Сказки, рассказанные под треск пламени

***  — Теперь ты один из нас. — Тяжелая рука церковника практически приподняла мальчика за шкирку, разворачивая пятилетнего фэйри лицом к лицу с новоявленным хозяином. — Чем быстрее с этим смиришься, тем легче тебе будет. Ланс не хотел. Эти люди несколькими днями ранее сравняли его деревню с землей, оставив в живых лишь его одного. Будь он зверьком — с удовольствием бы вцепился в эту самую руку клыками. Кажется, Карден прочел это в его взгляде:  — Так ты не понял? — Паладин с напускным огорчением вздохнул. Пряжка жесткого пояса со свистом несколько раз опустилась — куда попало. Воитель бил не глядя. Не зная, что сильнее его раздражает — то, как сложно сломать конкретно этого мальчишку, или то, как стойко малец выносит побои. Впрочем, злость, подкармливаемая горем и ужасом пережитого накануне, не мешала Ланселоту предпринимать попыток увернуться и отползти. Сколько таких сеансов предстоит им обоим? Не то, чтобы Карден боялся себе представить, но знал он точно: мальчишка будет бит до тех пор, пока он, священнослужитель, не увидит в его глазах покорности и принятия. Короткий всхлип ребенка, колкий взгляд из-под нахмуренных бровей — мальчик явно ещё не понял, где его место. Карден снова занёс руку. * Сознание устраивает побудку за миг до того, как там, по ту сторону сновидений, всё заливает алым. Ланселот просыпается, вздрогнув всем телом, несколько секунд проверяя, может ли он дышать.  — Дурной сон? — нежный шепот рыжей полукровки возвращает в реальность: в уютную безопасную реальность дворцовой опочивальни, на мягкую перину, под теплое одеяло из овечьего пуха. Но Плачущий Монах всё равно какие-то мгновения не может прийти в себя и понять, где они, где эта комната — Драйшткригер? Камелот? Штаб Берлихингена? Впрочем, это не важно. Здесь и сейчас есть они двое и комок горьких воспоминаний, порой не дающих спокойно спать. Как в эту ночь. Ланселот отзывается тяжелым вздохом сквозь стиснутые зубы. Нет, он не боится, что Эльга посчитает его слабым. Не боится, что его леди поймет, что даже безжалостным убийцам бывает больно — она и так прекрасно это понимает. Не боится, что открывшись, станет уязвимым. Он просто не хочет взваливать на девушку эту свою боль из прошлого. Но Гюнтер настаивает.  — Тебе станет легче, если ты расскажешь.  — Откуда ты знаешь? — голос Монаха звучит чуть надтреснуто. Ланселот локтем взбивает подушку и садится на постели. Полукровка устраивается рядом, обнимая исполосованные плечи мужчины:  — Есть вещи, которыми нужно делиться, чтобы не сойти с ума. Плачущий Монах улыбается в полумрак. После Броселианда — после того, что ему устроила Моргана, чтоб её! — говорить о перспективах сумасшествия или не-сумасшествия было, право, наивно. Эльга словно читает его мысли. И тут же тихонько фыркает:  — Прекрати! Ты ведь знаешь, — она касается губами его лба — тебе и вправду станет легче, мы ведь это уже проходили. Ланселот закрывает глаза и дотрагивается до багровых полос на своих щеках.  * Яркое дневное солнце заливало келию. Время дневной молитвы. Сегодня Карден опять был недоволен тем, что маленький фэйри все ещё иногда запинается, читая латынь — и это после стольких-то занятий! Дверь гулко хлопнула, заставив Ланселота дернуться и едва не выронить книгу. Отец Карден по-хозяйски прошелся до молитвенного угла, поправил лампаду, а затем развернулся к воспитаннику.  — Проклятье! — Пальцы предводителя паладинов грубо стиснули мальчишеский подбородок, Карден сощурился, рассматривая лицо питомца. — Они становятся слишком яркими! Ланс вывернулся, потирая челюсть. Это уже не первый раз, когда приемный отец так говорит. Но что он, в конце-концов, может сделать?  — Не снимать же кожу с твоего лица. — Священнослужитель почесал затылок. Когда маленький Пепельный попал к нему, то стал символом правоты проповедей Кардена. Вот же они, следы слёз божьей скорби, которые при первой их с Ланселотом встрече заставили руку воителя дрогнуть, оставив мальчика в живых. Подтверждение того, что даже Мироздание оплакивает существование порождений тьмы, именуемых фэйри. Но тогда, полгода назад, отметины на лице пятилетнего ребенка были чуть розоватыми, создавая эффект и впрямь заплаканных глаз. Теперь родимые пятна побагровели, расходясь четкими тёмными линиями. Пепельные всегда в силу своей природной особенности были очень осторожным и редким народом, и без того предпочитающим уединение, но сейчас, после их уничтожения тут, на британских землях, память о них должна быть стёрта окончательно. Ланселот должен представать перед новообращенными Красными Паладинами уже не как приручённый фэйри, а как верный сын идеи очищения земли от демонов. И никто не должен знать, что этот пацан по природе своей способен на немыслимые разрушения — не мечом, а пламенем.  — Мне страшно и я хочу домой.  — Что? Карден нахмурился, садясь рядом. Глупышка. Здесь твой дом. Сколько раз повторять?  — Хочешь вернуться в лес, жить, как дикая болотная нечисть? — Воитель положил руку на плечо мальчика, тот едва не отшатнулся. — Хочешь умереть и попасть в ад? Будь Ланселот немного взрослее, он бы возразил, что он уже там.  — Дом там, где тебя любят и прощают. Мы любим тебя, как сына, как маленького брата. И мы прощаем тебе то, что ты — чудовище. Пепельный шмыгнул носом. Он все ещё помнил, что такое родительская любовь — и это было совсем другое. И от этого становилось ещё больнее.  — Попав сюда, ты переродился, сын мой. — Отец Карден стиснул жилистое мальчишеское плечо так сильно, что Ланс зашипел. — Прими же это. — И священнослужитель будничным тоном закончил. — И продолжай молитву. * — Кем нужно быть, чтобы говорить маленькому ребенку, что любишь его, и тут же называть его чудовищем?  — Карденом. Ладошки его леди чуть подрагивают, когда Эльга гладит мужчину по спине. Они оба знают: это не жалость. Полукровка не жалеет Плачущего Монаха, но пропускает сквозь сердце каждое его слово. Он говорит, а она проживает, чтобы потом точно найти правильные слова, которые успокоят, которые исцелят.  — Все, что тогда происходило, было неправильно. — Ланселот подается вперед, мягко опрокидывая свою леди на спину и укладывается грудью на её живот, сплетая её пальцы со своими. — Мне пришлось принять миллиард противоречий. И я до сих пор не могу отсеять из сознания некоторые из них. * Смрад горящей плоти заставлял внутренности проситься наружу.  — Смотри. Ощущая жесткую хватку на загривке и понимая, что выбора нет, Ланселот, закусив губу, уставился на ужасающее зрелище. Абстрагироваться не удавалось. Это потом он научится взирать на казнённых с ледяным равнодушием. — Мы должны их убивать потому, что они не приняли нашу веру? — мальчик сквозь пелену слёз поглядел снизу вверх на приемного отца. Священнослужитель не отводил глаз от полукруглого ряда восьми столбов, где на пирамидах из хвороста среди дыма и огня догорали жизни нескольких Лунокрылых. Трое из казненных были того же возраста, что и Ланс. Это была первая казнь, на которую Карден привел приёмыша. «Нашу веру». Воитель ухмыльнулся. Наконец-то спустя месяцы уговоров и наказаний он услышал это от мальчишки!  — Они — дети извращенной и греховной языческой природы. Отродьям тьмы нельзя оставлять шансов, иначе эта зараза распространится в ещё больших масштабах. Пепельному очень хотелось спросить «А как же я?», но мальчик прикусил язык. Он ещё не мог рассуждать теми категориями, которыми оперировал Карден — так, чтобы запутать и навязать, — но уже научился понимать, за какие вопросы могло прилететь по лицу, а то и плетью. Он не видел всё с начала — приемный отец привел парнишку к подмосткам эшафота уже после того, как приговоренные перестали кричать. Но увиденное и без того было неизгладимо впечатляющим. Они были фэйри. Ланс — тоже. И он избран Великой католический церковью стать в будущем её воином. И отныне его жизненный путь — приводить подобных себе на костёр. Потому, что так сказал Карден.  — Но разве Писание не говорит о милосердии? — мальчик и сам не понял, промолвил он это, или только подумал. Впрочем, священнослужитель услышал.  — Мы, христиане, должны быть милосердны, но не тогда, когда речь заходит о еретичестве и ведьмовстве. Сын мой, — воитель сложил руки на груди. — Ты удостоился окреститься в нашей вере. Ты обязан мне и матери-Церкви жизнью и судьбой. Ты был поражен скверной, но теперь у тебя есть предназначение, став одним из нас, нести в этот мир свет истины. Ты слышишь меня? Ланс едва заметно кивнул. Предназначение. Осознавать бы до конца, что это такое!.. Его душа всё ещё чиста. По церковным меркам, Ланселот младенец — ему ещё нет семи лет. Но разве это может остановить воителя, который собрался воспитать малыша фэйри по своему образу и подобию? Дети доверчивы, их гибким разумом можно легко управлять, если ты являешься авторитетом. А свой авторитет священнослужитель предпочитал устанавливать силой и моральным давлением. Дети управляемы. Даже этот зверёныш. Если такова будет необходимость, он, Карден, выбьет ему зубы в воспитательных целях. А потом монастырский лекарь поставит на их месте железные: чтобы приемный сын мог выгрызать скверну, если понадобится. * — Сильнее, чем факт такого обращения с тобой, меня злит то, что этот пёс погиб не от твоей руки! Плачущий Монах умильно устраивается щекой на груди любимой, отмечая, как сильно стучит её сердце. Рыжая снова тянется к покрытой рубцами спине бывшего охотника на фэйри и ведет ладонью по самому широкому из них.  — Я порой думаю об этом. — Монах глядит в чернильную синеву ночи за витражным окном. — И не каждый раз уверен, что смог бы. В конце концов, по-своему я был привязан к нему и взаправду искал его любви и одобрения. Но… Полукровка прекрасно знает и ощущает: каждая нота молчания этого человека имеет свой смысл. Сейчас он не договорил не потому, что ему больно. А потому, что ему страшно.  — Но?  — Карден одобрял и как будто бы даже по-отечески любил меня только в тех случаях, когда я был невероятно жесток к тем, кого он считал неверными. И когда я был жесток к самому себе. Эльга пропускает вдох. А затем в тишине раздается тонкий кошачий рык. Полукровка сгребает одеяло и укрывает себя и мужчину:  — Это была не любовь. Ты должен был разрушать себя ради его снисхождения. И слава Богу, что на момент вашей с Белкой встречи в тебе все ещё было то твоё, из чего ты возродился. И ты заслуживаешь всего душевного тепла, какое только есть в этом мире, чтобы залечить раны, нанесенные тем воспитанием!.. Монах снова непроизвольно дотрагивается до скулы. * Вот уже десятый год юный фэйри слышал это из раза в раз. Поначалу было больно, а потом он привык, пропуская эти слова мимо ушей, словно озвучивание очевиднейшего факта.  — Ты отвратителен. — Карден этим вечером был пьян. Такое случалось редко, и в основном стареющий воин не вел себя агрессивно, но случалось и наоборот. Как сегодня.  — Твои отметины — отвратительны. — Священнослужитель пришел в келию воспитанника изначально с целью проверить, вычитывает ли тот монашеское вечернее молитвенное правило. Но хмель в голове требовал выплеска эмоций. Ланселот знал, что сейчас будет — приемный отец снова отругает его за то, что вчера два маленьких бивня, попавшихся паладинам, каким-то образом сбежали. Карден в глубине души догадывался, каким именно. Но прятался от правды «Ты их выпустил?» за формулировкой «Мои солдаты недоглядели, а ты не смог взять след!». Или не захотел взять след.  — Я знаю. — Ланселот старался не смотреть в глаза Кардену сейчас: в состоянии опьянения это только сильнее бы разозлило церковника.  — Значит, знаешь? — Паладин пошатнулся, и Пепельный не успел среагировать, приняв заносимую руку приемного отца за неловкую попытку ухватиться за воспитанника и устоять. Но вместо этого лицо обожгло до того увесистой пощечиной, что у юноши потемнело в глазах. Нет, Карден не искал поддержки. Карден хотел его ударить и ударил — как это обычно бывало, если воителю случалось быть недовольным действиями или умозаключениями Ланселота. Только в этот раз что-то пошло не так — начинающий безжалостный инквизитор перехватил руку церковника, когда тот замахнулся, чтобы повторить. Этой — в какой-то мере даже неосознанной — самозащиты хватило, чтобы паладин словно сорвался с цепи. Нельзя было допустить, чтобы это фэйрийское отродье, этот мальчишка каким-либо образом мог выражать недовольство, или проявлять попытки защититься, или оградиться. Он — просто оружие, вещь в руках кровавого церковного воителя. Вещь не смеет противиться хозяину. * — С тех пор я стал кутаться в капюшон так глубоко, как это было приемлемо: чтобы не ограничивать собственное поле зрения, но и чтобы его тень прятала метки.  — Ты до сих пор так его носишь.  — Привычка. Его леди поджимает губы. Она считает Плачущего самым красивым мужчиной из всех, увиденных ею когда-либо — а с подмостков таверны и среди гостей в семейном дворе она видела достаточно разных образов. И кровавые симметричные отметины под глазами Монаха только подчеркивают правильность линий его лица. Но она рассуждает, несомненно, как женщина, испытывающая безусловную любовь. Кардену же было противно каждое напоминание о природе его приемного сына, и метки были одним из таких напоминаний: не смотря на то, что именно из-за них Ланселоту довелось стать подобрышем отца Кардена. Полукровка притягивает бывшего инквизитора ещё выше к себе, и Плачущий совсем немного сползает на бок, чтобы не навредить весом своего тела маленькой и хрупкой по сравнению с ним леди.  — Ты мог бы в чем-либо обвинять себя, если бы в своё время у тебя была возможность самостоятельно принимать решения. Но ты был ребёнком. И тебя целенаправленно ломали. И лепили, что вздумается, и у Кардена почти получилось. Я говорю «почти» потому, что ты смог сохранить остатки себя настоящего и пронести это сквозь три десятка лет жизни бок о бок с этим зверем. И я буду снова и снова напоминать тебе, чтобы ты простил себя и принял себя. — Поцелуи рыжей один за другим ложатся на резко выделяющиеся на светлой коже полосы отметин. — Я люблю тебя. Ты нужен нам. Он отвечает ей, до головокружения вдыхая тонкий лавсониевый аромат её волос:  — Хочу, чтобы ты знала. Я благодарен отцу Кардену за то, что все его действия в итоге привели меня к тебе. ***