Рэндом эксесс мемориз

Еще минуту назад Леха зло вышагивал по разбитому асфальту, и даже иногда пинал бордюр со всей силы. Больно конечно, но Леша все-таки очень злился. Это все Санек — долбоеб. Неделю уже на смски не отвечает, в школе прячется от Лехи как только может — даже буквально, за вешалками в раздевалке. Леха стабильно звонит раз в день. Трубку берет бабушка, кричит громко «Сааашааа», а потом грустно так говорит, что Саши нет дома. Нет его, как же. А где же он, интересно? В городе его тоже что-то нигде нет. Но это Леха минуту назад злился. А сейчас стоит с глупой улыбкой, удивленно подняв брови, и пялится в окно палатки. За рваными занавесочками и потеками краски видно плохо, но тут разве ошибешься? Эту копну нечесанную и скелет худющий ни с чем не спутаешь. Добегался, Санек. Леха бы наверное так и стоял, как дурак, смотрел бы на Санька, как он чешет подбородок и надувает губы задумчиво, только ловит вдруг в стекле свое отражение, глупо-радостное, с детским удивлением на лице, и опять хмурится. Еще и прямо под окном красуется во всю стену «лох», небрежно так, черной краской. Сейчас посмотрим, кто тут лох, сука. Санек все мотается по магазину, рассматривает что-то на полках, а Леха как Итан Хант, крадется по стеночке, краем глаза смотрит в окно. Одергивает себя, но светиться раньше времени не хочется. Сбежит еще, придурок малолетний. И нашел ведь, идиот, повод обижаться. Он вообще в последнее время дерганный какой-то, но всему же есть предел. Да, Леха уедет осенью. Да, далеко. Но так ведь на год всего. А потом Санек тоже в Москву переберется, только школу закончит, и приедет. Не выдержат они, что ли, год подождать? Саня вываливает наконец на прилавок какие-то мармеладки и сухарики, нервно мнется, пока кассирша пробивает цветные пакетики, и ломающимся голосом — шепчет почти: -И честерфилд синий. Леха уже стоит у него за спиной с пачкой орбита в руке и еле сдерживается, чтобы не засмеяться. -Паспорт. Санек не теряется, проворно лезет в рюкзак, уверенно шарит там рукой. Леха молчит, улыбается. Этого он еще не видел. Обычно Леха ему сиги покупает. -Ой, я не взял, — Леха зажимает рот рукой, а кассирша только плечами пожимает — мол, знаю, видела, — слушайте, мне через месяц восемнадцать, продайте, пожалуйста. Леха прыскает все-таки, не сдержавшись. Сане только шестнадцать исполнилось, вот ведь хватил, идиот. По нему на вид-то не скажешь, что уже в школу ходит, а тут — продайте пожалуйста. Санек оборачивается резко, с таким лицом страдальческим, как будто его ударил кто-то. Ой, зря ты это, Леха. У Сани губы расползаются сначала в разные стороны, потом вытягиваются резко в струночку, и Санек тут же начинает их кусать злобно, совсем как будто отгрызть хочет. -Привет, — ни на что не надеясь давит Леха. Саня быстро засовывает продукты в рюкзак, только пальцы его не слушаются, дергают молнию, а она не открывается, и собачка выскакивает, и мармеладки на пол летят. Леха на это все смотрит жалостливо, пока орбит тоненько пищит штрихкодом. -Все? -И честерфилд синий. Две пачки, — Саня закатывает глаза. И кассирша закатывает глаза. Хорошо, что нет здесь больше никого. Неизвестно, сколько еще закатанных глаз Лехе пришлось бы выдержать. Саня уже на улице, несется, перепрыгивая через ямы, хочет побежать наверное, но держится, чувство собственного достоинства все-таки. Хорошо, что Лехе похуй. Побегает, не развалится. -Да стой ты, — и хватает за костлявое запястье, разворачивает к себе, обнимает. Санек вырывается, рычит что-то угрожающее, но что он своими ручонками тоненькими сделает? И затихает, только сопит глухо, недовольно, — успокоился? -Иди на хуй, Лех. Саня-Саня, грубо как. А если с тобой так? Хотя тебе такое нравится. -Курить хочешь? -Нет. -Показалось значит. И Леха медленно закуривает, глубоко затягиваясь, пока Саня стоит рядом нахмурившись и не знает, что делать. Хорошо, что не сбегает больше. -Бабушка говорит, тебя дома нет уже неделю. Я беспокоиться начал. -Тебе-то какая разница? -Леша стратегически молчит. Санек сейчас сам себя доведет и начнет говорить, — и вообще, из Москвы ты мне раз в неделю звонить будешь, а сейчас каждый день названиваешь? Вот оно. Да, Леха проебался. Но как было вообще — Саня опять раскис, что Леха уедет, чуть не расплакался — мол, как они будут целый год, вот эта вся хуйня. А Леха просто поддержать хотел. Говорит, ну что ты, Санечка, я же тебе буду звонить каждую неделю. Тут в Санечку и вселилось что-то страшное, такое, что брови на макушке и лоб в складочку, что голос срывается на фальцет и руки мельтешат, как будто Саня мельница. Раз в неделю, мол, Леха? А не охуел ли ты? Я-то думал, что ты каждый день звонить будешь. Вот Леха и ловит теперь Саню по всему городу. -Я же просто выразился хуево, Сань, извини. Саня вытаскивает сигарету из протянутой пачки, но от зажигалки отказывается, ищет свою, и смотреть продолжает зло, искоса. -Сань, буду звонить тебе каждый день, обещаю. И приезжать буду раз в две недели. Ты соскучиться не успеешь. -Да конечно, — бурчит Саня. Рука у него подрагивает чуть-чуть, свитер закатан до локтя — чтобы дымом не воняло — и видно вены, волоски темные, косточка еще торчит из запястья прямо вбок куда-то. Что ни говори, а Леха уже соскучился. По запястьям. По губам. По тихим Сашиным стонам. Заебал обижаться, придурок. -Может мы будем время вместе проводить, пока еще можем? Этот аргумент тоже стратегический. Саня же глубоко в душе — блондинка из ромкомов. Его растрогать — много ума не надо. Ну вот, вот — поползли опять губы в разные стороны, успевай только собирать. И опять — в струночку, и опять — зубами, до крови. -Хватит губы грызть. Съест их когда-нибудь, точно. Саня недовольно шмыгает, затягивается быстро, чтобы не молчать неловко. Леха уже докурил, стоит над Саньком, мнется. Пальцами хрустит. Поцеловать бы его, пиздюка, да только неудобно, вдруг мимо кто пройдет. А говорить Леха не любит. Вся эта ваша романтика, признания в любви — это не по Лешиной части. Он не говорит, а делает. Только сейчас-то что делать? -Санечка, — прижимает к себе хрупкое тело, чтобы ухо прямо рядом с губами, чтобы наедине с этим ухом, чтобы никто больше не слышал и не видел, — я по тебе буду очень скучать. Я же тебя люблю. Так и стоят в тишине, только машины шумят где-то за пятиэтажками. Даже неловко становится. Зря, что ли, сказал? Не простит что ли? Но костлявая ладошка все-таки тянется к Лехиному плечу, обнимает крепко, прижимает к себе. Хорошо от этой ладошки на плече, тепло.