7 историй Мари

Четвёртый клиент за неделю, а я всё ещё на взводе, как будто каждый раз — как выход на сцену без репетиции. Телефон пиликнул: шикарный отель с зеркальными лифтами и золотыми акцентами в лобби, пентхаус, 22:00. Подпись — Сокджин. Имя вспыхнуло, как софит. Говорят, он — ходячий идеал: лицо, от которого сердце замирает, харизма, что засасывает, как воронка, и шутки, которые то смешат, то оставляют в ступоре. Подумала: «Ну, красавчик, давай, зажжём». Грудь сжало — адреналин, острый, как его скулы. Надела брючный костюм цвета шампань — широкие брюки струятся, как жидкий шёлк, длинный пиджак до середины бёдер обхватывает талию, как корсет. Под пиджаком — золотая шёлковая блузка без рукавов, без пуговиц, натягивается через голову, полупрозрачная, соски торчат сквозь ткань, тёмные, дерзкие. Без лифа, только трусики — белые, кружевные, почти ничего не скрывают. На ногах — чёрные шпильки, ремешки впиваются в лодыжки, каблуки тонкие, как иглы. Волосы в высоком пучке, пара прядей выбились, падают на шею. Аромат — пачули с ванильной дымкой, тягучий, как его голос, если верить слухам. Сумочка звякнула — всё на месте. В зеркале: «Чёрт, я как рок-звезда перед шоу». Пора. Дверь открыл он — в тёмных джинсах, облегающих, как вторая кожа, и белой майке, подчёркивающей широкие плечи. Босиком, пальцы ног слегка касаются мрамора. Лицо — как с обложки: скулы, что режут воздух, глаза тёплые, с хитрым прищуром, губы в улыбке, от которой хочется то ли смеяться, то ли прятаться. Пахло одеколоном — сандал, бергамот, с лёгкой цитрусовой искрой. — О, рок-звезда, где твой гитарист? — выпалил Сокджин, хохотнув, и отступил, пропуская. — Заходи, сейчас устроим тур по стадионам! Я шагнула, шпильки стукнули по мрамору. Он захлопнул дверь, поправил волосы, улыбка стала шире. — Серьёзно, ты как с красной дорожки, — добавил он, подмигнув. — Только без вспышек камер… или мне вызвать репортеров? — Зачем нам лишние свидетели, красавчик? — Подмигнула я и прошла в глубь, осматриваясь. Номер был под стать ему: панорамные окна, огни города сияли, как бриллианты. Кровать с белым бельём, на столике — миска с кубиками льда, тарелка с клубникой, пара свечей отбрасывает тёплые тени. На диване — серый шёлковый платок, небрежно брошенный. На полу — кремовый ковёр, мягкий, как пух. Музыка играла тихо — джаз, с ленивыми нотами саксофона, задавая ритм его голосу. — Клубнику? — он взял ягоду, надкусил, сок брызнул на губы. — Я однажды съел целую миску и не спал несколько дней. Шучу! Или нет? — он рассмеялся, и я хмыкнула, хотя шутка была… ну, странной. — Пока без клубники, — сказала я, ставя сумочку на диван. Его пальцы коснулись моей ладони — тёплые, с лёгким нажимом. Он болтал, пока я разглядывала номер: про рестораны, где он ел «лучший в мире суп», про то, как однажды перепутал свой кофе с чужим и выпил, не моргнув. — Вкус жизни, знаешь! — подмигнул он. Я смеялась, хотя половина шуток пролетала мимо. Подумала: «Чёрт, он как с экрана, и я актриса в его фильме». Он замолчал, глаза стали серьёзнее, но улыбка осталась. — Покажи, что под этим костюмом, — сказал Сокджин, откинувшись на диване, как режиссёр перед съёмкой. Голос мягкий, но с твёрдым намёком. Сердце рвануло. Подумала: «Ладно, красавчик, вот тебе сцена». Скинула пиджак, ткань шуршала, упала на пол. Золотая блузка натянулась, соски торчали, как тени под шёлком. Стянула её через голову, шёлк скользнул по коже, обнажив грудь, соски затвердели от прохлады и его взгляда. Брюки соскользнули, широкие, как волны, открыв кружевные трусики. Стянула их, ленты развязались одним движением, кружево упало на ковёр. Стояла голая, только шпильки на ногах, кожа пылала под его взглядом. — Ну, ты явно главная звезда, — сказал он, хмыкнув, но голос был ниже, с хрипотцой. — Ложись, — кивнул он на кровать, вставая. Я легла на белое бельё, он скинул майку, джинсы, остался в чёрных боксерах. Тело гладкое, как мрамор, плечи широкие, талия узкая, кожа чуть блестит от света свечей. Стянул боксеры — его член, длинный, средней толщины, увитый венами, твёрдый, слегка изогнутый вверх, покачивался в такт его шагам. Подумала: «Чёрт, это будет шедевр». Я взяла кубик льда из миски на столе, пальцы окоченели, но я сжала его, чувствуя, как он тает, вода капает на ковёр. Повернулась к нему и провела льдом по его груди, медленно, обводя соски — они затвердели, он выдохнул, кожа покрылась мурашками, дыхание сбилось. Лёд скользнул ниже, по животу, оставляя блестящую дорожку, его мышцы напряглись, пресс стал рельефнее. — О, ты играешь с холодом, звезда? — сказал он, но голос дрогнул, глаза потемнели. Провела льдом по его бёдрам, затем к члену, обвела головку, вода стекала по стволу, Сокджин дёрнулся, выдохнув резче, член напрягся сильнее. Наклонилась, лизнула мокрую дорожку на его животе, солоноватую, горячую, язык прошёлся по коже, его запах — сандал и пот — ударил в нос. — Хватит, моя очередь, — сказал он, забрав остаток льда. Взял серый шёлковый платок с дивана. — Глаза, — сказал он, и завязал мне глаза, мягко, но плотно, шёлк холодил виски. Мир потемнел, только его запах и тепло тела остались. — Доверяй мне, — шепнул он, голос низкий, с лёгкой хрипотцой. Холод коснулся моей шеи — лёд. Сокджин провёл им вниз, по ключицам, к груди, обвёл соски, которые уже торчали, как пики. Я ахнула, кожа покрылась мурашками, соски заныли от холода. Его тёплое дыхание сменило лёд — он дышал на мокрую кожу, губы почти касались, но не трогали, жар и холод смешались, я выгнулась, простонав. Лёд скользнул по рёбрам, к животу, оставляя влажный след, затем к внутренней части бёдер, я задрожала, вцепившись в простыни, бёдра невольно сжались. Он снял платок с глаз, и я увидела его — глаза блестят, улыбка лукавая, как у актёра перед кульминацией. — Время для главного акта, — сказал Сокджин, натягивая презерватив, пальцы двигались ловко, как у пианиста. Уложил меня на спину, лёг рядом, но не вошёл. — Сначала так, — шепнул он, притянув меня ближе. Я легла ниже , зажимая его член между грудей, сжимая их руками, чтобы обхват был плотнее. Он двигался медленно, член скользил по коже, тёплый, твёрдый, головка оставляла влажный след от смазки. Его руки легли на мои плечи, сжали, потом скользнули к соскам, тёрли их, щипали, пока они не запылали, я простонала, чувствуя, как кожа горит под его пальцами. — Как тебе мой сценарий, звезда? — спросил он, хмыкнув, но глаза были серьёзными, дыхание тяжёлым. Я стонала, грудь сжимала его член, кожа скользила, его движения были плавными, но настойчивыми, каждый толчок отдавался в груди. Сокджин остановился, переместился, лёг на меня, вошёл медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая момент, давая почувствовать каждый миллиметр его члена — длинного, твёрдого, задевающего стенки внутри. Я выдохнула, вцепившись в простыни, пальцы сжали ткань до хруста. Он двигался неспешно, но глубоко, каждый толчок был выверенным, как нота в джазе. Менял углы — то чуть выше, задевая точку, от которой дыхание сбивалось, то глубже, до дрожи в бёдрах. Его руки скользили по моим бокам, сжимали талию, пальцы впивались в кожу, оставляя лёгкие следы. Одна рука легла на шею, слегка сжала — не больно, но достаточно, чтобы я ахнула, пульс заколотил под его пальцами. — Двигайся со мной, — шепнул он, голос низкий, с хрипотцой, и я подстроилась, поднимая бёдра навстречу, синхронно, как в медленном танце, наши тела слились в ритме. Сокджин взял новый кубик льда, провёл по моему клитору — я вскрикнула, холод обжёг, как молния, клитор пульсировал, влага текла сильнее. Его пальцы заменили лёд, тёрли медленно, круговыми движениями, дразня, пока я не застонала громче, бёдра задёргались. Он наклонился, лизнул моё запястье, язык прошёлся по венам, потом лёгкий укус — остро, но сладко, как клубника. Его губы двинулись к шее, задержались у мочки уха, язык дразнил, посасывал, я выгнулась, стоны рвались из горла. — Ты как мелодия, раскрываешься с каждым аккордом, — шепнул он, и я хмыкнула, но тело пылало, каждый его толчок, каждое касание льда, каждый укус подбрасывали меня к краю. Сокджин ускорил ритм, но ненадолго, снова замедлил, его член двигался глубже, задевая точки, которые заставляли меня дрожать. Его рука скользнула к моему бедру, приподняла ногу, положила на своё плечо, открывая меня шире, толчки стали ещё глубже, я задыхалась, пот стекал по вискам, волосы липли к шее. Он наклонился, лизнул мою грудь, язык обвёл сосок, прикусил — не больно, но резко, я вскрикнула, соски заныли, как от тока. Его пальцы вернулись к клитору, тёрли в такт толчкам, я стонала, тело билось, оргазм подкатывал, как волна. — Давай, звезда, — шепнул Сокджин, и я кончила, вскрикнув, вцепившись в его плечи, ногти впились в кожу, тело дрожало, влага текла по бёдрам, кровать скрипела под нами. Он вышел, снял презерватив, снова лёг на меня, зажал член между моих грудей. Я сжала их плотнее, кожа скользила, его член был горячим, твёрдым, головка оставляла влажный след. Он двигался быстрее, руки сжимали мои плечи, потом тёрли соски, щипали, я стонала, грудь горела под его пальцами. — Чёрт, ты идеальна, — выдохнул он, голос хриплый, глаза тёмные. Джин кончил, тёплая сперма брызнула на мою грудь, стекала по коже, тёплая, липкая. Его пальцы прошлись по ней, растирая, медленно, будто рисуя узоры, скользили по соскам, вниз к рёбрам, оставляя блестящий след. Я задыхалась, его взгляд был, как луч прожектора, кожа пылала под его руками. Сокджин откинулся на подушки, потный, но с этой чертовски красивой улыбкой. — Ну что, рок-звезда, как тебе мой хит? — сказал он, хохотнув. — Шучу, ты сама написала альбом! Я лежала, пытаясь вдохнуть. Грудь липкая, соски ныли, ноги дрожали, кожа горела от холода льда, его укусов, его рук. Подумала: «Этот красавчик разнёс меня одним треком». Душ? Да я еле жива. Он потянулся за клубникой, надкусил ягоду, сок брызнул. — Ешь, звезда, силы будут ещё нужны, — подмигнул Сокджин. Я взяла ягоду, сок капнул на губы, и он рассмеялся: — Это кадр для обложки! Натянула брюки и блузку, пиджак остался на полу — сил не было. Поправила волосы, шпильки впились в лодыжки. Он смотрел, лёжа на кровати, как будто знал, что я не забуду его улыбку. Деньги легли на край кровати. Я забрала их, закинула сумочку на плечо. — Спасибо, дива, — сказал Сокджин глядя на меня, но голос был тёплым, как сандал. — Обращайся, милый, — бросила я, выходя. В коридоре запах пачули смешался с его бергамотом. Его шутки, его лёд, его член между грудей, его пальцы, растирающие сперму, стучали в голове. Сокджин — как шоу, которое не выкинешь из памяти. И, чёрт возьми, я не знаю, хочу ли я его забыть.