Круговорот

1825 год, декабрь На этот раз приветственное объятие вышло коротким и смазанным. Трубецкой слишком поспешно, не дав себе толком одуматься, открыл дверь, впустил Сережу, и тот обнял его легко и мимолетно. Пытаясь справиться с головокружением, Трубецкой прикрыл глаза. Сережа пах морозом, и на миг показалось, будто и вовсе не было пыльного мешка на голове, испепеляющего летнего солнца и смерти в один день, что была призвана исправить собой все. Судя по тому, что Трубецкой снова оказался в том же декабрьском дне, смерть эта ничего не исправила. Неужели судьба дала ему еще один шанс? А может, напротив, насмеялась? Или же это было посмертием и личным адом Трубецкого? Адом, в котором его бесконечно манят призрачным шансом все изменить — и раз за разом доказывают, что ничего уже нельзя исправить. Возможно, все пошло не так в момент их рождения, и не было для них у Господа хорошего, светлого и правильного пути. Возможно, это было карой за то, что однажды Трубецкой заметил, какой Сережа особенный, красивый, самый лучший — и не смог запретить себе об этом думать. Даже раскаяться в этом чувстве не получалось, слишком уж оно было сильным. — Что случилось? — настороженно спросил Сережа. — Ты сам не свой. — Ничего, — поспешно сказал Трубецкой, опустив глаза и выдавив из себя подобие улыбки. Он чувствовал, что не может смотреть на Сережу, не может слышать его голос, не может снова проживать жизнь, в которой им суждена гибель. Отчего-то он был уверен, что и теперь не справится, и снова вернется в этот декабрьский день. Возможно, кто-то поумнее его смог бы найти выход за отпущенное время и все исправить, однако у Трубецкого не имелось ни единой подходящей идеи. Ему хотелось лишь одного — задержаться рядом с Сережей подольше и продлить тот миг, когда для них еще ничего не было кончено. — Готовишься к отъезду, да? Извини, что помешал, — в голосе Сережи мелькнула нетипичное для него волнение. — Я только проститься зашел. Сердце отвратительно сжалось. Кажется, Сережа закономерно списал холодный прием на спешку перед предстоящей поездкой, и за это стало совестно. Трубецкой хотел бы повести себя иначе, сердечнее и теплее, однако не сумел. В ушах все еще стоял хруст собственной сломанной шеи, и страх того, что это непременно случится снова — не с ним даже, а с Сережей! — был ярче той жизни, что он снова был вынужден проживать. — Я… — начал Трубецкой и вдруг осекся: за окном неожиданно повалил снег, да такой сильный, что за ним, словно за белой пеленой, ничего не получалось разглядеть. — Красота какая, — отметил Сережа, подойдя к окну. — Холод, конечно, жуткий, но когда из окна смотришь — глаз не отвести! Трубецкой искоса поглядел на него, стоящего рядом, и подумал, насмехаясь над самим собой и своими пошлыми чувствами: «И в самом деле, глаз не отвести». Словно бы почуяв что-то, Сережа выбрал именно этот момент, чтоб повернуться к Трубецкому. Их глаза встретились; не выдержав теплого внимательного взгляда, Трубецкой первым посмотрел в сторону. Снег за окном, меж тем, становился все сильнее. Дул ветер, закручивая снежинки в вихре, и Трубецкой подумал: что, если снегопад этот — знамение? Вернее сказать, законный повод сделать то, о чем Трубецкой так мечтал, остаться с Сережей хотя бы на сутки дольше. В самом деле, один день ничего не изменит, они обречены, и этого не исправить, а раз так, то отчего бы не украсть у судьбы лишние часы? Просто чтобы рядом сидеть и видеть его, и все, и больше ничего не нужно. В памяти некстати воскрес их поцелуй и строго сережино «нельзя». Любопытно было: если бы Сережа знал, как все сложится, знал бы, что не будет ни будущего, ни счастья, ни даже самой жизни, целовался бы он в тот вечер горячее и свободнее? Трубецкой надеялся, что ему хватит духу ни о чем Сереже не рассказать. Тот был хоть и мистиком, однако в такую историю только безумец поверит. — А знаешь, я, пожалуй, останусь, — невпопад проговорил Трубецкой. — То есть, задержусь на денек. Погода отвратительная, лучше уж никуда не поехать, чем застрять в пути. Завтра наверняка все уляжется, тогда и поеду. — Вот слова здравомыслящего человека! — Сережа радостно улыбнулся. — Один день тебе погоды, прости за почти что каламбур, не сделает. Трубецкой улыбнулся ему в ответ. Кажется, Сережа и правда был доволен его решением и даже не полюбопытствовал, уж в одной ли погоде дело. «Он не ты, — напомнил себе Трубецкой. — Он не подозрительный, не злой, не желчный». Да, Сережа был светлый и добрый, однако умрет мучительно и гадко, как и остальные, а он останется жить — или умрет тоже, и все повторится вновь, и будет повторяться, пока Господь в своей милости не пощадит Трубецкого и его грешную душу. Не следовало верить в чудотворную силу лесной поляны и старого дуба. Эта сила была явно не божеской, а дьявольской. — А раз ты остаешься, то чего же мы ждем? — весело спросил Сережа. — Доставай свое отвратительное кислое вино. Не удержавшись, Трубецкой коснулся его руки чуть выше локтя неловким, изломанным каким-то жестом и вкрадчиво проговорил: — Ce sera fait, mon général. (*) Сережа в ответ улыбнулся с деланным высокомерием, и Трубецкой с трудом отвел взгляд, чтобы не рассматривать бесконечно ямочки на его щеках и лучистые морщинки у глаз. (*) Будет сделано, мой генерал.

***

Была уже глубокая ночь, однако снег за окном и не думал прекращаться. — Я знаешь, о чем часто думаю? — проговорил Сережа, глядя перед собой немного мутным взглядом. В комнате было жарко натоплено, и оттого из одежды на нем остались только лишь брюки да расстегнутая белая рубашка. — О чем же? — послушно спросил Трубецкой. Он был уже в достаточной степени пьян — они оба были, чего греха таить — и оттого рассматривал Сережины ключицы почти что не скрываясь. — Если б знать, как все сложится с Николаем, то можно было бы и без крови все провернуть, — продолжил Сережа и сделал глоток вина, почти уже не морщась. — На него можно влиять, насколько я могу судить. Если вложить в его голову нужные идеи, если объяснить ценность и важность преобразований, все выйдет как нужно, решимости Николаю не занимать. Жаль, что момент упущен. Да и как было его не упустить? Никто не знал, что так выйдет с наследником. Трубецкой поневоле уставился на его влажные губы и попытался не представлять, какие они на вкус. Сама мысль об этих губах отзывалась горячей тяжестью в паху. В прежние времена Трубецкой не терял контроль над своими взглядами и жестами даже пьяным, однако теперь уже было не стыдно и не страшно оказаться пойманным на навязчивом внимании. Если Сережа прямо спросит, отчего Трубецкой так глядит на него, тот ответит как есть, не скрываясь. Зачем одному смертнику лгать другому? Хотя, учитывая, что один смертник еще не знал о своем будущем, гуманнее, наверное, было бы смолчать или соврать. Однако Трубецкой чертовски устал молчать и лгать. Беда была в том, что Сережа никогда не спросит, исключительно из нежелания причинять им обоим боль, потому как ничего, кроме боли, такая связь не принесет. Трубецкой был женат, имел определенные обязательства, у них обоих была карьера… Никакие чувства не стоили такого риска. Но сейчас, почти на пороге крушения всего их будущего, Трубецкой отчаянно жалел, что не признался раньше, потому что Сережа заслужил правду. Возможно, эти чувства все-таки стоили риска. — А ты что думаешь про Николая? — спросил Сережа. Он смотрел на огонь, и отблески пламени превращали его живое лицо в застывшую предсмертную маску. От этого образа стало жутко. — Думаю, что нам бы никогда не позволили к нему подобраться, — ядовито бросил Трубецкой, стараясь выбросить из головы все лишнее и ненужное. — Рядом с ним полно доброхотов, только и мечтающих на него повлиять. До нас бы даже очередь не дошла. — А к чему нам ждать своей очереди, если у нас есть князь Трубецкой? Я полагал, что ему везде без очереди и все двери открыты, разве не так? — в тон ему спросил Сережа. Откинувшись в кресле, он смерил Трубецкого очень многозначительным и как будто бы собственническим взглядом. Сердце заколотилось чаще. — Ты что же, предлагаешь скормить меня будущему императору? — Трубецкой ухмыльнулся. — Боюсь, он подавится. — Что ты, ни в коем случае, — мягко отозвался Сережа. — Не скормить, а подружить, чтобы ты мог беспрепятственно вкладывать в голову императора нужные нам идеи. — Какое коварство, — протянул Трубецкой. — Вот уж не ожидал от тебя! — Увы, теперь уже в любом случае поздно. Теперь только кровь проливать. На лице Сережи застыло странное, пустое выражение. Он осушил бокал до дна, поставил его на пол и некоторое время наблюдал за тем, как горят дрова в камине, а потом взглянул на Трубецкого потемневшими глазами и спросил: — Зачем ты остался, Серж? Вопрос был внезапным, однако Трубецкой прекрасно знал правильный ответ на него — из-за непогоды, только и всего. Однако в блестящих Сережиных глазах ясно читалось, что ответ ему требуется не правильный, а честный. — Ради тебя, — сказал Трубецкой. От этого признания небо не рухнуло на землю, разве что слишком тихо стало. Сережа смотрел на Трубецкого жадно, точно боясь, будто тот исчезнет, стоит только замешкаться и отвести взгляд. Трубецкой же снова некстати вспомнил тот их поцелуй из прошлой несчастливой жизни. Им обоим тогда понравилось — а может, так только лишь казалось. Мысли метались в голове лихорадочно и шумно, а потом Сережа произнес: — Спасибо, что остался. Теперь у нас есть один день. Это тихое «один день» прозвучало так обреченно, словно бы Сережа тоже был проклят знанием будущего, и теперь они сидели в тишине, смотрели друг другу в глаза и не знали, как с этим жить. Первым отмер Трубецкой. — Давай не здесь, — шепнул он. — В спальне, ладно? Чуть пошатываясь, он встал с кресла, подошел к Сереже и протянул ему распахнутую ладонь. Поколебавшись, тот вцепился в нее ужасно крепко, словно от этого зависела ее жизнь, и поднялся на ноги.

***

Они не стали зажигать свечи, равно как и бросаться друг на друга с порога. Да и не был Трубецкой до конца уверен в том, что Сереже нужна именно такая близость. За окном было до того светло от снега, что даже темнота в комнате не казалась кромешной. Трубецкой прекрасно видел очертания Сережиного лица, ловил блеск его глаз и молчал, пытаясь запомнить навсегда. Кто знает, что ждет его впереди в этой жизни, смерть или беспросветная пустая вечность. Трубецкой задумал для себя смерть, однако у Господа могли быть на него другие планы. Неуверенно улыбнувшись, Сережа вдруг вскинул руку и нежно коснулся кончиками пальцами щеки Трубецкого. Тот прикрыл глаза; так прикосновение ощущалось более чувственно и словно бы занимало собой весь мир без конца. Во всем мире теперь были только они двое. — Ты давно заметил, что я тебя… — Трубецкой не смог договорить, однако Сережа, разумеется, понял его. — Да, — пальцы погладили скулу и невесомо замерли. — Но я хотел мешать и делать хуже, у тебя же семья. Решил, что пройдет это у нас. Оно не проходило, но я ждал. А ты? Трубецкой ухмыльнулся. Значит, не показалось, и Сережа мучился так же, как и он сам. — А я сегодня понял. Сережины пальцы немного дрогнули, и ладонь скользнула на заднюю сторону шеи. — Правда? Быть не может, ты ведь такой проницательный. Ладонь на шее была горячая, и не хотелось ни разговаривать, ни объясняться, а только стоять и чувствовать всем собой этот жар. Однако Трубецкой все же смог выговорить: — Иногда мне казалось, будто я что-то с твоей стороны замечаю, но боялся ошибиться и совсем тебя потерять. А сегодня… Сегодня просто ошарашило. Ты так на меня смотрел, что я подумал, будто между нами что-то возможно. «Потому что даже если я ошибся, совсем скоро это перестанет иметь значение», — закончил он мысленно. Даже в полумраке было видно светлую Сережину улыбку. Он вдруг притянул Трубецкого к себе, уткнулся носом ему в щеку и шепнул: — Я всегда на тебя так смотрю. Каждый раз. Дальнейшее даже нельзя было назвать поцелуем — Сережа ткнулся губами в его скулу и так застыл. Однако для Трубецкого этот жест стал своего рода разрешением. Он теперь точно знал, что не ошибся, что Сережа не оттолкнет его, что их неправильно грешное чувство было взаимным — и что у них почти не осталось времени. Последнее, наверное, и толкало вперед так отчаянно. — Прости, если я буду не такой, как ты хотел, — сказал Трубецкой невпопад. — И знай, ты не мешаешь и ничего мне не рушишь. Это просто я не могу иначе. Врать больше не могу. Сережа отстранился, внимательно посмотрел на него и проговорил тихо и серьезно: — Ты уже такой, как я хотел, — а затем потянулся за поцелуем. Сережа целовался горячо и торопливо, навязывая свой ритм, однако не из желания продемонстрировать свою власть, а от пылкого нетерпения. Трубецкой сдался почти сразу, позволил прижать себя к стене и вцепился в плечи Сережи так крепко, будто за спиной у него была огненная пропасть. Они целовались мучительно долго, так, что губы заболели, однако прерываться вышло, лишь когда дыхания совсем не осталось. — Пошли в кровать, — предложил Трубецкой, не понимая до конца, что теперь делать. Он имел некоторое представление о близости с мужчинами, но ни относительно скромные обжимания по углам в бытность гимназистом, ни ласки, купленные за деньги, не являлись тем, что требовалось сейчас. Сережа был слишком особенным, и близость с ним не была следствием обыкновенной похоти. Трубецкому отчаянно хотелось выразить это, однако как это сделать, он не знал. К тому же тяжесть в паху мешала мыслить трезво. — Знай, что тебе придется всему меня учить, — шепнул Сережа, садясь на край кровати. — О, поверь, ты очень быстро меня превзойдешь, — отозвался Трубецкой с нервной ухмылкой. Он устроился рядом на приличествующем расстоянии, отчего-то не решаясь придвинуться ближе. Повисло тягостное, мучительное молчание. Казалось, что даже воздух дрожал от их взаимного желания, однако прервать тишину и сделать первый шаг было страшно обоим. В конце концов, они подались навстречу друг другу одновременно, столкнулись губами, и эта взаимная неловкость лопнула, как мыльный пузырь. Было отчаянно сложно не стонать, торопливо целуясь и неуклюже раздевая друг друга, точно им обоим едва исполнилось пятнадцать. Трубецкой сам не понял, как его уложили на лопатки: Сережа торопливо стаскивал с него брюки вместе с исподним и шептал, что всегда об этом мечтал. Знал, что не сложится, что не получится, однако мечтал и ни на кого больше смотреть не мог. — Все у нас сложится, — выдохнул Трубецкой, погладив Сережу по щеке. — Обещаю. Сейчас он и в самом деле в это верил. Их взаимные ласки были торопливыми и страстными: оба не знали, как полагается, и оттого просто терлись и прижимались друг к другу, и каждое прикосновение отзывалось жаром внутри. В какой-то момент Трубецкой оказался сверху. Оседлав Сережины бедра, он склонился к его губам и шепнул искренне и горько: — Я люблю тебя. Обещай, что не забудешь об этом. Трубецкой не дал возможности себе ответить: он поцеловал Сережу так крепко, что в ушах зашумело. В ответ тот прикусил его нижнюю губу, а затем подмял под себя и проговорил, почти касаясь уха: — Ты же знаешь, что я тоже, — язык умело обвел очертания ушной раковины, и от этого невинного в общем-то жеста дыхание сбилось. — Люблю тебя. Дальше они не говорили. Трубецкой пытался приласкать их обоих одновременно, однако нежно получил по рукам. — Я сам с тобой хочу, — сказал Сережа, и его сухая ладонь уверенно легла на горячую плоть. Пальцы у него были чуть загрубевшие, и от этого ощущения голова совершенно шла кругом. Трубецкой пытался сделать их движения ритмичными и совпадающими, однако ничего не выходило. Они прикасались друг к другу порывисто, бесконечно сбиваясь с темпа, и это, наверное, было самым лучшим и честным, что когда-либо случалось с ним. Трубецкой дошел до разрядки первым, однако не позволил себе с головой упасть в темноту, пока Сережа не обмяк рядом и не уткнулся ему в плечо. Тишина была дремотной, спокойной и обволакивающей, и в ней не было ни прошлого, ни будущего, одно лишь настоящее. Это счастье, впрочем, не продлилось долго. — Нужно было сделать это раньше, — печально проговорил Трубецкой, неумолимо вспоминая о том, что их ждет. Приподняв голову, Сережа посмотрел на него сквозь темноту и сказал с уверенностью: — Не нужно сожалеть ни о чем, жизнь ведь не завтра закончится. Хорошо, что мы сделали это сейчас. Трубецкой ничего не ответил. Он крепко обнял Сережу, прикрыл глаза и провалился в глубокий спокойный сон. В этом сне жизнь никогда не кончалась.