинуться либо покорным, либо мёртвым. Гэвин хмурится от этой мысли. — Проходите, — говорит он наконец, посторонившись. — Кофе? — Спасибо, но это мне хотелось бы угостить вас, если позволите. — Что?.. Ричард кивает на чёрную сумку у себя в руке. — Я очень щепетилен в отношении того, что ем, а потому всегда готовлю сам. Осмелюсь предположить, что вы ещё не завтракали. — Э-э, нет. — В таком случае мы как раз могли бы обсудить дела за столом. Где у вас кухня? — Направо по коридору. — Благодарю. — Располагайтесь, я буду через минуту. «Господь милостивый, — в панике думает Гэвин, закрываясь в ванной. — Он ещё и готовит». Ради собственного же спокойствия он запрещает себе фокусироваться на этой детали. В спешке умываясь и приглаживая волосы мокрой рукой, Гэвин как никогда рад, что держит дом в полном порядке. Пару лет назад очередной терапевт помог ему дойти до осознания, что бардак вокруг порой очень некстати влияет на его эмоциональное состояние — и вот, теперь даже в периоды затяжной бессонницы в комнатах нет ни пылинки. Кровать заправлена, мусор вынесен, приправы и снэки в шкафах на кухне тщательно рассортированы, никакой просрочки. Иногда возможность отвлечься на уборку — единственное, что помогает не отъехать крышей после кошмаров. Гэвин подумывает о том, чтобы одеться, но потом в приступе какого-то провокационного веселья решает остаться в халате. Он расправляет ткань на груди, потуже затягивает пояс. Тапочки так и лежат где-то у кровати на другом конце дома. Босые ноги шлёпают по плитке, когда Гэвин направляется в кухню. Там пахнет теплом и едой, от дразнящего аромата рот наполняется слюной. На столе красуется термос и армия контейнеров, рядом с ними — местные вилки и тарелки. Они чистые, но дешёвые, все из разных комплектов. Выпотрошенная сумка чёрной кляксой лежит на полу. Ричард Стерн внимательно читает этикетку на аптечном пузырьке, который обычно стоит рядом с кофемашиной. — Это нарушение личных границ, — с наигранной усмешкой говорит Гэвин, выхватывая свои таблетки из чужих рук. — А это — сильнодействующий препарат, который стоит принимать лишь по согласованию с врачом. У кого вы наблюдаетесь? — Может, вам и больничную карту показать? — огрызается Гэвин. — У меня есть рецепт, всё легально. — Это не означает, что лечение идёт вам на пользу. — Работа в ФБР тоже не идёт мне на пользу, но вот мы здесь. Ричард медлит с ответом, а потом будто бы сдерживает себя и лишь учтиво кивает, принимаясь раскладывать еду по тарелкам. Даже это простое действие выходит у него элегантно. Выверенные движения, показная лёгкость во всём — можно подумать, будто наблюдаешь за танцем. Рукава рубашки закатаны так, чтобы обнажить предплечья, часы на запястье ловят солнечный свет и пляшущей кляксой отбрасывают его на стену. На фоне этой кухни Ричард выглядит как картинка для задания «найди лишнее». Гэвин потирает висок и садится за стол. Перед ним тут же оказывается полная тарелка. — Приятного аппетита. — Спасибо. Он пробует кусочек и едва сдерживается от того, чтобы прикрыть глаза. Вкус божественный, еда буквально тает во рту. Кто бы мог подумать, что простой омлет с сосисками может ощущаться на языке как произведение искусства. Комбинация приправ настолько сложная, что невозможно опознать и половину. Несмотря на голод, не хочется торопиться. Хочется смаковать. — Вам нравится? — Шутите?.. Я как будто в ресторане. — Вы слишком добры, но благодарю. И… Прошу меня извинить, если я был слишком настойчив. Порой мои профессиональные привычки берут верх. — Да ладно, забейте. — Видите ли, я просто не сторонник медикаментозной терапии. — Ого! — почти азартно отзывается Гэвин, откидываясь на спинку стула. — Так вы из тех, кто считает, что у всего надо сначала докопаться до причины? Забавная херня, целый психиатрический детектив. Ричард садится напротив него, привычным жестом стелит салфетку себе на колени. Их с Гэвином разделяет обеденный стол. Весь контекст подразумевает неформальное общение, и всё же трудно не проводить параллели с терапией: аналитик и клиент — лицом к лицу, словами и взглядами пытаются найти уязвимости друг в друге. — Я считаю, что любые препараты лишь маскируют симптом, в то время как он — важнейшая информация, проясняющая картину недуга. Симптомы могут выступать в роли своеобразного языка, который помогает человеку в иносказательной форме выразить свои потребности и желания. Задача терапевта — расшифровать эти послания. — Вау. Спасибо, теперь всё понятно. Наверное, моё подсознание просто пытается сказать мне «Иди нахуй». Видите, сэкономил кучу денег благодаря вам. Ричард вскидывает бровь, сдержанно улыбаясь. — В этом всё дело? В деньгах? — А для вас? Зачем настолько успешному и обеспеченному аналитику консультировать ФБР? — Профессиональный интерес, я вам говорил. — Насколько же он силён, что вы готовы день за днём смотреть на обезображенные трупы, выставленные чёрт знает где. Одни только ботинки после подобных вызовов наверняка приходится чистить по полдня. — Насколько же сильна ваша апатия, что даже самых изощрённых преступников вы считаете скучными и недостойными внимания. — Сами знаете, в любых убийствах нет ничего интригующего. Это всегда что-то про власть — про её обретение или возвращение. Разные обёртки, а все конфеты на один вкус. — И вы думаете, что выше этого. — Пытаетесь меня оскорбить? — О, вам так показалось? Любопытно, почему вы проецируете свою агрессию на меня — должно быть, не чувствуете себя в безопасности. Дело во мне, Гэвин, или у вас так абсолютно со всеми? Утирая рот салфеткой, Гэвин прячет то ли оскал, то ли улыбку. Злость бурлит внутри, иногда высекая искры. Он в бешенстве. Он в восторге. Эмпатия возмущённо подрагивает от перегрева, но всё тщетно: Ричарда Стерна трудно прощупать; может, дело в том, что во время их разговоров он и сам постоянно пытается прощупать Гэвина в ответ. Он непринуждённо отбивает все подачи, которые Гэвин уже едва успевает заряжать. Что за человек, что за невероятный человек. Чтобы взять паузу, он отпивает чай из привезённого термоса. Разумеется, вкус не идёт ни в какое сравнение с пакетированной хернёй, которой забиты шкафы на его кухне. Гэвин уже начинает привыкать к этому чувству: то, что окружает Ричарда, на несколько ступеней превосходит всё, к чему он привык. Это должно то ли комфортить, то ли злить, но на деле одновременно преуспевает и в том, и в другом. — Ладно, док. Давайте начистоту. Вы же с утра пораньше притащились в Вулф Трэп явно не для того, чтобы перекусить в сомнительной компании. Напротив него Ричард, не разрывая с ним зрительного контакта, губами снимает с вилки кусочек омлета, медленно прожёвывет его, сглатывает и лишь потом отвечает: — Вы хотите меня о чём-то спросить?.. О, Гэвин хочет. В списке его желаний много пунктов. Он хочет понять, что происходит. Хочет вытворить что-нибудь абсолютно безумное, чтобы стереть с лица своего гостя этот дежурный интерес — придвинуться ближе, пошловато пошутить, коснуться пальцами ног чужой лодыжки под столом. Хочет схватить с магнита на стене кухонный нож и вскрыть Ричарда Стерна, размозжить ему череп и досконально изучить содержимое головы, чтобы наконец-то разобраться, как же там всё работает. От последней мысли его передёргивает, как от удара. Это знакомое ощущение: порой идеи приходят к нему так, будто их навязал кто-то извне. Не психика, а проходной двор, не человек, а радиоприёмник, настроенный сразу на все частоты. Гэвин поджимает губы. — Вы же собирались обсудить со мной Потрошителя, так? — Верно. Завтра Фаулер ждёт наш отчёт, и я подумал, что было бы полезно поделиться соображениями друг с другом. — Окей, ну допустим. Что у вас уже есть, док? Ричард распрямляется, крест-накрест положив вилку и нож на своей тарелке. — Белый мужчина средних лет. Психопат, садист, высокое IQ, образованный. Судя по аккуратности, с которой извлечены органы жертв, думаю, он как минимум знаком с анатомией. — Он врач. Хирург. Либо практиковал раньше, либо практикует до сих пор. — ФБР уже опрашивало всех хирургов, которые так или иначе попадали под подозрение. Это не дало результатов. — Значит, мы пока упускаем что-то. Потрошитель… сложный. К нему трудно подобраться. Он не оставляет следов, не даёт нам прямых зацепок. Он не был близок ни с одной из своих жертв. — И всё же он тщательно выбирает их. — Да, но в этом нет… человечности или любви. Он не стремится ни присвоить жертв себе, ни показать их другим, как выставляют на обозрение картины или победные кубки. Он жаждет унизить их. Наказать. Отнять то, чего они никогда не были достойны. Гэвин вдруг чувствует, как на него серым бетонным пластом наваливается усталость. От еды мутит, и он отодвигает тарелку. Во рту после сосисок остаётся странный привкус — виной тому то ли необычное мясо, то ли редкое сочетание приправ. Скрипя ножками стула по плитке, Гэвин встаёт из-за стола и подходит к окну, пряча подрагивающие руки в карманах халата. Эмпатия тянет, тянет его за собой, как тащат на поводке упирающуюся собаку. Гэвин смотрит на свой задний двор, на деревья, на чистое небо. Он не видит ничего из этого. Он видит перед собой только склад, набитый трупной вонью и жарой. — Думаю, он одиночка. Нет ни партнёров, ни семьи. — Потому что человеческие отношения ему неинтересны?.. — откликается Ричард. — Может быть. Но ещё он не может найти себе равного. Того, кто понимал бы, что он делает, и поддерживал в этом. Типа, трудновато скрывать такое количество хирургических трофеев от того, кто живёт с тобой в одном доме. — Все мы жаждем понимания так или иначе. Это нормально. — Единственная нормальная черта, которая есть в Потрошителе, пожалуй. — Но это уже что-то, правда? Зацепка, через которую можно найти к нему путь, — Гэвин слышит, как у него за спиной Ричард тоже встаёт из-за стола, медленно подходит ближе. — Вы ведь чувствуете его, да? Гэвин зажмуривается, сглатывая. Это глупый вопрос. Конечно же, он чувствует — так много всего, что едва не теряется в этом. Голова идёт кругом, тело вот-вот разорвёт, как шутиху. Чужие эмоции и мотивы медленно подтачивают его выдержку изнутри. — Да, — выдыхает он. — Каково это? Ричард стоит прямо за его плечом. Гэвин судорожно пытается подобрать слова для того, что невозможно описать словами. — Мучительно, — наконец говорит он, оборачиваясь. — Навязчиво. — И всё? Гэвин медлит с ответом. Ричард смотрит на него взглядом, в котором слишком много понимания. От него вдруг становится не по себе: когда всё самое сокровенное считывают, как открытую книгу, хочется лезть на стены и выть. — А вы как думаете? — с вызовом спрашивает он. — Давайте, расскажите, что сами видите, док. — Считаете, я успел составить о вас профессиональное мнение? — Ну конечно. Как и я о вас. Издержки наших профессий, наверное. Стерн хмыкает, нисколько не меняясь в лице. — Думаю, Фаулер вас недооценивает. И зря — вы были бы неудержимы, если бы вернулись на службу и позволили своему дару развернуться на полную мощь. — Я поехал бы крышей, если бы это случилось. — Да вы и сами недооцениваете себя, Гэвин, — тон голоса звучит в равной степени ласково и строго, почти вкрадчиво. — Кто же убедил вас в том, что ваша лучшая сторона — самая постыдная? В эту же секунду он вспоминает, почему ненавидит психоанализ. По идее, такое рефлексивное внимание со стороны другого человека должно давать чувство поддержки; вместо этого Гэвин почему-то ощущает себя так, словно его потрошат. Кто-то сосредоточенный и умелый снимает с него слой за слоем, продвигаясь всё глубже. Не брезгует. Не отступает. От него невозможно спастись. Самое странное — это не кажется чем-то плохим. Самое страшное — Гэвину это ощущение даже нравится. — Хватит, — резко говорит он, делая шаг назад. Ричард тут же кивает и отстраняется, принимаясь убирать со стола. Звон вилок по тарелкам эхом отдаётся в голове. — Спасибо за гостеприимство. — Да… не за что. Вам спасибо за завтрак. — Не стоит, мне в радость готовить для других. Приезжайте на ужин, угощу вас чем-нибудь более изысканным, чем омлет. — Вы всех коллег приглашаете к себе? — Лишь тех, чьё общество стоит моего времени. Гэвин сдаётся и щелкает кнопкой кофемашины. Чтобы не мешаться Ричарду, он садится прямо на столешницу, затылком упираясь в навесной шкаф. — Признайте, вам просто хочется снова покопаться у меня в мозгах. Ричард оборачивается и почему-то останавливает взгляд на его расслабленно свисающих ногах. Будто поддразнивая, Гэвин смешно шевелит пальцами. В ответ ему прилетает улыбка — такая быстрая и едва заметная, что возникает желание потянуться рукой и придержать её. — Вы меня рассекретили, — отзывается Ричард, переставляя грязные тарелки в раковину. — Что планируете делать с этим открытием?.. Это похоже на флирт. Или на затянувшееся начало плохого порно — лишь с тем отличием, что вместо сантехника домой к Гэвину приехал психотерапевт. — Посмотрим, — легко говорит он, снова соскальзывая в привычную роль. — Вот только должен предупредить: зря стараетесь, док. Мозгоправство со мной почти не работает. — Это потому что раньше вашим терапевтом был не я. — Прекратите, реально раздражает. Он лжёт. Такая показная уверенность заводит его. Ему нравится, что после их разговора за столом эмпатия сладко ноет, как от мышечной боли — такой разминки у Гэвина не было давно. Ричард Стерн держит его в тонусе: посягает на границы, не доставляя неудобств; прощупывает все болевые точки, не задевая при этом ни одной. Включив воду, Ричард закатывает рукава рубашки ещё сильнее. — И не переживайте, Гэвин. У меня нет никакого желания утаскивать вас в терапию. Мы с вами просто разговариваем. Вместе ловим серийных убийц. — Типичное развлечение для коллег. — Может, и нет, но… Не знаю, как вы, а я принципиально отказываюсь заниматься хоть чем-то типичным. Для меня это равнозначно скуке. — Да уж, с вами не заскучаешь. — С вами тоже. На это Гэвину нечего возразить. Он сидит на столешнице в одном халате и ждёт свой кофе, глядя на то, как Ричард моет посуду на его кухне. Солнце ярко светит в окно. Телефоны молчат. Все кошмары в голове у Гэвина притихают так, что на какое-то время он невольно забывает о них.

*

— Вы оба сказали мне, что Потрошитель не будет убивать так скоро, — сквозь зубы цедит Фаулер. Он зол. Чтобы это понять, не нужно прибегать к эмпатии. Достаточно лишь заметить, как все агенты на месте преступления аккуратно обходят его за милю, стараясь не попасться на глаза. Переносные лампы, которые установили на берегу, позволяют хоть как-то ориентироваться в пространстве. На часах глубокая ночь. Всюду темно. Рассвет ещё только умывается и чистит зубы, всячески прихорашивается, не почтив небо своим присутствием. В траве и кустах яростно переговариваются сверчки, комары и мошки лезут прямо в лицо. Под ногами хлюпает грязь. — Это не Потрошитель, — говорит Гэвин, едва справляясь с желанием зевнуть. Фаулер хмурится. — В смысле? — Мы с вами говорим о человеке, который в последний раз по картине воссоздал вокруг трупа всё вплоть до складок на скатерти. А теперь внимательно посмотрите на эту… халтуру. Здесь видно верёвки и булавки. Жертва явно сопротивлялась — видно следы на теле. Хирургическое вмешательство выполнено неаккуратно. Нет, агент. Это дело чужих рук. — Ты делаешь такой вывод лишь из-за небрежности в деталях? Может, Потрошитель торопился. — Раньше это никогда не сказывалось на качестве его работ. И дело не только в этом. Вы правда думаете, что он выбрал бы блядскую «Офелию» Милле? Типа, есть ли что-то более заезженное?.. Тот, кто явно гордится своим кругозором и знанием искусства, не будет вдохновляться картиной, которую узнает даже шпана из пригорода. Тяжелый взгляд Фаулера перекидывается с Гэвина на труп у него под ногами. Гэвин тоже смотрит — заставляет себя смотреть. В заводи у самого берега на едва ощутимых волнах покачивается девушка. Рыжие волнистые волосы, светлые глаза, приоткрытый рот — она красива, наверняка не было отбоя от поклонников. Может, именно так убийца и заметил её — тоже добивался внимания, но не преуспел и решил отомстить. Может, он выбрал её случайно, на основании одного лишь внешнего сходства. Ему хотелось выразить Потрошителю восхищение, и потому он схватился за первую же пришедшую на ум картину, впопыхах подобрал случайную жертву к ней. Гэвин смотрит, но его эмпатия молчит. Он не чувствует ни злости, ни эйфории, ни холодного просчёта. Только восхищение чужой работой, робкое желание приблизиться к чужому мастерству. Жажду внимания, которая граничит с идеей фикс. На девушке длинное, расшитое бисером платье. Запачканные кровью юбки из полупрозрачной ткани вздуваются и покачиваются в воде, словно медузы. Вокруг пёстрым ореолом располагаются цветы. — А вы что скажете, доктор? — окликает Фаулер. Тьма расступается, пропуская Ричарда вперёд. — Я склонен согласиться с Гэвином. — Думаете, подражатель?.. — Это вполне вероятно. У известных серийных убийц часто появляются последователи, и Потрошитель не исключение. СМИ пишут о нём в такой манере, что у читателей создаётся образ властного, могущественного человека — разумеется, с него хочется брать пример. — Чудесно, — кривится Фаулер. — Значит, вместо одного поехавшего психопата, у нас их теперь два. — Не думаю, что он психопат, — задумчиво тянет Гэвин, а затем косится на стоящего рядом Ричарда. — Нарцисс? Тот заинтригованно прищуривается. — Скорее всего. Нарциссическим личностям нужны другие люди, чтобы поддерживать своё представление о себе. Их любовь к избранникам велика, но поверхностна и часто противоречива. Они склонны идеализировать. Не удивлюсь, если подражатель выбрал Потрошителя в качестве такого объекта: он хочет равняться на него, быть похожим, чтобы уничтожить в конце. — Вместо того, чтобы убивать девушку и творить с ней такую лажу, мог бы просто повесить над Балтимором неоновую табличку «Семпай, заметьте меня». — С другой стороны, мы уже можем видеть, что подражатель не слишком щепетилен. Он обязательно допустит какую-нибудь фатальную ошибку, если уже не допустил. — Он жаждет чужого внимания. Его будет просто поймать. — И с психологическим портретом всё предельно ясно. — Как по учебнику, да? Гэвин осекается. Он вдруг ловит себя на том, что слегка улыбается — прямо здесь, стоя над трупом, посреди других агентов ФБР. Это неслыханно. Обычно на местах преступлений ему хочется то ли бежать, то ли дробовиком снести себе голову. Эмпатия перемалывает его, как лезвия комбайна, психика страдает от дурноты — слишком много посторонних чувств и желаний толкаются внутри, мысли не затыкаются ни на секунду. Обычно Гэвину не до веселья. Теперь всё иначе. Это трудно даже назвать химией, тут налицо необратимая экзотермическая реакция: Гэвин чувствует, как от предвкушения и удовольствия теплеет лицо. Он слишком поздно замечает, как близко стоит к нему Ричард. Как странно, должно быть, они смотрятся со стороны — два фанатика, которые рады, что в два счёта разложили чужую личность на составные части, будто конструктор Лего: здесь детские травмы, здесь — мотивы, будьте осторожны, не наступите на детальку голой ногой. Несмотря на ранний час, Ричард выглядит собранным и строгим — словно он и не ложился спать, а только сидел наготове всю ночь, ждал звонка от ФБР. Очередной костюм идеально сидит на нём, матовая чёрная ткань впитывает в себя любой свет. Белый треугольник платка в нагрудном кармане, наоборот, будто сияет в темноте, привлекая внимание. У Ричарда нет ни тёмных кругов под глазами, ни неряшливой утренней щетины. Даже мелкие несовершенства вроде морщинок на лбу лишь украшают его. Весь он — ум и профессионализм, энциклопедия по психиатрии, каждая из страниц которой в любой момент может больно резануть по пальцу. У Гэвина буквально сводит руки от того, как сильно ему хочется сотворить с Ричардом что-нибудь грязное. — Когда сможете сдать мне психологический портрет? Он вынужден сделать над собой усилие, чтобы ответить Фаулеру. — Сегодня, если успею заскочить за кофе перед лекциями. — Да, я тоже вышлю вам файл до обеда, — кивает Ричард и медленно, будто нехотя отводит взгляд от Гэвина. — У меня нет записей на утро. — Отлично, господа, тогда на повестке дня ещё один вопрос. Несколько агентов, облачённых в прорезиненные костюмы, спускаются в воду, чтобы аккуратно вытащить труп на берег. Начинается суета: кто-то переставляет лампы, чтобы направить свет, кто-то расстилает на земле полиэтиленовую плёнку. Тина Чен командует всеми, нисколько не обращая внимания ни на грязь под ногами, ни на мошкару. Периодически приходится повышать голос, чтобы перекричать болтовню и шум машин на трассе. Фаулер наблюдает за происходящим, словно за унылым сериалом. Тот факт, что ему не нужно шевелить даже пальцем, чтобы все занимались своей работой как подобает, говорит о многом. Вся его команда — выдрессированная, вышколенная, хоть сейчас вешай фото на доску почёта. В который раз Гэвин мысленно вопрошает вселенную, как же он оказался здесь. — Чтобы мы могли выдать мистеру Риду табельное и значок, — продолжает Фаулер, — он должен пройти психиатрическую экспертизу. Гэвин усмехается и качает головой. — О-о, пиши пропало, сэр. — Это обычная формальность. — Ну-ну. Простите, не разделяю ваш оптимизм. Я только однажды успешно прошёл эту хрень, и то с натяжкой. Здесь у меня как у тупого студента с экзаменом: своими силами не сдам, придётся зарабатывать оценку либо взяткой, либо через постель. — Даже если тебя сочтут непригодным для службы, мы придумаем что-нибудь. — Я почту за честь провести экспертизу, — встревает Ричард. — Если вас устроит такой вариант, агент Фаулер. Тот довольно кивает. — Да, было бы отлично. — Эй, — окликает их Гэвин, — а ничего, что мы знакомы? Как же этический кодекс, беспристрастность, все дела? — Уверяю, я в состоянии оценить человека на профпригодность. Наше с вами формальное общение на протяжении последних недель никак не повлияет на мою объективность. «Формальное», ну конечно, думает Гэвин, чувствуя закипающий азарт. Вслух он говорит: — И чем же мне придётся вам отплатить в таком случае — деньгами или постелью? Взгляд Фаулера полон тщательно сдерживаемой муки. Он не удостаивает шутку комментарием, но «Ты ёбнутый на голову, Рид» всё равно бегущей строкой можно считать у него с лица. Повисает пауза. Ричард улыбается — дразняще, самым уголком губ. — Вам повезло, что у меня контракт с Бюро и они платят мне из своего кошелька. Моя консультация стоит дорого. Не уверен, что вы, — он хмыкает, — настолько хороши. Гэвин уже открывает рот, чтобы ответить, но телефон Фаулера начинает мерзко верещать. Тот опускает взгляд на экран, поджимает губы, потом сбрасывает звонок. Смотрит на агентов, суетящихся вокруг тела. Это незаметно при свете дня, но в сумятице поздней-поздней ночи его усталость видна как на ладони: не человек, а тень самого себя, чёрно-белый кадр из старого кинофильма. Наверное, не только Гэвина мучают кошмары. — Жду от вас психологический портрет к вечеру, — говорит Фаулер. Телефон у него в руке снова начинает вибрировать. — Подражатель сейчас в приоритете, но не забывайте и про Потрошителя тоже. Если вдруг у вас будут озарения, вы знаете, где меня найти. И, доктор, было бы прекрасно, если бы вы провели экспертизу в ближайшую неделю. — Постараюсь устроить. — Тогда до связи. Не затягивайте. Он уходит, отвечая на звонок. Ботинки чавкают, ступая по грязи. Небо медленно меняет цвет, из бархатно-чёрного становясь грязно-серым; ломтик луны похож на след, какой обычно остаётся на коже после ногтей. На трассе неподалёку начинают чаще проезжать машины. Утро наступает неспешно, как вода во время прилива, безжалостно смывая звёзды прочь. — Ну что, — Гэвин пальцами проходится по волосам. — Мы тут больше не нужны. Поехали?.. Он оборачивается и обнаруживает, что Ричард смотрит на него. Он будто бы всегда смотрит на Гэвина — каждую свободную секунду, при любой возможности. Жест скорее изучающий, чем очарованный, но это всё равно горячо. — Вы сегодня на своей машине? — Ага. Не всё же вам работать моим личным водителем. — Мне не в тягость подвезти коллегу, особенно когда на кону интересный разговор. Не переживайте. — Что, ФБР вам и бензин оплатит? Ричард медленно качает головой. Пока они идут через пустырь к своим припаркованным машинам, Гэвин краем глаза замечает, как другие агенты провожают их взглядами. Должно быть, они и впрямь нелепая парочка — Ричард выглядит так, будто собрался в оперу, Гэвин же надел под кожанку первую майку, которая спросонья попалась ему под руку, и теперь у него на груди красуется лого Пинк Флойд. — Вы часто заводите разговор о деньгах. Больная тема? — Просто, ну, не хочу быть у вас в долгу. — Вы ничего не должны мне, Гэвин. Позвольте людям делать для вас приятные вещи просто так. — Боюсь, я слишком быстро привыкну к хорошему, — он усмехается в попытке скрыть неловкость. — Стану жадным. — Но в этом нет совсем ничего постыдного. Людям свойственно хотеть внимания к себе. Жаждать чего-то со всей страстью, требовать, добиваться силой — это ведь проявление жизненной энергии, вам так не кажется? Отличный вопрос для человека, увязшего в апатии по самое горло. Можно было бы рассмеяться в ответ, вот только никак не выходит; не слушается даже лицо. Правда в том, что Гэвин не помнит, когда в последний раз по-настоящему желал чего-то — усталость и рецептурные препараты выкрутили его либидо в ноль. Он давно приучил себя мечтать лишь о будничных, безопасных вещах: о сне без кошмаров, об отсутствии очередей в магазинах, о хорошей погоде в те дни, когда надо ехать по делам. Но Ричард — будто бы исключение из всех правил сразу. С ним не работают рутинные отговорки. Грубость лишь раззадоривает его. Гэвина одновременно предают и психика, и тело — он снова чувствует интерес, жажду, потребность казаться привлекательным в чужих глазах. Он снова чувствует — себя, не другого. Эмпатия молчит. В голове гулко и тихо, как в церкви. — Что решим с экспертизой, док? — вместо ответа говорит он. Ричард достаёт ключи от машины из кармана, нажатием кнопки снимает блокировку с дверей. — Вам удобно будет подъехать ко мне вечером в среду? — Нет, простите. Лекции. — В пятницу? — В пятницу... можно. Где вы принимаете? — У себя дома. Я пришлю вам адрес, это в Балтиморе. Останетесь на ужин? — И на кофе после, если успешно пройду вашу экспертизу. — Посмотрим, — загадочно улыбается Ричард. — Но мне нравится ваш настрой. Кстати, о кофе, — он открывает дверь со стороны пассажирского сидения, достаёт из машины термос. — Вот, возьмите. Вы не успеете никуда заехать по дороге, мы тут задержались. Пока доберётесь до города, будут пробки. Гэвин на автомате кивает. — Спасибо. — Там с молоком, без сахара. Простите, если не пьёте такой. — Я пью всё, — спешит заверить он. — Вы мой спаситель. — Удачного дня, Гэвин. Ричард уезжает, мигнув фарами напоследок. Гэвин стоит, глядя ему в след. Термос у него в руках кажется тяжёлым из-за всех подтекстов, которые можно за ним считать. Когда годами анализируешь чужое поведение и мотивы, то со временем привыкаешь навешивать на каждый поступок столько скрытых смыслов, что легко увлечься и ошибиться: увидеть то, что хочешь увидеть, придать мелочам больше значимости, чем следует. Гэвин вздыхает и костяшками пальцев потирает губы. Вопреки всему он надеется, что на этот раз его интуиция права.