Рэндом эксесс мемориз

-Здраавствуйте, Елена Викторовна, — тянет Леша. С ним в квартиру врываются сквозняк и запах подъезда — сигаретный, прокуренный. Бабушка чуть ли не сама стаскивает с него дубленку, что-то говорит весело, а Саня только щурится в щелочку, кусает губы, так, что уже больно, покраснели небось все. Кожа от них отрывается тонкими полосочками, и Саня ее жует задумчиво, смотрит, как Леха роется в рюкзаке, достает что-то, — это вам от мамы, мед с дачи. И вот еще, я Саше мандарины по дороге купил. -Леша, дай тебе Бог здоровья, один ты у него настоящий друг, не то, что эти все… — Саня только хмыкает беззвучно. «Эти все», к которым бабушка боится отпускать, потому что Саша приходит только под утро с невидящим взглядом, все «эти» — это в основном и есть Леша. Но они ей конечно не расскажут. -Можно я Сашу с собой возьму погулять? Ненадолго? -Нет, Леш, он больной еще, посидите в комнате. Да что ж ты… На что бабушка любит Леху, но спорить с ней бесполезно. И доказывать, что Саша неделю уже как здоров — тоже бесполезно. «Посиди лучше дома, отдохни от своих дружков». Леша подходит все ближе, на ходу рассказывая бабушке про маму, про школу и экзамены, а у Санька куда-то к горлу подступает непонятное волнение, тревога даже. Давно он Леху не видел — пару недель наверное. Как они сейчас? Не изменилось ли чего? Страшно… -Привет, Саш! — Леха одной рукой закрывает за собой дверь, а второй притягивает к себе, ведет пальцами по щеке, поднимает за подбородок, властно, с усмешкой какой-то в глазах. А говорить продолжает громко, как пионер на линейке, чтобы бабушка слышала. В хрущевке-то у них стены не то, что картонные — бумажные, как странички в справочнике. Тоненькие, пожелтевшие, — ну, ты как? -Хорошо, Лех! — нарочито весело отвечает Саша, запускает пальцы в Лехины волосы, тянет к себе. Леша только стоит и улыбается. Гладит его по губам большими пальцами. Подожди, Санек, дай посмотреть на тебя. Какой ты худой стал, совсем скелетик. Куда еще, казалось бы. А вот, было куда. Саня так смотрит жалостливо, так беспощадно кусает свои красные губы в мелких ссадинках, что стыдно уже просто так перед ним стоять. Леша проглатывает следующую дежурную фразу и наклоняется к нему, целует так нежно, как только умеет, осторожно. Саньку это конечно же не нравится, он хочет, чтобы страсть, чтобы зубы-стоны-слюни, лезет языком к нему в рот, а Леха только смеется. -Успеется еще, Санек, дай посмотрю на тебя, — шепчет Леха в самое ухо, почти неслышно, оттаскивает за плечи и сажает на кровать, — ты куда еще похудел-то, придурок? -Лех, я неделю с ангиной валялся, — шипит Саша, вырывается, сбрасывает с плеч руки, -ты пробовал есть, когда у тебя ангина? -Не пробовал, — честно признается Леха, а глаза смешливые, как будто он знает что-то, чего Санек не знает. -Я слюни глотать не мог, не то что есть. -Ужас, — Леха тем временем вынимает из рюкзака пронесенные контрабандой богатства — сначала мандарины, конечно — а под ними: пачка сигарет, бутылка портвейна, заржавевший штопор и диск, осторожно завернутый в пластиковый файлик. -Дафт Панк? — шепчет Саня. -Рэндом эксесс мемориз, — Леха кивает довольно. Знал, что Саньку понравится. -Сначала сиги, две недели не курил, — и Саня уже проворно распаковывает пачку явы. И подпрыгивает на месте, смешно выкатив глаза на дверь, когда бабушка вдруг стучится. -Саша, открой, у меня руки заняты. Саня матерится одними губами, а Леха все смеется, быстро засовывая свою передачку обратно в рюкзак. -Ба, ну просил же не заходить к нам. -Все, больше не буду, чай вам только заварила вот. Леша мед принес, ты съешь побольше, тебе полезно. Леха мысленно усмехнулся, представив о чем думает Саша. Его бабушка считает, что Леша самый лучший на свете. «Скажи спасибо, что я ей и сотой части того, что ты делаешь, не рассказываю». Санек все препирается с бабушкой, а Леша смотрит сквозь них, запихнув руки в карманы, слушает краем уха, оглядывается. Сашкина комната уже как родная почти. Дверь на балкон в потеках белой краски, скрипучая, на сквозняке завывает обеими петлями. В спинке кровати живет какой-то термит, иногда просыпается и начинает точить древесину, шуршит, как будто прямо в черепе что-то грызет. Тумбочка придвинута впритык к шкафу, одна створка не открывается. Это чтобы Саня мог сидеть на полу у двери и говорить с Лехой по телефону — если от двери отойти хоть на полметра — то уже слишком далеко от базы — не слышно, помехи. Леха бы тут с удовольствием остался навсегда — чтобы под боком Саня, неудобный, угловатый, а все равно — теплый, хороший. -Леша, будешь уходить, возьми блины, я в холодильнике тебе оставила. -Ну вы что, Елена Викторовна, ну куда я… -Леша, я тебе говорю, возьми блины. И маме привет передавай. И как только захлопывается дверь, Леша уже рядом с Сашей, снова целует, как будто его подстегивает и заводит звук закрывающейся двери. Или то, что так опасно целовать этого мальчика, когда прямо за стенкой еще слышны шаги его бабушки, и сам Саня боится, шикает Леше прямо в губы, хочет что-то прошептать опять — и не может. -Дурак ты, Лех, — и тонкие пальцы уже копошатся в Лехином рюкзаке, мнут сигарету, перекатывая табак туда-сюда. На балконе еще холодно, а у Сани — долбоеба — даже носков теплых нет, и он скачет зябко, с носочка на носочек перепрыгивает голыми ногами. -Сань, заболеешь же опять. Сядь хотя бы на подоконник. И Саша садится послушно, щурится из-под ресниц на солнце, с удовольствием выдыхая струйки дыма прямо Лехе в лицо. А Леха стоит, привалившись к перилам, тоже закуривает, не отрывая от Сани взгляд. Санек весь оранжевый, светится, только на футболку уже заползла тень от девятиэтажки напротив. В волосах еще ветер путается, и все поднимает надо лбом одну прядь, а что делать с ней не знает, так она и стоит над Сашиной башкой как фонарный столб. Придется поправить. -Если в понедельник не пойду в школу — сдохну тут нахер. Саня пьет вино прямо из бутылки, и на губах у него тут же появляется темная корочка, он ее чувствует и все пытается отгрызть, напрягает губы, сворачивает их смешно в трубочку. А тень все ползет и ползет ему на лицо, только на ресницах еще пару минут теплятся оранжевые лучики. Будь Леша Сашиной бабушкой — он бы его на улицу не выпускал вообще. С Сашей так — выпусти за порог — вернется только под утро, странный какой-то, в глазах пустота, на губах улыбка. Бабушка думает, что пьяный. Ох, если бы. Саша себя не бережет, то цикломед, то мефедрон, то за щеку, то под губу, все это конечно запивает дешевым и паленым, а Леха только вздыхает рядом. Жалко его, маленького, никак не наиграется, и все липнет к старшим, мол, купите, поделитесь, мне не продают. Да Леха, если по-честному, и не против — любит, когда Саня с этой потерянной улыбкой жмется к нему щекой, болтает ерунду всякую, смотрит сквозь стены панелек на рассвет, и глаза у него медленно так закрываются. Саня включает магнитофон очень тихо, дисковод медленно закрывается, а Леха медленно ведет рукой по Сашиной ноге, развязывает шнурки на клетчатых пижамных штанах. -Лех, тут же слышно все, — одними губами. И сам зажимает себе рот ладошками, сипит только глухо, выгибается всем телом, как будто выходит из него что-то демоническое. А Леха улыбается, целует прямо в руки, раз до губ не добраться, ну и в шею еще, и в ключицы под огромной застиранной футболкой. Саша хоть и маленький еще, а очень не любит когда ему об этом напоминают. И ведет себя как взрослый. И вещи делает взрослые. Поэтому руки пахнут сигаретами, и матерится он зло между тяжелыми вздохами. Леха вытирает Саню его же футболкой, пока тот ругается и резонно спрашивает, как он теперь это будет стирать, и продолжает целовать всего, от макушки до щиколоток. И теперь Саша сидит без футболки, ему конечно холодно немножко, и на плечах мурашки, но он не одевается, потому что Лешины пальцы очень приятно гладят по груди. Леша сидит прямо у него за спиной, положив подбородок на Сашкино плечо, и руки как будто сами бегают по голому телу. В комнате уже совсем темно, солнце еще лижет мандарины на столе, а все остальное — серенькое, бесцветное. -Придешь завтра? — шепчет Саша. Леша кивает, — спасибо.