Сказки, рассказанные под треск пламени

* Ланселот надпил из дубовой кружки и сглотнул медленно, смакуя каждую каплю. Пиво тут и впрямь варили отличное. Во всяком случае, местное оказалось куда душистее лоутстофтского, темнее и неуловимо слаще. Пивоварня здесь, в Драйшткригере, была одна, и её работяги блестяще справлялись с задачей. Плачущий Монах со вздохом откинулся на спинку стула.  — Что, крестанутый, нравится? — Циммерберг подмигнул своему новому хозяину. — Отличное варево, по-моему. Единственная хорошая вещь среди всего этого дерьма, — конокрад кивнул в сторону центральной части таверны, где пестрая толпа гостей и постояльцев пьяно гудела под скрипичную партию. При свете факелов и масляных светильников на стенах здешние посетители выглядели ещё более колоритно, чем обычно — мелькающие суровые лица с отметинами боевых шрамов, яркие одеяния, бряцанье украшений и оружия… Народ, впрочем, держался на почтительном расстоянии от столика, за которым отдыхали эти двое. Бывший ведьмолов вновь вздохнул. Михаэль прав. Пиво было замечательным, а то, что сейчас происходило в Драйшткригере, Ланселот действительно мог назвать дерьмом. Несколько вооруженных стычек между местными жителями и пожаловавшими Пепельными только за прошедшие четыре дня заставили Плачущего Монаха в который раз усомниться в том, что политика и власть — это про него. Ойген Гюнтер полгода, как пал от стрелы предателя, осиротив общину и предоставив детям разбираться с тем, что осталось. С того самого момента, как всё пошло не так, с того момента, как Ланселоту и Эльге пришлось покинуть Камелот с маленькой дочкой на руках и прибыть в родовое гнездо оборотней прошла, казалось, вечность, а не шесть месяцев. Но моментами — как сейчас! — Пепельный всем существом едва ли не физически чувствовал, как тяжек венец правления.  — Выше нос, крестанутый, — конокрад заулыбался от уха до уха.— Люди не должны видеть в глазах Плачущего Короля отчаяние.  — Правда? — Монах фыркнул, пропустив мимо ушей ставшее до боли привычным прозвище, коим Михаэль наградил его ещё в первый день их знакомства. — А что же тогда люди должны во мне видеть? Я тоже живой человек!  — Ты — символ, — нравоучительно отчеканил брюнет, покачиваясь на стуле. — Жители Драйшткригера и твои сородичи в первую очередь знают, что ты безжалостный убийца, искусный воин и фанатично принципиальный христианин. Король гнезда головорезов не имеет права демонстрировать слабость! Ланселот отозвался едва слышно:  — Меня никто не спрашивал, хочу ли я, чтоб меня так нарекали! Я… — Пепельный взъерошил волосы. — Я просто делаю, что в моих силах, а от меня ожидают того, чего я отродясь никому не был должен. Утер — король. Артур — король. Не слишком ли много королей на клочке Европы? Михаэль с философским видом скрестил руки на груди:  — Барбаросса верит в тебя. Мы верим в тебя. Гюнтеры верят в тебя. Эти кровавые земли теперь твои.  — Кровавые земли? Будь моя воля, я бы забрал наших девочек и уехал так далеко, как это возможно. — Плачущий осушил остатки в кружке. Конокрад пожал плечами:  — Наши девочки часть этого места. Бросишь Драйшткригер умирать — разобьешь сердце Эльге. Ланселот ничего не ответил. Циммерберг был прав: он, Монах, начал новую жизнь с Эльгой. Она подарила ему смысл, цель, любовь, доверие и новый дом. Чего он, Ланселот, хотел бы сам? Он хотел бы, чтобы в этом доме воцарились спокойствие и стабильность. А для этого придется поработать. Чем он по мановению судьбы и занялся, приняв тяжелую ношу — став вожаком этой разношерстной буйной стаи из людей и фэйри, убийц и воров, работорговцев и контрабандистов, еретиков и шлюх. Старший из братьев-разбойников примкнул к викингам, средний уехал во Флоренцию на службу к семейке Медичи, младший подался на обучение лекарскому искусству в Лазарет. Остались лишь Элайна с ксёндзом дядькой Иоганном, да сир Берлихинген, и то — визитами. Родной дом Эльги грозил распасться. И Плачущий Монах сделал всё, чтобы не дать этому случиться. Как бы то ни было чудовищно, но именно повадки, подсмотренные и перенятые у Кардена пригодились Пепельному на этом пути. Он приложил все усилия, чтобы закрепить за собой авторитет — неписаный титул жестокого и справедливого властителя, занявшего волчий трон на берегах вандалов. С огнем в каленых жилах вместо крови. Вот только стоило всё это львиной доли сил. И прямо сейчас, наслаждаясь мгновениями свободного времени, Ланселот с Михаэлем Циммербергом пожаловали в одну из таверн деревни — это заведение именовалось в народе Дырой, даром, что располагалась эта Дыра через перекресток от ратуши на центральной площади. Отличительной чертой таверны являлось то, что она от цоколя до дымохода была увита живым ковром из цветущих лоз, а в каждом из помещений по окнам и углам ползла зелёная поросль плюща и алая — дикого винограда. Все сделки проводились если не в замке, то здесь. Правда, этим вечером политика осталась за дверями Дыры. Плачущий Монах пришел послушать, как выступает его любимая. Вообще-то, в Дыре обретался свой миннезингер. Вольдмар Раурайф, высокий, крепко сбитый и молодой на вид мужчина с длинными каштановыми волосами, неизменно собранными в хвост, с хара́ктерными грубыми чертами лица и чистым взглядом серо-зелёных глаз. Он был особой породы фэйри, носивший за плечами растущие из спины пестрые сильные крылья. Поговаривали, что живет он на грешной земле уже не первый десяток веков, и что Раурайф умеет читать помыслы и по собственному хотению обращаться в огромного мохнатого волкодава. Но доказательств тому особо не было, а опасности он не представлял никакой. А ещё все знали, что миннезингер из Дыры любит как женщин, так и мужчин. Что только добавляло поволоки притягательно грязного шарма крылатому певцу. Но сегодня перед публикой выступал не он. Крылатая тень скользнула за столик Плачущего и конокрада.  — Мой повелитель, рад приветствовать вас здесь сегодня, — вкрадчиво-змеиный тон Раурайфа заставил Ланселота поёжиться: ему все никак было не привыкнуть к тому, что теперь его величают по-всякому, будто Утера, или Артура. Циммерберг, недолюбливавший склонных к однополым связям персон, среагировал немедленно:  — Сгинь! И впредь не смей подлизываться! Пепельный поглядел на помощника, и конокрад умолк, впрочем, недовольно сверкая глазами.  — Михаэль, будь добр, пойди и закажи нам ещё пива, — Монах не любил формальностей, которых теперь требовало его присутствие на публике, но ему следовало привыкнуть. Конокрад, фыркнув, поднялся из-за стола и отправился через весь зал к стойке.  — И не забудь плюнуть ядом в мою кружку! — вдогонку Циммербергу бросил миннезингер, клыкасто усмехаясь. Плачущий вновь поёжился: кажется, что местный певец и впрямь тоже был оборотнем. Только естественный запах фэйри, по которому Ланселот мог бы определить вид, перебивался густым духом спиртного и тяжёлых горьких духов крылатого, голова от них шла кругом. Вольдмар вновь обратился к Плачущему:  — Что Эльга будет исполнять сегодня? Что-то своё, или чужое?  — Моя леди давно не слагала ничего нового, — только сейчас бывший инквизитор спохватился, что и впрямь давно, очень давно. — Но какая разница, что будет спето, если это прозвучит из её уст? Миннезингер снова заулыбался, поигрывая когтистыми изящными пальцами сложенных под подбородком рук и не пытаясь скрыть умиления:  — Меня восхищает ваша личная преданность ей. Эльге с вами повезло. Ланселот согласно качнул головой, ощущая в глубине души трепетную восторженную гордость за собственную семью:  — И мне с ней тоже. — И вполголоса добавил, даже не стараясь подбирать слов. — Что ты такое? Раурайф даже не попытался сделать вид, что не понял вопроса:  — Надо же, Плачущий Монах сменил титул, а замашки остались прежние, — крылатый фэйри взглянул на своего короля исподлобья, но жгуче. — Позвольте? — Вольдмар положил ладонь на кулак Ланселота, сжимавший ручку пустой кружки, и по коже Пепельного вверх по кисти метнулась искрящаяся веточка плюща. Ланселот отдернул руку, с удивлением рассматривая, как в ту же секунду высохший побег рассыпается бурыми клочьями листиков на пол таверны.  — Вы, Пепельные, управляете пламенем, — Раурайф покосился в сторону показавшегося в гуще посетителей Циммерберга, несущего бочонок с пивом. — А мы покровительствуем всему, что произрастает из земли.  — Потому здесь так свежо и зелено? — Плачущий поднял брови. — Так кто — вы? Миннезингер помялся:  — В других мирах нас называют симуранами. Сами себя мы зовем domini canes. Циммерберг с размаху поставил бочонок на стол, откупоривая его и наполняя кружку Ланселота — конокрад услышал последнюю реплику крылатого:  — Да обычный оборотень он! Только с перьями, — в голосе Михаэля прозвучало неприкрытое презрение. Вольдмар послал конокраду воздушный поцелуй, поднялся и вышел из-за стола, прихватив свою кружку. Плачущий укоризненно поглядел на друга:  — И зачем ты с ним так?  — Раздражает, — Циммерберг не стал оправдываться. — Раздражает, что он, по сути, просто горластый кобель, а набивает себе цену так, будто саму Клеопатру трахнул!  — Ты невыносим, — Монах произнес это скорее с нотками удовлетворения, нежели недовольства. И потому конокрад отозвался с комичной гордостью: — Знаю. И тем хорош! Факелы вокруг подмостков сцены вспыхнули ярче. Гул публики поутих. Танцующие языки пламени распустились по желобам длинных очагов, установленных по бокам от сцены, давая дополнительный свет — и атмосферу. Среди диких оранжевых сполохов ступившая на пыльные поскрипывающие доски девчонка Гюнтер показалась Ланселоту не просто красивой. С распущенными волосами, в персиковом платье со струящимися рукавами и подолом, опоясанная черным корсетом, приподнимающим грудь, Эльга выглядела так, словно тоже была способна приказывать огню. И здесь и сейчас Монах ни капельки бы в этом не усомнился. Лютня звонко отозвалась на первое же прикосновение бардессы к струнам, полукровка лучезарно улыбнулась толпе, нашла взглядом любимого мужчину, подмигнула ему и запела: В синем море, в белой пене* сонм пугающих видений, духи викингов погибших ночью бродят по волнам… Циммерберг, поднесший было кружку ко рту и собиравшийся сделать глоток, фыркнул, услышав песню:  — Это же детская песенка!  — Если ты ещё раз забрызгаешь меня пивом, я сожгу твои брови, — любезно пригрозил Ланселот в ответ, не отрывая взгляда от выступающей молодой супруги: И утопленников крики — безобразных, бледноликих — раздаются в полнолунье: Приходи скорее к нам! Это действительно была детская песенка, которую и сам Монах не раз слышал в исполнении мальчишек в порту Бремерхафена, провожавших и встречавших корабли. Но рыжая исполняла в своей привычной манере — пританцовывая с лютней в объятиях, кружась и бросая в толпу игривые взгляды. И ответные взгляды из толпы заставляли Плачущего ощущать ревность напополам с гордостью: эта женщина прекрасна, эта женщина нравится всем, но эта женщина не доступна, потому, что это его женщина. Конечно, помимо того, что никто бы не рискнул посягнуть на неприкосновенность Эльги Гюнтер, разбойничьей принцессы, тут, в Драйшткригере и за ближайшими и не очень его пределами.  В синем море, в белой пене саблезубые сирены выплывают на охоту за пиратским кораблём. Море снова хмурит брови, море снова жаждет крови, оставайся, парень, с нами! Будешь нашим королём! Циммерберг натужно протянул:  — Но хороша. Чего таить уж. Монах с грохотом отодвинул стул, глядя, как девушка уходит с подмостков и направляется в сторону коридора, ведущего к дверям комнаты, в которой полукровка переоблачалась к выступлению:  — Не жди меня. Михаэль пожал плечами, поглаживая себя по животу:  — Ну, ясно! — он ни в коем случае не осуждал ни Ланселота, ни Эльгу за то, что периодически они сбегали от всех и от всего, включая их малышку Бланку: ненадолго, но оставляя ту с няньками и леди Элайной. В конце концов, они могли себе это позволить. Эльга вздрогнула, когда дверь за спиной скрипнула. Тонкие руки бардессы отложили лютню на высокий деревянный стол, полукровка оглянулась на Пепельного. Что-то в его взгляде заставило её ощутить, как между ними раскален воздух.  — Что случ… — договорить ей он не дал. Двумя широкими шагами оказавшись вплотную к миннезингерше, Ланселот грубым рывком привлек девушку к себе, сжимая её подбородок:  — Леди, я настаиваю, чтобы вы добровольно сознались в колдовстве. Гюнтер тихо пискнула и попыталась оттолкнуть мужчину, но тот лишь резко толкнулся языком в её рот, смыкая руки на талии девушки.  — В колдовстве? Но, сир инквизитор, каковы будут ваши доказательства против меня? — Эльге все-таки удалось отвоевать глоток воздуха. Плачущий подцепил её личико кончиками пальцев, вздергивая навстречу своему лицу, мимолетно мысленно отметив, какие таинственно волшебные очертания света и тени расчертил на коже его избранницы огонь из небольшого камина:  — Вы бессовестно приворожили меня, околдовали своим голосом, — прикосновение мужской руки к пояснице заставило девушку выгнуться навстречу бывшему ведьмолову. — Очаровали своей красотой, блеском глаз, нежностью движений, заворожили, чтобы…  — Чтобы делать с вами, сир инквизитор, грязные, неприличные вещи? — рыжая качнулась назад, опускаясь бедрами на столик и приподнимая подол платья. — Боюсь, во всем этом нет ни капли моей вины, — её щиколотки сомкнулись на пояснице Плачущего, подталкивая мужчину ближе. — Ведь вы сами того хотите. Ведь хотите? Руки Пепельного заскользили по её спине и талии, грубые пальцы бывшего охотника на фэйри ловко расправились с бантиком шнуровки корсета, распуская шелковые ленты:  — Я хочу сожрать тебя. Выпить до капли. Много раз, — привычно негромкий тон Монаха теперь сменился севшей от смеси жажды и звериного возбуждения хрипотцой. — Чтобы ты таяла, просила и просила ещё. Просила не останавливаться.  — Пламя моё, нас могут услышать! — Именно в этот момент рыжая решила немного поиграть. Гюнтер ловко вывернулась из объятий любимого. Но тот схватил девушку за край нежно-персикового платья и подтянул к себе спиной, бесцеремонным нажатием ладони заставляя бардессу склониться над столом.  — Значит, мы будем вести себя тихо, как мышки, верно? — одна его ладонь зажала рот певичке, а вторая задрала персиковый подол, высвобождая попку девчонки из кружевных мягких панталон. Эльга сдавленно заскулила, поводя тазом и ощущая, как пальцы Пепельного награждают её промежность щекочущими поверхностными прикосновениями.  — Хочешь что-то сказать? — мужчина всем корпусом подался вперед, прижимая девушку к гладкой древесине стола и ослабляя хватку на лице певички.  — Сир инквизитор собрался пытать меня лаской? — не проговорила, а скорее выдохнула рыжая. Ланселот нетерпеливо выдохнул, отшатнулся, и Эльга взвизгнула от неожиданного шлепка его ладони по её ягодицам. Это не было больно, но оказалось обжигающе-зудящим. Рыжая не могла похвастаться тем, что любила порку, но конкретно сейчас всё, всё это — ещё не остывший азарт после выступления, полумрак комнатушки, неровный тусклый свет слабого огня, жар тела любимого, животное желание в его действиях, взгляде, голосе, — заставило её будто бы отключить способность мыслить здраво. Заставило глубже прогнуться и плавно качнуть бёдрами из стороны в сторону, выпрашивая ещё. И Плачущий дал ей ещё. Ладонь опустилась на белоснежную кожу упругих полушарий поочередно на каждое, сочно, с оттяжкой, так, что места соприкосновения тут же налились алым. Эльга прекрасно знала, что он не сделает ей по-настоящему больно, а Ланселот… Ланселот просто продолжил раз за разом награждать звонкими шлепками самую нежную часть тела девчонки, откровенно наслаждаясь и её доверием, и тем, как она взвизгивает, но тем не менее снова и снова подставляет зад под его руку. Осталось только совсем немного подогреть его рыжую крошку. Пепельный прицелился и одним движением попал по полураскрытым влажным от возбуждения валикам нижних губ бардессы: легко, не больно, но для разгоряченной плоти невыносимо остро. Этого вполне хватило, чтобы полукровка поплыла окончательно.  — Возьми меня, — это там, на подмостках она была дерзкой, смелой и неприступной. Королевой. Теперь её воспаленный трепетный шепот с головой выдавал её безоружность перед своим мужчиной — и прежде она ни с кем в своей жизни не могла позволить себе эту роскошь. И Эльга знала, как Ланселот ценит её безграничную веру в него, как в близкого человека, как в любимого человека, как в отца её ребёнка, как в защитника, как в любовника. И как в нового хозяина Драйшткригера. Хотя на данный момент это отошло на самый дальний план. Несколькими годами ранее Монах не смог бы поверить в то, что хоть какая-либо живая душа рядом с ним будет чувствовать себя в безопасности. А сейчас — вот она, его леди, хрупкая, нежная и сахарная — хоть бери её да кусай — изнемогает в его руках от желания ощутить его в себе.  — Возьми меня!.. Плачущий не стал больше заставлять Гюнтер томиться в ожидании. Пряжка пояса звякнула о голенище одного из сапог бывшего ведьмолова, толстая ткань штанов скользнула вниз. Рыжая протяжно вскрикнула, когда пульсирующий твердый член заставил стеночки её лона расступиться, проталкиваясь вглубь до конца. Сейчас обоим хотелось не столько чарующей близости, сколько грубого животного соития. Девушка подалась назад, насаживаясь ещё сильнее. Такая тесная, горячая. Пепельный с жадным сдавленным рычанием всем весом прижал бардессу к поверхности стола, двигаясь резко и глубоко, одной рукой сцепив свои пальцы в замок с пальцами миннезингерши, а второй грубо сминая нежный лобок и прокладывая подушечками указательного и среднего путь к горошинке чувствительной плоти. Эльга забилась под ним, захлебываясь собственными стонами, будучи совершенно не в силах терпеть длительную скачку. Прелюдия в виде порки определенно сделала своё дело: кончить хотелось так сильно, что весь мир для девчонки сузился до сладких толчков и прикосновений мужчины там, между её ног. И Ланселот позволил ей это — не прекращая фрикций, подтянул рыжую под себя ещё ближе, проталкиваясь едва ли не под прямым углом так, чтобы попадать как можно сильнее и ярче. Оглушительный оргазм заставил полукровку в который раз за эту четверть часа закричать — просительно и бесстыже сладко, без остатка отдаваясь накатывающим одна за одной волнам густого удовольствия. Пепельный отстранился — лишь для того, чтобы развернуть девушку к себе лицом и поставить на колени. Эльга послушно приняла мужскую твердь в рот, в полубессознательной пелене неги старательно работая языком и обхватывая руками бедра Плачущего. Самый любимый. Самый желанный и родной человек — сломленный паладинами и воскрешенный, исцеленный ею, Эльгой Гюнтер. Не важно, если на коленках останутся отметины от полосок древесины пола. Важно, что она сделает Плачущему хорошо. Ланселот со вздохом запустил пальцы в волосы бардессы, запрокидывая голову и выстанывая имя девчонки. Та с пробирающей до мурашек покорностью стала глотать изливающееся горячее семя, невинно поглядывая на Пепельного снизу вверх. Чуть покачнувшись, он привлек её к себе, расцеловывая нежную шею любимой:  — Моя маленькая распутная леди. Эта ночь будет очень долгой. Рыжая усмехнулась. Кажется, в замок они вернутся только поутру. *