Коллекция билетов в кино

«Ты просто давно не видел солнца, поэтому грустишь», — вот, что сказал Алекс в последний раз, когда Матвей его видел. Вообще, он это в более грубой форме сказал, но Матвей помнил такие слова. Или придумал их себе, заменил. Смысл-то всё равно остался тот же. Только вот Матвей, кажется, не видел солнца никогда. Всегда шёл дождь. А если нет, то было пасмурно. Солнце никогда не выходило. Только пока мама была жива, но это было так давно, что дождевые потоки уже смыли воспоминания. Остался только её образ, и то не чёткий. Только внешний. А внутренний — нет. Матвей не помнил, какая она была. Над какими шутками смеялась, любила ли гулять или предпочитала сидеть дома, какое у неё было любимое время суток. Он пытался расспрашивать об этом папу, но в ответ получал только съезд с темы или ответы вроде «займись чем-нибудь полезным». И Матвей занимался. Учил уроки, рисовал, читал книги про архитектуру. У мамы было много книг именно по этой теме. Матвей считал, что она очень любила рисовать, поэтому и сам взял в руки карандаш. И не выпускал его практически никогда. В школе на переменах все носились по коридору, а он сидел на скамейке и рисовал. После занятий его одноклассники ходили на футбол, баскетбол и каратэ, а Матвей — в кружок рисования. Он был единственным мальчиком среди десятка девчонок, но совсем не переживал по этому поводу. Когда он рисовал, ничто не имело значения. Кроме того, его очень хвалила учительница. Мария Николаевна и посоветовала отцу Матвея отдать его в художественную школу, когда он подрастёт. Тогда Матвей и подумать не мог, что станет иллюстратором. Это казалось для него несбыточной мечтой, особенно, когда он стал старше. Думал, никогда ему не удастся сидеть в уголочке, рисовать и ещё получать за это деньги. А теперь он этим и занимался. И, наверное, это было плохо, в каком-то смысле. Да, Матвей теперь нормально зарабатывал, помогал отцу и жил самостоятельно, пусть и в квартире, когда-то принадлежащей бабушке со стороны мамы. Хотел бы проводить с папой больше времени, всё-таки они одни остались друг у друга, но не мог. Боялся осуждения и вообще, не хотел расстраивать отца. Он же был так рад, что сын устроился в жизни, встал на ноги. Нельзя ему было знать про Лёшу. Не сейчас. Матвей ведь с самого начала знал. что это ни к чему не приведёт. Хотя, это были довольно длинные отношения, почти четыре года. Только в последнее время Матвею стало казаться, что они мучают друг друга. Он всё-таки был действительно слишком грустным и апатичным для Алекса. Ему всегда нужно было действовать, он привык не сидеть на месте, а шевелиться, причём, постоянно. Казалось, что у него внутри встроен механизм, как в заведённую игрушку, и, пока завод не кончится, Алекс будет носиться повсюду, делать дела и вообще, не угомонится. Матвей понял и принял это, поэтому отпустил Лёшу. Конечно, переживал, устраивал себе марафон рёва, вечером втыкал в слезливые мелодрамы, уничтожая шоколадное мороженое, переживал приступы ненависти к себе, но искать новые отношения не стремился. Тем более, что через дней двадцать у него появился тайный поклонник, очевидно, лет восемнадцати. У него хватало денег на вкусняшки, которые он оставлял под дверью Матвеевой квартиры, но после, позвонив в звонок, стремительно убегал. И Матвей, в принципе, догадывался, кто это, и решил устроить засаду. Он вышел на лестничную клетку, только услышав возню и подтвердил свои догадки. — Привет, — поздоровался Матвей. Лёша выпрямился, краснея ушами. — Привет. — У меня так скоро жопа слипнется, — сказал Матвей, кивая на пакет. — Я в последнее время только сладостями питаюсь. Лень за продуктами выходить. Лёша помолчал, потом выдал: — Тогда я в следующий раз тебе нормальных продуктов принесу. Матвей угукнул, привалился к дверному косяку, наблюдая за Лёшей. Он изменился, волосы отрасли и теперь курчавились, подбородок зарос нормальной такой щетиной. Матвею страшно захотелось потереться о неё, желательно при этом лежать на кровати и обниматься. Но едва эти мысли закрались в голову, Матвей одёрнул себя. — Ты же не любишь ебаных нытиков, — сказал он. Эти слова вырвались против воли, но Матвей не смог их удержать. Рана всё ещё была болезненной. И не только для него, похоже. Алекс поморщился, потом посмотрел Матвею в глаза. — Я приду завтра в обед. Или сегодня вечером, если тебе совсем нечего есть. — Приходи сегодня, — Матвей не отводил глаз от стали напротив. Алекс медленно кивнул.