Не спрашивай, не говори

Финальный слайд презентации выглядит как афиша любого фильма из франшизы «Пилы». Полумрак аудитории услужливо подчёркивает каждую деталь на архивных фото — вскрытые, выпотрошенные, изуродованные трупы, выставленные напоказ так, будто каждый являет собой неописуемую ценность. Пустые дыры глазниц и вытащенные на свет внутренности, кровь на стенах и полу. Гэвин ещё раз пробегается по ним взглядом. — Таким образом, — подводит он итог, — мы можем выделить несколько характерных для Потрошителя деталей. Во-первых, тщательно продуманный сеттинг. Само место, где находят тела, способ их представления публике… Для него каждая деталь играет роль. Во-вторых, хирургические трофеи. Он всегда забирает какую-то часть жертвы себе — лишает её целостности, унижая этим ещё больше. В-третьих, между жертвами на первый взгляд нет прямой связи. Разные возраст, пол, этническая принадлежность. Однако, если присмотреться, каждое убийство рассказывает нам историю. Это будто декорация для спектакля. Краем глаза он замечает, что одна из студенток морщится. Парень во втором ряду качает головой. Тишина фонит от напряжения. И Гэвин аккуратно притормаживает, ставит себя на паузу. В сотый раз ненавязчиво напоминает себе о том, кто он и где он. Пожалуй, в его тоне и впрямь слишком много восхищения — кадетам не понять. — Есть вопросы? Слава богу, лекция подходит к концу. С дальнего ряда в воздух тянется рука. — Да? — Вы же сейчас работаете над делом Потрошителя, сэр. Вас допустили на место последнего убийства. — Не слышу вопроса, мистер Мартинез. — Ваше мнение о Потрошителе изменилось, когда вы лично увидели его работы? Как скоро ФБР его поймает? У нас вообще есть шанс? О, хотелось бы ему самому знать ответ на всё это. До визита Фаулера в тот проклятый день Гэвин был уверен в своих суждениях. Теперь же, потоптавшись на месте, он понял, что не всё так просто. Полтора месяца пустых разговоров, полтора месяца кошмарных снов, послеобразами остающихся в голове даже наутро. Время, которое он прожил, говоря и думая о Потрошителе ежечасно. Между детальным изучением своей цели и страстной одержимостью всегда пролегает очень хрупкая, ломкая грань. Гэвин ещё в первые дни насадился на её осколки, как рыба на крючок. Он хмурится. — Разумеется, ФБР его поймает. Есть сомнения? — Ну, он промышляет по всему Мэриленду больше пяти лет… — И что? — огрызается Гэвин, поднимаясь на ноги. — Заранее решили расписаться в своём бессилии? Тысячи преступлений по всей стране так и остаются нераскрытыми лишь потому, что копы вдруг зассали и сдались, хотя у них не было на это никакого права. Кадет пристыженно молчит. Его соседка вскидывает руку следующей. — Зачем Потрошителю трофеи?.. — нерешительно спрашивает она. — Одно дело — забрать какую-то вещь жертвы, но что можно делать с печенью или желудком? — У хирургических трофеев много значений, мисс Симмонс. Убийца может изымать органы лишь для того, чтобы лишить жертву чего-то важного. Может делать это из желания символически присвоить их себе — ну, знаете, как древние люди, которые обвешивались скальпами и зубами врагов. Иногда убийцы видят в частях тела больше личного, в отличие от одежды или украшений. Они могут просто закапывать их на заднем дворе, или хранить в морозильных камерах, или фоткать на память. Гэвин переводит дыхание, облизывая губы. Он скорее чувствует, чем замечает на себе чужой взгляд. Что-то оттягивает его внимание прочь. Звенящее ожидание проходится по коже холодком, мурашками пробегается под одеждой. Гэвин оглядывается назад, и в дверях аудитории стоит Ричард. Перекинутый через предплечье пиджак, на губах играет тень улыбки. Он как будто материализовался посреди Академии секунду назад — никто не услышал даже шагов, хотя в коридоре тихо. Полумрак аудитории обхватывает его лицо своими дымчатыми руками, подчёркивая скулы, заставляя блестеть глаза. Высвеченный белым дверной проём окружает со всех сторон, словно огромный прямоугольный нимб. И Гэвин вдруг понимает, что Ричард тоже слушает его. Становится волнительно и нервно. — Наконец, их можно есть, — заканчивает он, вновь обращаясь к студентам. — Каннибализм — довольно частая история среди тех, кто любит хирургические трофеи. Таким способом убийца может как унижать жертву, так и восхвалять её. Порой это даже носит чувственный, в каком-то смысле сексуальный характер: нет ничего более интимного, чем стать единым целым с кем-то. Буквально. Вобрать часть другого человека в себя, растворить внутри без остатка. — Сэр... — Симмонс уже открывает рот для следующего вопроса, но Гэвин её перебивает: — В другой раз, окей? Хотите понять символическую связь еды и секса — читайте Фрейда и Перлза, народ. На сегодня все свободны. Задание у вас есть. Надеюсь, в этот раз я не буду плакать от ваших домашек кровавыми слезами — да, мистер Фишер, говорю про вас. То эссе я распечатаю и повешу над порогом дома. Ни один маньяк не ворвётся ко мне в ночи — побоится, что его будут анализировать светлые умы вроде вашего. Кадеты начинают собираться, посмеиваясь. Волна хорошего настроения затапливает аудиторию до краёв. Гэвин чувствует её, но она не в состоянии к нему пробиться — фокус внимания намертво зацепился за входную дверь и ожидающего там гостя. Гэвин старается не смотреть в ту сторону. Краем глаза он всё равно видит Ричарда и то, как поток людей огибает его, хотя он и стоит у всех на пути. — Я не даю открытых лекций, — говорит Гэвин, едва они остаются наедине. — Но раз уж заявились, могли бы войти и сесть, а не глазеть мне в спину, как последний извращенец. — Не хотел доставлять вам неудобств, — звук приближающихся шагов отражается от стен. — Я заезжал в Академию по делам, но попутно узнал, что по расписанию у вас занятие. Любопытство было сильнее меня. Гэвин усмехается. Ну конечно же. Проходил, проезжал, пролетал мимо; сделал часовой крюк через соседний город. Двадцать минут шёл от корпуса к корпусу, только чтобы случайно столкнуться с Гэвином здесь — это так в духе Ричарда. Настолько дешёвая уловка, что заметно за версту. Чтобы не смотреть на него, Гэвин начинает запихивать папки с бумагами в рюкзак. — Что, стало интересно, какой из меня препод? Как видите, пока не выперли. Матерюсь и курю прямо на парах, зато в Бюро мои кадеты потом нарасхват. Чтобы вы знали, мой предшественник втайне трахал студенток за зачёты — на его фоне я просто бриллиант. — Уверен, дело не только в этом, — деликатно замечает Ричард. — О да. Перкинс, глава факультета, во время проверок говорит, что у меня «свежий и нестандартный подход к преподаванию». Что на деле означает: «Простите, мы не знаем, как уволить его без лишнего шума, поэтому он здесь». Ричард коротко вздыхает, и, даже не глядя на него, Гэвин с лёгкостью может представить его фирменный намёк на улыбку. Веселье у Ричарда всегда сдержанное и почти незаметное; проскочившая в темноте искра, царапина на стальном листе. — Насколько я знаю, Перкинс лично позвал вас к себе в штат. — Ну, было дело. Бедняга, видимо, надеялся, что я наложением рук смогу передавать свою эмпатию кадетам. Но не сложилось, увы. Я им даже теории личности с горем пополам вдолбить могу, что уж говорить о более высоких материях. — И всё же вы явно нравитесь студентам. — О, надеюсь, не в том самом смысле. Меня как-то не вставляет секс в публичных местах. — Бросьте, Гэвин. Вы прекрасно знаете свой предмет и весьма внимательны к людям. Несмотря на порой грубоватую подачу, вы чувствуете, когда стоит остановиться, чтобы не обидеть и не оттолкнуть. — И вы поняли всё это, послушав лекцию пару минут? — Я сделал вывод на основании всего, что уже знаю о вас. — Столько внимания к моей скромной персоне… — Это заслуженно. — Вы что, флиртуете со мной? — Не делайте вид, что заметили только сейчас. Гэвин медленно поднимает голову. Ричард беззастенчиво смотрит на него в ответ, и он вовсе не выглядит как человек, которого поймали на чём-то постыдном. Нет, он спокоен и непоколебим, в глазах читается вызов. Нет ни одного сомнения в том, что всё происходящее находится под его полным контролем. Это очаровывает. Это пробивается даже сквозь апатию и усталость; лезвием вскрывает залежи застарелых желаний, заставляет сердце биться, а ладони — теплеть. Гэвин ощущает, как под этим напором его кусачая отрешённость медленно переплавляется в судорожный, пылкий интерес. Всего на секунду он представляет, как Ричард подходит ближе и целует его — жёстко, влажно, вжимая бёдрами в край преподавательского стола. В аудитории никто так и не включил свет, в углах клубится темнота. Никто так и не свернул презентацию — на белом экране в полстены красуются архивные фото: многочисленные жертвы, выпотрошенные так, что уже почти и не похожи на людей. Любого адекватного человека давно замутило бы от одного только вида, но Гэвина подобные вещи мало смущают. Ему даже нравится такое соседство. Изуродованные мертвяки — его группа поддержки, зона комфорта. Тёмная лаковая кровь на фотографиях выглядит вкусно. От разлитого в воздухе притяжения пауза делается совсем уж невыносимой. — Мы могли бы зайти к Фаулеру, раз уж оба здесь, — вдруг предлагает Ричард, резко меняя тему. Сегодня на нём костюм-тройка из тёмно-серой ткани; жилет притален так, что, кажется, может разойтись по швам от слишком глубокого вдоха. Никаких странных складок или сборок, ни одного следа усталости на лице. Ричард по-прежнему остаётся предельной концентрацией всего, что Гэвин желает и ненавидит — разумеется, он выглядит как чёртово произведение искусства. Музейный экспонат, смотреть, но не трогать руками, доступ только для избранных. — И нахрена? Насколько я помню, нас не приглашали к нему на ковёр. — Мне интересно, есть ли новости. — Про Потрошителя? Поверьте, если они появятся, мы с вами первыми об этом узнаем. — Пожалуй. И всё-таки я настаиваю на том, что нам стоит проявлять больше заинтересованности в текущих делах отдела — как минимум, это вежливо. Ну же, Гэвин. Вы торопитесь домой? — Ага, меня там ждёт гора заданий на проверку, читать их — всё равно что сверлить дрелью висок. — В таком случае, составьте мне компанию. Ему невозможно отказать. Вечерние пары в самом разгаре. В коридорах Академии много людей, но ни на ком не хочется задерживать взгляд. Все приветствия проговариваются на автомате, слова тут же растворяются в потоке болтовни вокруг. Пробираясь внутрь здания, солнце золотит стены. Пахнет духотой. Всего на минуту Гэвин позволяет себе провалиться в обманчивую тишину внутри своей головы. Он устал после рабочего дня, но ему комфортно рядом с Ричардом, ему льстит его настойчивое внимание и привычка оказываться рядом в самый неожиданный момент. Ему нравится то, как они сработались за столь короткое время. Они слишком разные, и большую часть времени Гэвин не до конца доверяет Ричарду; ему сложно открываться другим людям, сложно поддерживать с ними разговор. Но в этом-то и дело: с Ричардом многие вещи и вовсе не нужно озвучивать. Они оба читают собеседника как открытую книгу, но при этом каким-то непостижимым образом всё ещё умудряются друг друга удивлять. Острый ум взрезает любую недосказанность, подколки держат начеку. Доступ к чужой симпатии искрами танцует прямо на кончиках пальцев — только осмелься, только потянись. Какая-то тревожная, едва оформившаяся мысль неуютно толкается на краю сознания, но Гэвин отгоняет её прочь. Он окончательно забывает о ней, когда в одном из коридоров они натыкаются на Фаулера. У него сосредоточенный, острый взгляд и прижатый к уху телефон. Рука сжимает несколько папок, как будто звонок застал его по пути в кабинет. От него фонит злостью, нетерпением, силой — словно Фаулер лишь в эту секунду обнаружил, что до полномочий Господа Бога ему пока далеко. — Я понял, — говорит он, замолкает и какое-то время слушает чью-то быструю, сбивчивую речь. Потом, не выдержав, рявкает: — Да понял! Мы теряем время. Действуйте по оговорённому протоколу, я скоро буду на месте. — Сэр? — окликает Ричард. У него на лице нет даже доли той настороженности, которую чувствует Гэвин, лишь дежурный интерес. — Один из студентов в Университете Мэриленда пропал. Не выходил на связь с самого утра, друзья нашли его телефон в урне у одного из корпусов. Может, конечно, просто напился и отсыпается где-то, но… — У универа есть своя обсерватория, — перебивает Гэвин, хмурясь. Мысли пускаются вскачь. — Она по Метзеротт-роуд, как раз вдали от движухи. Там только лесопосадка вокруг. — Вот-вот, очень удобно, — Фаулер кивком приказывает следовать за собой. — Тоже об этом подумал. Спасибо местным копам — сложили два и два, додумались нам позвонить. Группа захвата скоро будет готова, я выезжаю сейчас же. Рид, у тебя табельное с собой? — Хотите, чтобы я поехал?.. — Разумеется. И вы, доктор. Подражатель не будет две мили тащить труп парня у себя на спине — скорее всего, тот ещё жив, его убьют прямо на месте. Если мы успеем вовремя, но что-то пойдёт не так, то подражатель может удерживать его как заложника. Мне нужен человек, который сможет вести переговоры. — У меня нет релевантного опыта, но, наверное, я смогу потянуть время для вас. — У меня есть опыт, — говорит Гэвин, вздыхая. — Правда, не слишком удачный. Фаулер бросает на него пронизывающий взгляд. — Но это ведь многому тебя научило, да? Это риторический вопрос, но Гэвин всерьёз его обдумывает. Однажды он, используя всю свою эмпатию, уже пытался уговорить напарника не стрелять в него и пойманного убийцу, но так и не преуспел. Он обзавёлся дырой в плече, кошмарами и дурной репутацией. Могильной плитой на месте коллеги. Ему повезло, что у Беркли не было ни семьи, ни близких партнёров — Гэвин не уверен, что иначе смог бы примириться с тем, что произошло. Он поклялся никогда больше не держать оружия в руках. Не работать «в поле», не носить значок ФБР. Намного больше преступников и их злодеяний он боится того, на что способен сам. Но Гэвин заварил эту кашу, и только ему разгребать последствия. — Посмотрим, — пожимает он плечом. — Скоро всё равно узнаем, сэр. Если Фаулер и остаётся недоволен его ответом, то не говорит ни слова. Ричард хмыкает, привлекая его внимание к себе. — Я поеду за вами следом. Не могу бросить свою машину здесь. — Хорошо, доктор. Не отставайте. Гэвину иррационально хочется напроситься и поехать с ним, но он прикусывает язык. Лучше уж Фаулер — это логично, это безопасно. Чёрт знает, что может произойти по дороге от Куантико. Целый час наедине в закрытом пространстве — Гэвин не доверяет не столько Ричарду, сколько самому себе. — Ладно, — с наигранной бодростью говорит он. — Ну что, поедем ловить плохих парней и позировать для репортажных фото? Фаулер коротко вздыхает и идёт к парковке первым. Ричард следует за ним, сохраняя отстранённое выражение на лице. Гэвин замыкает эту процессию. Он надеется, что не попадётся на глаза никому из своих студентов. Он всячески пытается отрицать это, не обращать на такую мелочь внимания, но факт остаётся фактом: впервые за долгое-долгое время усталость и апатия нехотя отпускают его. Не дрожат руки. Становится легче дышать. Гэвин ощущает странное воодушевление, думая о предстоящем деле: ему волнительно и тревожно, но в голове ясно как никогда.

*

К воротам, ведущим к обсерватории, не подъехать: все обочины заставлены машинами. По глазам бьют огни проблесковых маячков. Всюду снуют копы, агенты в форме и в гражданском; они отдают приказы, разговаривают по телефонам, топчутся на месте без дела. Со стороны это выглядит нелепо — как спонтанная вечеринка для серьёзных людей, которых кто-то собрал в одном месте, но забыл познакомить друг с другом. Теперь от безысходности каждый пытается заняться своим делом, не обращая внимания на остальных. Трава на газоне взрыта шинами. Прямо перед машиной проходит группа захвата в тактических костюмах. — Вау, — ядовито замечает Гэвин, — вот это секретность! Браво, ФБР. Фаулер поджимает губы. — Значит, подражатель уже там. — Это я как раз понял. Но раз никто не тащит его в патрульную машину, зачитывая права, то наверняка он сейчас где-то в здании чиллит вместе с заложником. Думаете, обилие ребят в форме успокоит нашего парня? — Меня это волнует в последнюю очередь. — А зря, — Гэвин отстёгивает ремень безопасности, тянется к ручке двери. — От его эмоционального состояния зависит жизнь гражданского лица. Ничто так не говорит «Мы открыты к сотрудничеству, не делай глупостей», как толпа вооружённых до зубов спецназовцев со всех сторон. Он выходит из машины, не дожидаясь ответа. На улице душно. Со стороны лесопосадки пахнет деревом и прибитой пылью. Ветер натягивает тучи от залива — к ночи наверняка хлынет дождь. Остальные агенты настороженно смотрят на Гэвина, но бездействуют — он ведь приехал вместе с Фаулером, а Фаулера здесь, кажется, знают все. На этом крохотном клочке земли его положение и репутация защищают Гэвина от всех бед мира. Никто не попытается остановить или задавать вопросы. Это как ничто другое развязывает ему руки. Заметив в толпе знакомое лицо, он проталкивается вперёд. — Тина Чен, да? — для вида интересуется он. — Привет. Помнишь меня? Та демонстративно фыркает. — Тебя забудешь, Рид. — Введёшь в курс дела? — Ну, хороших новостей мало. За этой локацией должны были следить два младших агента, но они облажались. Ворон, что ли, вместе считали, а когда спохватились — подражатель вместе с заложником уже был у входных дверей. Увидел их, начал стрелять. Отгородился этим парнем как живым щитом. Нам повезло, что сегодня выходной — в здании никого не было, кроме охранника. Да и тот — бесполезный дед, чуть на тот свет не отъехал со страху. Подражатель позволил ему уйти. — И где он сам сейчас? — В холле первого этажа, наверное. К нему переговорщик ушёл. Ждём. — Что, хороший спец? Ты вроде спокойной кажешься. Тина пренебрежительно хмыкает. — Понятия не имею. Какой смог быстрее всех приехать, того и взяли. Ты как будто в первый раз на этих каруселях, Рид. Он ничего не отвечает ей на это. Большая часть агентов выжидательно смотрит на вход в обсерваторию, прячась за машинами и железными боками фургонов. У одного из них открыты задние двери, внутри всё мерцает от мониторов; по полу, а затем и по асфальту тянутся пучки проводов. Несколько мужчин в наушниках следят за ходом беседы, разворачивающейся внутри здания. Гэвин вглядывается в лица тех, кто его окружает. В основном, агенты скучают. Все ждут развязки. Во взглядах нет ни намёка на воодушевление или азарт, как будто поимка серийных убийц и вызволение заложников — это рутина. Сонное царство выгоревших людей. Стоящий неподалёку спецназовец жуёт жвачку, стащив с головы шлем. Его коллега листает ленту Твиттера. Гэвин — будто бы единственный человек на этой парковке, кто хоть каплю заинтересован в происходящем. Нет, уже не единственный. На обочине чуть поодаль от толпы останавливается шикарная машина. За неимением прочих развлечений все тут же начинают пялиться на неё и её владельца, впрочем, Ричарда нисколько не смущает чужое внимание. Едва закрыв за собой дверь, он безошибочно находит Гэвина взглядом. Но не спешит подходить. Так и стоит, смиренно выжидая, когда тот сам составит ему компанию. — О, — фыркает Тина. — А вот и тяжёлая артиллерия подтянулась. — Фаулер сказал ему приехать. — Не сомневаюсь. Старик вечно таскает за собой светочей психиатрии. Не отдел бихевиористики, а чёртов фрейдовский фан-клуб. — Но в его работе ведь никуда без психологии — естественно, он приглашает консультантов. Ты недолюбливаешь Ричарда, — вдруг с лёгким удивлением замечает Гэвин. — Почему? Тина хмурится и будто бы смущённо пожимает плечом. — Ну, можно подумать, ты в восторге от мозгоправов. Лезут к тебе в душу без разрешения, делают выводы. Ты просто поздоровался, а на тебя уже накатали справку в четыре листа. — Не любишь, когда кто-то копается в голове без разрешения? — Ненавижу. Гэвин вдруг улыбается, чувствуя приступ необъяснимой, снисходительной симпатии. Тина Чен прекрасна. Она такая милая и обычная — стандартный набор житейского опыта и травм, вся её личность видна как на ладони. Таким как она невозможно ничего утаить, потому что им попросту нечего утаивать. Нет ни пугающих секретов, ни сломленности, ни злобы. Самый сомнительный поступок в жизни — просроченный штраф за парковку. Тина стоит перед Гэвином, прекрасно зная о том, кто он такой и что умеет, и всё равно доверительно рассказывает про своё презрение к психотерапевтам. Как будто Гэвин уже не написал про неё справку толщиной с медицинскую карту — пока что мысленно, но это лишь начало пути. Как будто Гэвин уже не понял про неё абсолютно всё, просто пару минут постояв с ней рядом. Его эмпатия сегодня в ударе. Руки чешутся от желания пустить невесть откуда взявшийся запал в дело. — Дай знать, если что-то случится, окей? — просит он напоследок. Она кивает. Гэвин проталкивается к Ричарду, который так и стоит в стороне ото всех. — Там все ждут, пока переговорщик закончит, — говорит Гэвин вместо приветствия. — Тянут время. Видимо, питают надежду, что чуваку станет скучно размахивать пушкой и он сам сдастся просто так. Ричард приподнимает уголок губ. — Почему-то сомневаюсь, что это случится. — Угу. Похоже, мы тут с вами надолго застряли. — Ничего. Главное, что компания приятная. Это всё равно интереснее моих изначальных планов на вечер. — Чем собирались заняться? — Приготовить что-нибудь. Мясник, к которому я обычно хожу за покупками, отложил для меня говяжью печень — можно было бы сделать отличный паштет, чтобы в качестве закуски подавать на тостах. — Боже, — весело скалится Гэвин, перекатываясь с пятки на носок, — мне всё ясно. Это вы только со стороны такой весь из себя, а на самом-то деле у вас интересы, как у домохозяйки из пригорода. — ...Сказал человек, у которого на кухне все шкафы забиты сухими завтраками и «мак энд чиз». — Охуеть, вот это подколка. Один раз побывали у меня дома — а уже раскритиковали и мои лекарства, и еду. Что, в ящик с нижним бельём тоже успели заглянуть, пока я торчал в ванной? Ричард молча качает головой, глядя в толпу. Фаулер препирается с каким-то мужиком в форме спецназа. В воздухе витает нетерпение, но никто не торопится предпринимать никаких мер — видимо, ждут указаний свыше. Гэвин поднимает взгляд на небо. Тучи сгущаются. Ветер становится холоднее — тонкая куртка уже не спасает от вечерней прохлады. На дорожках, ведущих к входной двери обсерватории, автоматически загораются садовые фонари. — Давайте, что ли, поболтаем о чём-нибудь, — предлагает Гэвин, бесцеремонно прислонившись к капоту чужой машины. Он пыльный, но его джинсы переживут. — Молчание меня нервирует. — О чём хотите поговорить? — Да без разницы. Удивите меня, док. Ричард проходится по нему изучающим взглядом, от которого мурашки бегут по рукам. — Вы сегодня читали лекцию про Потрошителя, — начинает он. Гэвин хмыкает. — Ну, я всегда стараюсь разбирать на парах реальные примеры. — Вас не смущает, что дело всё ещё открыто? — Нет. А должно? Ричард не торопится отвечать на вопрос. Он не меняется в лице, не меняет позы, но Гэвин всем телом ощущает, как прежняя весёлая лёгкость между ними утекает в никуда. На её место приходит недосказанность. Пауза тяжелеет. Что-то совсем иное плещется у самой поверхности — более опасное, хищное, но от этого не менее притягательное. Хочется поёжиться, как от холода. — Как вам кажется, что Потрошитель делает с трофеями? — Не знаю. Ему любой из вариантов подходит. — И всё же. — Думаю, он может просто хранить их. Дело не в самих трофеях, сколько в том, чтобы наказать жертву. Он может изымать органы просто ради того, чтобы надругаться над телом, а потом, ну... да хоть закапывать их у себя на заднем дворе. — Возможно. Но вы делаете такое предположение, когда обдумываете этот вопрос. А что вам подсказывают чувства? Что говорит эмпатия? Гэвин глубоко вдыхает, пытаясь расслабиться, отпустить себя. Он делает это лишь для вида. На самом-то деле, тонкая настройка его дара не занимает даже секунды: он и так будто бы знал правду всё это время. Ему просто нужен был повод, чтобы её озвучить. Нужен был собеседник, который задал бы наводящий вопрос. Всего на миг он забывает про подражателя, про агентов вокруг. Про полицейские машины и эпилептические вспышки их мигалок. Всего на миг Гэвин позволяет себе зажмуриться и сделать рывок, нырнуть в чужую голову. Обжиться и оглядеться там. Сложить воедино всё, что он уже успел узнать и почувствовать к Потрошителю — с каждым разом образ рисуется всё более целостный, более живой. Гэвин вспоминает тела жертв, бережно извлечённые органы, засохшую кровь на вспоротых животах. В темноте видения на самом краю сверкает чья-то улыбка, обнажая острые края зубов. Звук затачиваемого скальпеля напоминает скрежет ножа по тарелке. Рот наполняется слюной, и страх, которым сопровождается озарение, отчасти похож на голодную боль в животе. — Он их ест, — не слова даже, а вздох. Ричард медленно поднимает брови, подаваясь ближе. — Так он каннибал? — Да, я… Я почти уверен, — несмотря на ветер, Гэвина бросает в пот, и он двумя пальцами оттягивает ворот джемпера. — Интуиция. Не могу объяснить. — И не нужно, я вам верю. Ваша проницательность как всегда удивительна. — Чёрт, док, давайте не сейчас. Гэвин не уверен, что сможет вынести все эти комплименты со спутанными мыслями. Ему всегда легко вживаться в кого-то другого и трудно выбираться обратно; после эмпатических озарений он слишком дезориентирован и уязвим. Хочется рыкнуть на всех и забиться в угол. Хочется оттолкнуть каждого, кто посмеет нарушить границы. Но в следующую секунду Ричард кладёт руку ему на плечо — жест в равной степени поддерживающий и властный, — и Гэвин вдруг обнаруживает, что совсем не чувствует желания сбежать. — Интересно, — тихо говорит Ричард, острым взглядом упираясь ему в лицо, — для Потрошителя поедание жертвы — это наказание или поощрение? — Думаю, первый вариант. Наверняка он воображает себя охотником, хищником, все дела, а те несчастные ребята просто заслужили его немилость. Ему нравится чувствовать себя всемогущим и разбирать виновных по частям. — И в этом нет сексуального оттенка? — Вряд ли. С обычными жертвами, по крайней мере, — совсем некстати Гэвин вспоминает свой недавний сон, и во рту снова оседает фантомный привкус крови. — Не исключаю, правда, что всё может измениться, если… — он в нерешительности замолкает. — Если?.. — ...он встретит человека, которого захочет присвоить себе. Ричард с силой сжимает пальцы у него на плече — кажется, даже не осознавая этого. Гэвину больно. Наверняка останутся синяки. Впрочем, он не делает попыток отстраниться. — Нам нужно рассказать Фаулеру, — поспешно говорит он. Ему хочется сделать хоть что-то. Общее бездействие начинает давить. Ричард замечает его беспокойство, но нисколько не ослабляет хватку. — Возможно, — с подчёркнутой мягкостью говорит он. — Но не хотите ли вы сначала как следует обсудить эту догадку? Вместе проработать её до деталей, чтобы быть уверенными, что мы не пустим Бюро по ложному следу. Гэвин хмурится. — Вы сами всегда чуть ли не из штанов выпрыгиваете, чтобы побыстрее поймать Потрошителя. Всё упрекаете меня в сомнениях, тащитесь аж из Балтимора ко мне домой, чтобы составить психологический портрет. А теперь вдруг решили притормозить? Когда мы оба подошли так близко?.. — Не притормозить. Просто более тщательно всё обдумать. Вы были правы: Потрошитель наверняка допустит ошибку, потому что он всего лишь человек. Мы с вами тоже обычные люди, вот только нам ни в коем случае нельзя ошибаться. — Но вы же верите мне. — Я — да. Не сомневайтесь. Однако прежде нам нужно убедить ФБР в правомерности ваших выводов, Гэвин. — Ну… Ладно, — после краткой паузы соглашается он. — Будь по-вашему. Улыбка Ричарда становится сытой и довольной. Гэвин старается не придавать этому значения. Его внимание вдруг привлекает человек, неспешно идущий по дорожке от здания обсерватории к парковке, прямо к ожидающей его толпе людей. Напряжение мгновенно доходит до состояния, когда его можно буквально резать ножом. Разговоры затихают. Агенты подтягиваются ближе. Всем интересно подслушать, что же произошло. Гэвин тоже невольно вытягивает шею, чтобы всё рассмотреть, а потом вдруг весело усмехается. — Ваш знакомый? — интересуется Ричард. Гэвин выпрямляется, отряхивая задние карманы штанов от пыли с капота. — Ага. Надо сходить поздороваться. Пока они с Ричардом проталкиваются сквозь толпу, переговорщик успевает снять наушник и микрофон, а потом отдать их подбежавшему технику. Несмотря на чужие пронизывающие взгляды, на лице нет ни следа тревоги. На теле нет кобуры с оружием. Переговорщик одет в штатское — обычная рубашка, джинсы, кроссовки; он явно приехал сюда прямо из дома, оторвавшись от дел в свой законный выходной. Очередной служитель обществу. Это ли не прекрасно?.. Можно подумать, Бюро отбирает в штат только тех, у кого нет жизни помимо работы. — Манфред! — окликает Гэвин, азартно скалясь. — Чёрт возьми, не для того я тебе целый год вдалбливал основы профайлинга, чтобы ты в итоге проклятым переговорщиком стал. Маркус вежливо улыбается ему. — Здравствуйте, сэр. Хотел бы сказать, что не ожидал увидеть вас здесь, но… — Да уж. Отличные время и место. Звони остальным, устроим встречу выпускников. — Поболтаете после, — резко перебивает их Фаулер и складывает руки на груди. — Времени мало. Агент, расскажите нам всё. Маркус поворачивается к нему всем телом. — Объект тяжело идёт на контакт. Он неустойчив. Находится под влиянием аффекта, а потому велика вероятность импульсивных проявлений агрессии с его стороны. Он не выдвигал никаких требований. Ему трудно перестроить свою поведенческую стратегию после того, как его первоначальный план провалился. Кстати, мы ошиблись, решив, что в здании не было других людей. Там, в холле, у подражателя на мушке ещё три человека — преподаватель и студентки. Парень, которого он привёл сюда с собой, ранен, но не критично, насколько я могу судить. Подражатель не совсем понимает, что делать со всеми ними, но и отпускать не собирается. Ему не интересны деньги. Он не хочет сотрудничать с нами. Мне пришлось уйти, когда он начал мне угрожать. Несмотря на то, что Маркус обращается только к Фаулеру, его голос собой заполняет всю парковку. Выверенный, чёткий, хорошо поставленный. Он докладывает начальству так, будто читает по бумаге. Ничего лишнего, ни о чём не забыл. Сходил к вооруженному маньяку в гости, будто на прогулку в парк. В ситуации, когда любой другой человек уже трясся бы от тревоги, тайком вытирая потные ладони об одежду, у Маркуса, кажется, даже не подскочил пульс. И, слушая его монолог, Гэвин понимает две вещи. Первая — Маркус идеально подходит для этой работы. Он мягкий, но настойчивый, эдакое добро с кулаками. Он умеет и располагать к себе, и продавливать людей там, где это нужно. За время учёбы в Академии не проиграл ни в одних дебатах — оппоненты всегда сдавались ему сами. Порой они даже не понимали, что происходит, а уже оказывались с Маркусом на одной стороне. Вторая — Маркус умница, он делает всё по уставу. Он зазубрил скрипты на все случаи жизни и наверняка методично проходится по ним, как чат-бот, даже стоя под прицелом. Наверняка у него такой же вкрадчивый голос, который не оставляет никому даже шанса — хочется прислушаться, сдаться, согласиться и пойти у него на поводу. Гэвин тоже знает эти готовые сценарии. Учил в своё время, когда был кадетом; пару раз даже пользовался ими по случаю. Но ещё он абсолютно точно знает и то, что с подражателем они не сработают. Нет даже шанса. Ему не нужна ни поддержка, ни искупление. Ему не интересны ресурсы, которые может предоставить ФБР. Для него важно было внимание только одного человека на свете — Потрошителя, — но неудавшийся план навсегда лишил его возможности показать себя с лучшей стороны. Подражателю страшно. Страх делает его слабым и приманивает панику, которая за компанию приводит с собой отчаяние, злобу и желание разорвать всех на куски. Порой нападение — единственно возможный способ защититься. Гэвин оборачивается, глядя на здание обсерватории. Бетонная громада, прячущаяся в тени деревьев; окна слепо тащатся в темноту, свет горит только в холле. Бусины фонарей освещают дорожку к дверям. Прямо сейчас вооружённый человек на глазах у своих заложников сползает там в тихую истерику. Он опасен и для себя, и для окружающих. Нестабильные, эмоциональные преступники — самые сложные для переговорщиков, с ними трудно установить контакт. И всё же, думая об этом хаосе, Гэвин вдруг чувствует, как успокаивается. Он уже знает, как работает разум подражателя. Чувствует его всей душой, знает о его потаённых желаниях и страхах. Самое главное — Гэвин прекрасно понимает, что ему нужно делать. — Сэр, — говорит он, глядя на Фаулера. — Можно я пойду туда? Может, Норт и Ричард правы: порой в его даре и впрямь есть что-то от магии. Он ожидает, что Фаулер начнёт отговаривать его или спросит о том, уверен ли Гэвин в своих силах. Немного заботы, пусть даже только для вида, не помешает никогда. Но время притворства прошло. Никто не будет интересоваться у смертника, в порядке ли он, когда на нём уже тикает бомба. Фаулер не колеблется ни секунды, лишь кивает технику, который тут же начинает крепить к Гэвину микрофон. — Думаю, мне не надо напоминать, сколько всего стоит на кону. — Нет, спасибо, я в курсе. Не на вечеринку собираюсь. — В крайнем случае, нам нужно, чтобы ты потянул время. Капитан Аллен, — Фаулер кивает на мужика в форме спецназа, стоящего рядом, — говорит, что его ребята могут пробраться с чёрного хода, но это на другом конце здания. Чтобы всё получилось, подражателя кто-то должен отвлекать. — Понял. — Вы пойдёте туда один? — словно невзначай интересуется Ричард. Всеобщее внимание перекидывается на него. Фаулер хмурится. — На переговоры не принято ходить по двое, доктор. — Да, понимаю, это лишнее давление с нашей стороны. Но что, если агенту Риду понадобится помощь?.. — Есть наушник. — Я говорю о помощи другого рода, сэр. Толпа вокруг, кажется, едва дышит. Все следят за происходящим, не отрывая глаз. Это самое интересное, что произошло с каждым на этой парковке — может, не за месяц, но за последнюю неделю точно. Когда кто-то вдруг бросает вызов устоявшимся протоколам прямо у начальства перед лицом, то любая скука невольно отходит на второй план. — Поясните, — недобро прищурившись, говорит Фаулер. Ричард вздёргивает подбородок. — Крайне чувствительная эмпатия в сочетании с сильным аффектом у собеседника — это опасная смесь, вы должны понимать. Подражатель вряд ли полностью управляет собой, его заложники в панике. Нужен кто-то… стабильный, чтобы в этом не потеряться. — И вы предлагаете себя. — Да. Гэвин уже собирается открыть рот и грубовато осадить Ричарда, но… медлит. Что-то его тормозит. Тень сомнения, ещё не оформившееся до конца предчувствие, пробившееся на свет звоночком от интуиции. Гэвин всегда видит чужие мотивы, давно уже приучил себя не очаровываться другими людьми, но он доверяет себе. На миг отбросив всю гордость, он всерьёз задумывается о предложении Ричарда. Почему-то оно кажется ему правильным. — Я согласен с доктором, — говорит Гэвин. — Мы можем пойти вместе? Ричард выжидательно смотрит на Фаулера, вскинув брови. Маркус кажется заинтригованным. Толпа молчит. Первыми мокрыми точками на асфальте даёт знать о себе дождь. Фаулер вздыхает и наконец поворачивается к технику. — Несите сюда ещё один микрофон и наушник, — приказным тоном говорит он. И Гэвин... расслабляется. Ему очень хорошо. Голова не болит, настроение просто отличное. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько могущественным — словно всё, что происходит и ещё только произойдёт здесь сегодня, находится в полной его власти. Это очень приятное чувство. Надо постараться не привыкать. Поворачиваясь к толпе, Гэвин ловит на себе многочисленные взгляды и чувствует себя суперзвездой. Ему приходится приложить усилие, чтобы скрыть самодовольство. Чёрт возьми, в такие моменты он всегда невольно вспоминает о том, что всё-таки до ужаса любит свою работу. — Эй, народ, — громко окликает Гэвин, обращаясь сразу ко всем. — У кого-нибудь есть лишняя аптечка?

*

На экране телевизора в комнатке охранника два пулевых отверстия. Он всё ещё работает, но изображение постоянно дёргается, искажается колючими волнами помех. Звук то появляется, то пропадает. Идёт новостная передача — блондинка в строгом костюме рассказывает про падение курса доллара, показывая на графики у себя за спиной. Откуда-то из-за поворота доносится приглушённый женский плач. — Эй! — с наигранной бодростью окликает Гэвин. — Эй, дружище! Не стреляй, мы не вооружены! Нас двое, мы пришли с миром. Можно поговорить? Мы не хотим проблем! Девушка перестаёт плакать, затихая. Звук шагов эхом мечется по холлу, отражаясь от плитки. — Выходите, — раздаётся слегка подрагивающий голос. — Медленно. Гэвин поднимает руки ладонями вверх и идёт. Ричард тенью следует за ним. Он бережно несёт аптечку, держа её перед собой, будто чашу Грааля. В холле светло. Вдоль стены стоят кадки с зеленью. У окна на информационной доске развешаны объявления, распечатанные на библиотечном принтере — «найдены ключи», «открыт театральный кружок», «в августе опять будут Персеиды, друзья, приходите посмотреть». Прямо на полу в центре комнаты сидят четверо — женщина, две девушки и парень. У одной из девушек заплаканное лицо, вторая обнимает подругу, явно пытаясь успокоить. Парень безуспешно зажимает глубокую царапину на ноге — кровь пропитала штанину и кроссовок, оставила разводы на плитке. Ссадина на виске, разбитая губа — с заложником не церемонились. Лицо побелело то ли от страха, то ли от кровопотери. Женщина в возрасте — кажется, профессор, — просто смотрит вниз, обхватив ноги руками, и молчит. Окей, ну хоть кто-то умеет вести себя в таких ситуациях, думает Гэвин. Это же, чёрт возьми, Америка. Здесь не все могут по порядку назвать президентов, зато каждый в курсе, что такое «Колумбайн». Если ты работаешь в образовании и не знаешь, как быть, когда тебе тычут в лицо пистолетом — пора менять сферу деятельности. Впрочем, главную ошибку эта дама всё же умудрилась совершить. Из холла видно коридор и открытую дверь одной из аудиторий. Лишь по этой маленькой детали можно догадаться о том, как всё было: профессор занималась со студентками, услышала выстрелы в холле, выглянула посмотреть. Ей стоило бы выключить свет, спрятаться, заставить партами дверь и звонить в девять-один-один. Любопытство оказалось сильнее. Ну что же, на её похоронах кто-нибудь из бывших коллег обязательно потом толкнёт речь в духе: «Она всегда была настоящим учёным, это её и сгубило». Гэвин переводит взгляд с заложников на виновника торжества и едва подавляет в себе желание улыбнуться — благосклонно, почти по-доброму. Он мгновенно узнаёт подражателя, хотя никогда раньше не видел его. Все догадки, все теории, которые Гэвин выстраивал у себя в голове, окружают этого человека со всех сторон, словно стенки мыльного пузыря. — Вы копы? — с тревогой спрашивает парень со шрамом на лице. Пистолет снят с предохранителя. Руки дрожат. — Ральф ненавидит копов. Гэвин не торопится отвечать. Эмпатия проделывает работу над ошибками: отметает ложные предположения и оставляет лишь то, что кажется правдой. Чужие мимика, поза, манера держать себя говорят Гэвину больше, чем могли бы дать ФБР многие часы допросов. Промедление в разговоре длится всего пару секунд, но за это время образ окончательно становится целостным. Картинка складывается. Открывая рот, Гэвин уже прекрасно понимает, какая роль ему сегодня отведена. — Нет... Нет! Мы врачи. Нам сказали, один из заложников выглядит неважно. Можно мы посмотрим? Подражатель с сомнением косится на шикарный костюм Ричарда. — Никому не нужна помощь. Всё в порядке. — У него кровь идёт, видишь? — Это не… — он отступает назад, мотая головой. — Ральфу плевать, умрёт кто-нибудь из них или нет. Ложь. — И всё-таки ты пока никого не убил. Слушай, вечер, судя по всему, будет долгим. Не знаю, как ты там будешь договариваться с ФБР, но живые заложники всегда ценятся выше мёртвых. Всем будет лучше, если мы поможем парню дотянуть до утра. Одна из девушек испуганно всхлипывает. Гэвин старается придать своему лицу очень открытое, лживое выражение. Он выглядит так безобидно, как только может выглядеть невооружённый человек в гражданском, на которого направлен пистолет. Изображать жертву просто. Гэвин пережил не один допрос от отдела внутренних расследований ФБР — он знает, о чём говорит. Знает, на какие кнопки давить, чтобы усыпить бдительность. После смерти его ждёт особое место за девятым кругом. Подражатель встревоженно хмурится. Не нужна вообще никакая эмпатия, чтобы видеть сомнение, буквально написанное у него на лице. Бегающий взгляд, много суетливых жестов. Щека с глубоким кривым шрамом дёргается, как от нервного тика. — Ладно. Ладно. Ты… — подражатель берёт Ричарда на прицел. — Открой аптечку. Возьми только то, что тебе нужно. Ричард смиренно кивает и принимается выполнять инструкции. Он отвлекает всеобщее внимание на себя — как и задумано. Гэвин за ненадобностью снимает наушник и делает маленький-маленький шаг вперёд. Он настраивается. Впереди у него самая интересная часть работы. — Эй, дружище. Тебя зовут Ральф, да? Тот неуютно поёживается, не спуская с Ричарда цепкого взгляда. — Да. — Круто, Ральф. Я Гэвин. Будем знакомы. Ещё один едва заметный шаг. Раненый парень шипит от боли, когда на нём разрезают штанину. Ральф поджимает губы. Он следит не за тем гостем. Ему и невдомёк, но, разговаривая с ним, Гэвин идеально воспроизводит его же тон. Он копирует его позу. Копирует жесты. Тоже поджимает губы, будто волнуясь и пытаясь это унять. О, Гэвин собирается играть на нём себе на радость — так, как умеет только он. Он собирается разобрать по деталькам, разломать Ральфа к чертям, не ударив даже пальцем о палец. Всё внутри закипает от злого торжества. — Ого! Где этот парень так навернулся? — В лесопосадке. Пока мы шли. Это не Ральф, он просто споткнулся. — Да, верю тебе. Небось, сбежать пытался? — молчание в ответ. — Ну и дурак, сам напросился тогда. А ты… ты молодец. — Что? — Здорово всё провернул, говорю. Так обвести вокруг пальца само Бюро сможет не каждый — тем более, в одиночку. Впечатляет. Обе девушки теперь в немом ужасе смотрят на Гэвина. Больше никто не плачет. Никто не понимает, что происходит. Ральф хмурится ещё сильнее, но тревога уходит. Он так удивлён, что даже его рука с пистолетом перестаёт дрожать. Гэвин улыбается. Согласно стандартным скриптам он должен призвать преступника к благоразумию и успокоить, настроить его на сотрудничество. Должен напомнить о том, кто он и где он. Накидывать варианты развития событий — сплошь радужные, особенно если речь идёт о сделке с ФБР. «Всё будет в шоколаде, если никто не пострадает», «ты же сообразительный парень, наверняка сделаешь правильный выбор». Согласно готовым сценариям Гэвину вообще не нужно думать самому — он мог бы просто по памяти озвучивать утверждённые фразы, как автоответчик. Но нет. Это удел Маркуса. Отбрасывая в сторону всю чепуху, Гэвин делает ещё один шаг навстречу и говорит: — Я поздравляю тебя. Ты ведь добился именно того, чего хотел, разве нет? Ральф оборачивается и смотрит на него широко распахнутыми глазами. Ричард не вклинивается в их разговор. Он так и стоит, опустившись на одно колено рядом с раненым парнем. Молча наблюдает за разворачивающимся спектаклем прямо с первого ряда — самые удобные места, эффект полного погружения гарантирован. — Столько людей боятся тебя прямо сейчас... И часть из них — в полной твоей власти. Кру-у-уто. Даже завидно. У Ральфа снова дёргается изуродованная щека. Пальцы на свободной руке сжимаются в кулак. Во взгляде тревога постепенно вытесняется чем-то более злым и тёмным — стоило бы поостеречься, но Гэвин уже слишком далеко зашёл. — В кои-то веки именно ты управляешь всем. Целая толпа федеральных агентов будет делать всё, что ты им прикажешь — только бы получить заложников живыми. Ну? Каково это? Нравится держать всех за горло? Ральф молчит, но внутри у него происходит много всего — Гэвин чувствует, как его омывает волнами самых противоречивых чувств. Интенсивность зашкаливает. Вопреки всему, это не ощущается как угроза; теперь — нет. Радость и стыд, жестокость и паника заставляют сам воздух в этом холле буквально петь от напряжения. Это очаровывает. Хочется закрыть глаза и погрузиться во всё с головой, словно в воду. — Вот только это вряд ли сойдёт тебе с рук, — холодно замечает Ричард. Ральф снова смотрит на него поверх пистолета. У всех присутствующих на секунду возникает ощущение, будто лифт, в котором они на полной скорости летели в шахту, вдруг резко остановился на одном из этажей. Ричард медленно поднимается на ноги и продолжает: — Ты же не думаешь, что ФБР просто позволит тебе уйти? Даже если ты всех нас отпустишь, то всё равно останешься убийцей. Никакой адвокат не поможет — учитывая, что за дело взялось Бюро. Гэвин знает всю эту херню. Не про федералов, нет. Он понимает, что именно Ричард пытается сделать: методично подливает масла в огонь чужого страха, чтобы потом погреть руки о взрыв. Он хочет вывести Ральфа из себя, чтобы сдвинуть ситуацию с мёртвой точки. Гэвин планировал более долгую, осторожную игру, но такой вариант ему тоже подходит. Бросать собеседника из огня в полымя, из восхищения в отвержение — это по его части. Сначала приласкать, чтобы последующая оплеуха ощущалась ещё больнее. — Да, — подхватывает он. — У тебя вообще был хоть какой-нибудь план? — Сдаётся мне, что нет, — с убийственной отстранённостью замечает Ричард. — Ума не приложу, как ты мог надеяться на то, что хоть кто-то спутает тебя с Потрошителем. В тебе нет ни его утончённости, ни продуманности. Ты фальшивка. Просто тень. Ральф бледнеет, но хватка на пистолете становится крепкой-крепкой. Дыхание учащается. Между бровей залегает складка. О, Ричарду стоило бы играть в театре. Он прекрасен в этот момент — такой по-изящному грубый и недоступный, каждое его слово режет не хуже ножа. Гэвин думает, что он достоин куда большей публики за раз, чем один-единственный пациент во время его сессий. С другой стороны, пожалуй, стоит оставить всё как есть. Такой дар одним лишь словом бить по всем болевым точкам сразу стоит держать в узде. Спасибо Господу за этические кодексы. Впрочем, эта ситуация — вне их зоны влияния. Здесь можно играть грязно. От этой вседозволенности потряхивает не хуже, чем от адреналина. Поверх чужой обиды и смятения Гэвин остро чувствует тянущийся от Ричарда злой азарт — он как акула, которая уже учуяла чью-то кровь. Они вдвоём мастерски загоняют свою жертву в угол. Ощущение близкой победы пьянит. И, если честно, Гэвину давно не было настолько охуенно. Он чувствует себя так, будто немного обдолбан. Всё тело словно наполнено веселящим газом, вместо кислоты можно просто глотать собственную слюну. — Да… — тянет он. — У тебя получилось захватить власть, но удастся ли тебе удержать её — вот в чём вопрос. Что будешь делать, когда нагрянет спецназ и схватит тебя за жопу? Терпение Ральфа лопается окончательно. — Заткнись! — зло шипит он, направляя дуло пистолета на Гэвина. — Вы оба. Гэвин не меняется в лице. — О, детка, не расстраивайся. Не всем же нам быть гениями, да? Посреди относительной тишины пустого здания грохот выстрела оглушает. Плиточное крошево фонтаном обдаёт ноги Гэвина. Он не двигается с места. — Молчи, а то я тебя прикончу! — орёт Ральф с перекошенным лицом. — Всех вас! Ствол подрагивает у него в руках. Гэвин устало вздыхает. — Можно я покурю напоследок? — Что? Ральф волнуется. Всё должно быть наоборот. У него ведь пушка, это он должен быть спокоен, а этот странный, хамоватый человек — корчиться от страха. — Давай, — предлагает Гэвин. — Ты не промахнёшься. У меня наконец-то будет отпуск, из которого никто не сможет выдернуть. Уже предвкушаю. Повисает пауза. Все ждут развязки, но её не случается. Дергается секундная стрелка на висящих над входом часах. Слышно, как с улицы по окнам стучит дождь — мягкий, ритмичный звук, нагоняющий сонливость. За стенами здания остались другой мир и другая жизнь. Пару минут спустя Ричард невозмутимо тянется за аптечкой и придвигает её ближе. Копается в содержимом, придирчиво рассматривая срок годности на банках. Потом снова опускается на колено и начинает обрабатывать ссадину у парня на лице — так, словно ничего не происходит. Шуршит полиэтиленовая обёртка от бинтов. Ральф тяжело дышит. Вспышка злости забрала у него всю энергию и утомила. Для того, кто надеялся перехитрить ФБР, у него слишком много уязвимостей. Гэвин с прищуром смотрит на него. — Ты ведь никогда не убивал, да? По крайней мере, намеренно. — Заткнись. — Ту девчонку в заводи ты убил случайно в приступе гнева. Не смог совладать с собой. Чем она тебя так разозлила, интересно? Отказалась делать что-то, что ты себе навоображал? — Нет, Ральф не… — И ты не знал, как спрятать тело, а потому решил и вовсе не прятать его, а выставить напоказ. Надеялся, что всё свалят на Потрошителя. Но тут все вдруг заговорили про таинственного подражателя, и это… понравилось тебе. Дало ощущение силы. У Ральфа дрожат губы. Глубокий шрам на щеке стягивает кожу так, что кажется, будто он непрестанно кривится. Гэвину почти жаль его. Нет, не так. Он чувствует снисхождение, потому что Ральф резко становится ему безразличен. Между травмой и трагедией огромная разница: травма интересна, потому что она никогда не ломает человека до конца. Люди учатся жить с ней, приспосабливаются, изменяются. Трагедия же оставляет после себя только бессилие и пустоту. Не нужно в деталях знать, когда и откуда у Ральфа появился этот шрам. Гэвину достаточно лишь увидеть последствия, чтобы с хирургической точностью нащупать мотив. — Ничего, — почти ласково говорит он, делая ещё один шаг навстречу. — Бывает. Порой и мне хочется отомстить всему миру разом. Никто не пришёл к тебе на помощь, и потому ты решил, что теперь никто не сможет спастись от тебя. Дуло пистолета прижимается к его лбу, будто прощальный поцелуй для покойника, но Гэвин едва ли чувствует его. — Ты готов? — спрашивает он. — К чему? — у Ральфа срывается голос. — Выстрелить, — терпеливо объясняет Гэвин. Он ждёт ответа, не отводя взгляда от чужого лица. Сердце в груди стучит быстро и гулко, но ладони не потеют. Дыхание не сбивается. Гэвин чувствует чужую панику так ясно, как жару в солнечный летний день, но впервые за долгое время может с лёгкостью отделить все прочие чувства от того, что ощущает сам. Каждый нерв искрит от перегрузки, но всё под контролем. Эмпатия твёрдой рукой ставит разум на автопилот. — Нет, — наконец признаётся Ральф. Он опускает пистолет, потом делает шаг назад. Тяжело оседает на пол. Гэвин хмыкает, глядя на него сверху вниз. — Так ты сдаёшься? Ральф ему не отвечает. Голова опущена, плечи подрагивают. Гэвин на пробу тянется носком ботинка вперёд, высвобождает пистолет из ослабевшей хватки и ногой отталкивает его подальше. Тот, крутясь, скользит по плиточному полу, останавливаясь где-то у входа в коридор. Ральф закрывает руками лицо. Гэвин торжествующе скалится. Всё так просто. Он решил этого человека как задачу. Ещё не потерял хватку, ещё не забыл, как взбивать венчиком хрупкое содержимое чужих голов. Оказывается, он ужасно скучал по этому аспекту своей работы. В манипуляциях ему и правда нет равных — может, это не совсем этично, но удовлетворение от хорошо сыгранной партии перебивает любой стыд. Он придвигается ближе, слегка наклоняется над Ральфом. — Да, ну и шуму ты навёл, — хмыкает Гэвин. — А ещё посмел прикрываться именем Потрошителя... Тебе очень повезло, что он не добрался до тебя раньше, дружище. Наверняка просто руки не хотел марать. Боковым зрением он видит, как Ричард, глядя на него, задумчиво проходится языком по губам. Когда в холл наконец-то врывается снецназ, Гэвин уже лезет в карман джинсов за сигаретами. Парни в тактических костюмах прочёсывают коридор и каждый уголок холла, но, не найдя никакой угрозы, опускают оружие. Аллен, стащив шлем, умудряется орать одновременно и на своих ребят, и в рацию. Гэвин тут же начинает скучать по тишине. Ральф не сопротивляется, когда спецназовцы поднимают его с пола и утаскивают на улицу, прямо в дождь. Он безвольный и податливый, как кукла. Молчит. Не кричит и не злится. Трудно даже поверить, что полчаса назад этот тихоня держал на прицеле четырёх человек. Следом в холле появляются врачи неотложки. Они укладывают раненого парня на носилки, остальным раздают оранжевые пледы и светят фонариком в глаза. Женщина не реагирует на вопросы и прикосновения, обе девушки же болтают без умолку. Всех медленно выводят из здания. Через дверной проём видно сияние проблесковых огней скорой. Гэвин стоит посреди этой феерической суеты, держа во рту незажжённую сигарету. И врачи, и спецназовцы смотрят как будто сквозь него; шум отбойным молотком бьёт по барабанным перепонкам. Пожалуй, стоило бы найти Фаулера и получить свой нагоняй за снятый наушник. Отчитаться, раскланяться, пообещать написать отчёт. Любая операция ФБР — удачная или нет, — заканчивается брифингами и бумажной волокитой. Но Гэвин не может сосредоточиться. Ричард занимает всё его внимание. — Это было… впечатляюще, — говорит он, подходя ближе. В его огромных зрачках не отражается ничего. На руках осталась кровь одного из заложников. — Спасибо, — хмыкает Гэвин. — Было весело. — Весело, — эхом повторяет Ричард, вскинув бровь. — Вы неоправданно рисковали. — Наверное. Но в этом ведь смысл моей работы, так ведь?.. Ричард пропускает вопрос мимо ушей. — Вы были уверены, что подражатель не выстрелит. — Нет. К ним подбегает техник, снимает микрофоны и забирает наушники, потом снова растворяется в толпе. Больше к Ричарду и Гэвину никто не подходит. С ними никто не заговаривает. Вокруг них — мёртвая зона в несколько шагов. Воздух тяжёлый от сырости дождя и всех вещей, которые так и остаются неозвученными. Гэвин прикусывает зубами сигаретный фильтр и ждёт. Можно не напрягаться, можно не подбирать слова. Ричард и так вот-вот распутает всё и вытащит из него наружу. — Во всяком случае, вы были уверены, что он не станет вас убивать. — Верно. — Агент Беркли, — вдруг говорит Ричард, и взгляд у него заостряется, как игла. — Ваш погибший напарник. С ним было так же, да? Но что-то пошло не так. — Ну, я струсил, когда он пальнул в меня, а потому сам схватился за пушку. — Или вы просто ждали. — Чего? — Повода, — улыбка наползает на лицо медленно, почти чувственно. — Чтобы на поражение выстрелить в ответ. Гэвин молчит. Земля уходит из-под ног, и это очень приятное чувство. После всех событий этого бесконечного дня стоило бы ждать панической атаки, но тревоги нет. Нет усталости и спутанности мыслей, не пугает ни толпа людей, ни оставшаяся на плитке кровь. Гэвин смотрит Ричарду прямо в глаза, и ему больше не хочется прятаться. Несколько сантиметров пространства между ними медленно расцветают огнём. Очень медленно. — А ведь сегодня у вас было оружие с собой, — вдруг вспоминает Ричард. — О, разумеется. Посмеиваясь, Гэвин достаёт табельное из внутреннего кармана куртки и целится в лампу на потолке. Он спускает курок. Щелчок. Ричард озадаченно хмурится. — Пистолет не заряжен? — Не-а. Я не знаю, где патроны. Потерял, наверное. Фаулер меня убьёт. Этой штукой можно разве что бить преступников по лицу, — Гэвин убирает пушку обратно. — Но это уже неважно. — Почему? Ричард ждёт. Господи, с перепачканными кровью руками он выглядит восхитительно. Если бы не люди вокруг, Гэвин бы уже давно сдался своей жажде, которая мучает его с их самой первой встречи. Последствия адреналинового скачка делают его чувствительным и отзывчивым. Хочется покурить. Хочется, чтобы его разорвали на куски и сшили обратно. Звенящее ожидание жаром разливается под одеждой. Растравленная эмпатия накрывает всё здание обсерватории, весь чёртов город, словно нескончаемый проливной дождь. — Потому что всё оружие у меня здесь, — улыбаясь, говорит Гэвин и согнутым пальцем стучит себе по груди. Ричард смотрит на него так, будто хочет съесть живьём. Гэвин уже ожидает услышать от него очередной комплимент, но тот лишь быстрым взглядом окидывает холл и говорит: — Думаю, самое время сбежать отсюда. — Ага, как же. Вон сколько народу — думаете, нас никто не заметит? — Нам это только на руку. В толпе как раз проще всего затеряться. — Моя машина осталась у Академии. — Я вас подвезу. Гэвин глубоко вздыхает, потирая лоб ладонью. — Я не хочу ехать домой. Его мутит, когда он думает про тишину и уединение, поджидающие его в Вулф Трэп. Ему больше не нужно прятаться от других. Пустая постель и комнаты, в каждой из которых по вечерам выключен свет, навевают лишь тоску и чувство, похожее на приступ клаустрофобии. Ричард хмыкает. — Мы могли бы поехать ко мне. На ужин, — добавляет он таким тоном, будто собирается разложить Гэвина прямо на обеденном столе. — Гостевая спальня по-прежнему в вашем распоряжении. Гэвину плевать на гостевую спальню. Слишком много наигранной вежливости и реверансов, столько времени потеряно зазря. Он прекрасно понимает, что скрывается за приглашением. Ричард понимает, что он понимает. Между ними, как и всегда, нет места недосказанностям — и раз ничего нельзя скрыть, то хватит уже и пытаться. На улице сверкает молния, и весь холл окунает в бешеный свет. Вдогонку утробно урчит гром. — Ладно, — говорит Гэвин, убирая сигарету обратно в карман. — После вас. Когда они с Ричардом идут к дверям, никто не пытается их остановить.