Круговорот

1825, декабрь Трубецкой проснулся от пристального взгляда. Разумеется, во сне он не мог знать наверняка, что на него смотрят, однако чувствовал это — и, к удивлению своему, не возражал. В какой-то момент отчаянно захотелось посмотреть в ответ; Трубецкой распахнул глаза и увидел Сережу. Тот лежал на почтительном расстоянии, не спал и смотрел на него с незнакомым выражением, словно бы одновременно нежным и испуганным. Заметив, что Трубецкой проснулся, он смешно моргнул и неуклюже попытался притвориться спящим. От этого зрелища на сердце стало горячо. — Я тебя вижу, — хрипло сказал Трубецкой. — И зачем ты только на меня смотрел? Я с утра выгляжу как пугало огородное. — Неправда, — отозвался Сережа, более не пытаясь актерствовать. — Ты же знаешь, что всегда красивый. — Допустим, знаю, — самодовольно признал Трубецкой. — Однако ты мог бы и подождать, пока я не приведу себя в порядок. Сережа снова посмотрел на него с тем же самым нежным и тревожным выражением и сказал негромко: — Я не мог, прости. Ты ведь уедешь сегодня. Эти слова всколыхнули в душе нечто тяжелое и мутное, и захотелось пообещать остаться подольше, на неделю, на месяц, навсегда. И ведь если бы только Сережа поверил в невероятную историю о перемещении во времени, если бы у Трубецкого нашлись нужные слова, чтобы объясниться, такое можно было бы устроить. Но даже сама мысль о подобном разговоре казалась невозможной и опасной. Кто знает, как за такое накажет Господь? — Ты ведь не жалеешь о том, что между нами случилось? — спросил Сережа, и Трубецкой не сразу понял, что тот принял его молчание за невысказанные сомнения и сожаления. — Как можно о таком жалеть? — только и сказал он. — Я даже если бы захотел, не смог бы. Довольно я себе лгал, хватит. И уезжать я вовсе не желаю. На Сережиных губах появилась светлая улыбка, такая мучительно родная. — Я бы не простил себе, если бы ты жалел, — шепнул он и ласково погладил Трубецкого по щеке. Говорить больше не хотелось, да и не нужны были уже слова. Они только лишь путали все и отнимали драгоценное время, которого и так почти не осталось. — Снег, к слову сказать, так и идет, — невпопад сказал Сережа и, точно смутившись своей нежности, оборвал прикосновение. — Значит, мне придется задержаться до вечера или до завтра, — невозмутимо проговорил Трубецкой. — Кто я такой, чтобы спорить со стихией? — И в самом деле, — в тон ему отозвался Сережа. — В таком случае я бы эгоистически предпочел, чтоб этот снег никогда не кончался. Трубецкой знал, что должен пошутить в ответ, но не смог. В голове снова закрутилось: что, если и в самом деле рассказать? Рискнуть, да и выложить все как есть. Сережа ведь всегда ему верил, поверит и сейчас, а потом они что-то придумают, найдут способ спасти и себя, и остальных. Вдвоем у них неизменно лучше выходило, чем поодиночке. — Да что с тобой такое снова! — воскликнул Сережа. — Опять этот остановившийся взгляд и дрожащие губы, — он покачал головой и заговорил с горечью: — Я еще вчера это заметил, Серж. Ты мне врешь, причем врешь бессовестно. Вернее сказать, недоговариваешь нечто важное и надеешься, что я не спрошу. Но я хочу знать, что за тайна тебя мучает. Мы ведь не чужие, и вспомни, ты сам клялся, что друг от друга у нас секретов не будет! — Да ничего такого, о чем ты только, — оборонительно проговорил Трубецкой и подумал невпопад, что совершенно не заслуживает Сережу, такого теплого и внимательного. — Забудь, я просто не выспался, и голова от вина болит. Может, завтракать пойдем? А там и в мыслях прояснится. Отговорка с завтраком была глупой и наивной, однако Трубецкому и в самом деле отчаянно хотелось этого: чтобы между ним и Сережей не было лжи, чтоб они вместе позавтракали, а потом заперлись в спальне и не выходили до завтрашнего дня. Сережа и прежде оставался у него ночевать — за разговорами они порой засиживались до утра, а бывало что и засыпали вместе, поэтому слуги не удивятся нежданному гостю. — Нет, — твердо сказал Сережа. — Мы никуда не пойдем, пока ты мне все не расскажешь. Ну, давай, что стряслось? Ты проиграл в карты все свое состояние? Узнал, что у тебя целый выводок внебрачных детей? Решил навсегда переехать в Иркутск и заняться натуральным хозяйством? Расскажи мне все. От последнего шутливого предположения, оказавшегося таким похожим на правду, по спине прошла неприятная дрожь, и Трубецкой подумал: что, если это знак? Знак того, что не нужно таиться, что Сережа поймет и поверит, что он сумеют все исправить? Надо всего лишь набраться смелости и выложить все, но нужные слова никак не шли с языка. Трубецкой знал, что правда изменит их жизни, и ему безотчетно хотелось остаться в этой томной утренней неге, где у них с Сережей все было хорошо. — Расскажу, если поцелуешь, — бросил Трубецкой с вызовом. От этих слов Сережины глаза словно бы потемнели. — Шантажист, — проговорил он вкрадчивым тоном. — Но будь по-твоему. С этими словами Сережа придвинулся плотнее, потянулся к Трубецкому и крепко поцеловал его в губы. Подумалось, что надо было умыться, прежде чем предлагать такое, но Сережу, кажется, ничего не смущало. Он целовался голодно и азартно, тесно прижимаясь всем телом, и постепенно все тревожные мысли испарились из головы и осталась только приятная пустота. Прошлое и будущее, каким бы оно ни было, показалось вдруг незначительным по сравнению с настоящим, в котором они были вместе и ближе, чем когда-либо. Стало совершенно очевидно, что им обоим хотелось не только поцелуев, но Сережа не дал себя приласкать. Вывернувшись из объятий, он выдохнул: — Погоди, я хочу попробовать кое-что с тобой. Ляг и не шевелись, я… Честно сказать, я не очень знаю, что делаю, но очень постараюсь понять, как правильно. Трубецкой не успел ни возразить, ни потребовать подробностей: Сережа стащил с них обоих одеяло, сполз ниже, устроился у Трубецкого в ногах и, склонившись к паху, медленно провел языком по его плоти. От обрушившихся ощущений из груди словно бы вышибло весь воздух, перед глазами потемнело, и стало все равно, что за окном утро, и заниматься подобным при свете дня — сущее бесстыдство. Да и в темноте оно было бы немногим лучше: за такие ласки полагалось платить, потому как ни один порядочный человек на это не пойдет. Трубецкой поймал себя на том, что хотел бы сделать для Сережи то же самое, и от этой мысли бросило в жар. — Скажи, если у меня совсем не будет получаться, — попросил Сережа, еще раз проведя языком по горячей нежной коже. — Я… Считай меня распутником, но я очень хочу сделать с тобой это. С этими словами он осторожно, помогая себе рукой и пытаясь спрятать зубы, взял его плоть в рот и сомкнул губы. Трубецкой хотел сказать, что ни в коем случае и никогда не будет считать Сережу распутником, однако с языка сорвался лишь стон. Это не было похоже на то, как ласкали опытные юноши в борделях — сразу глубоко, торопливо и бездумно. Сережа явно занимался подобным впервые, и от этого было только слаще. Он принимал неглубоко, однако старался угадать нужный ритм и не сбиваться с него, и постепенно в ушах зашумело от этих расчетливых выверенных движений. Ни с кем и никогда Трубецкому не было так оглушительно хорошо, и стоило огромных усилий не вцепиться в волосы и не подаваться вперед слишком настойчиво. Постепенно Сережа почувствовал себя увереннее, стал брать глубже, и выдержка дрогнула: пальцы оттянули волосы, и Трубецкой дернул бедрами слишком резко, толкаясь в горячий рот. — Извини, — прошептал он, опомнившись. — Я… Я не хотел так. В ответ Сережа успокаивающе погладил его по бедру, давая понять, что все в порядке. От этого немудреного жеста внутри словно бы скрутился горячий узел, и Трубецкой даже не успел предупредить — его накрыло с головой и обрушило в темноту, и он излился Сереже в рот. — Прости, — шепнул он, когда чернота перед глазами рассеялась. — Я не должен был. Сережа зашептал в ответ что-то бессвязное и успокаивающее. Трубецкой порывисто притянул его к себе и поцеловал в губы, не испытывая никакой брезгливости. — Позволь мне хоть сейчас, — попросил он, и Сережа судорожно кивнул. Ему хватило нескольких движений, чтобы дойти до пика и обессиленно откинуться на спину, сложив ноги на Трубецкого. Повисла оглушительная тишина, которую не хотелось портить ни жестом, ни словом. Однако и она не могла продлиться вечно. — Что, теперь я заслужил правду? — хрипло спросил Сережа, и от этого вопроса застучало в висках. — Ты все заслужил, — отозвался Трубецкой. — Это я тебя не заслужил. Совершенно некстати он подумал, что также не заслужил ни прощения, ни исправления ошибок, ни счастья. — Перестань, — Сережа ткнулся носом его в шею. — Ты ровно такой, как мне нужно. Теперь давай рассказывай, а потом и в самом деле завтракать пойдем. Снова повисла тишина. — Погоди, я оденусь, — сказал Трубецкой. — И ты тоже лучше оденься. Сережа посмотрел на него с тревогой, однако подчинился. Они по очереди обтерлись мокрой тряпицей, торопливо оделись, избегая смотреть друг на друга, и сели на кровать, стараясь не соприкасаться коленями. — Я не знаю, как это сказать, — начал Трубецкой. — Это звучит как чистое безумие, даже когда я об этом думаю. Возможно, я и в самом деле сошел с ума, и ты сейчас докажешь мне это. Но ты, пожалуйста, послушай до конца и не перебивай. Кивнув, Сережа протянул руку и накрыл ладонь Трубецкого своей. От этого простого жеста стало почему-то очень больно. — Пожалуйста, не надо… вот так, — до стыдного жалобно попросил Трубецкой. — А то я тебе не смогу ничего рассказать. Сережа молча убрал руку. На его лице застыло раненое и непонимающее выражение, и Трубецкой в который уже раз почувствовал себя последней дрянью. Но тянуть сильнее было некуда. — Я знаю, как все будет, — проговорил Трубецкой, и каждое слово было тяжелое, как многопудовый камень. — О чем ты? — негромко спросил Сережа, явно борясь с собой, чтобы снова не коснуться его ладони. — Я знаю, как будет. Знаю, чем кончится восстание. Знаю, понимаешь? И ничего нельзя исправить. — Серж… — начал было Сережа, но Трубецкой взмолился: — Молчи, пожалуйста. Дай мне сказать, а потом решай, безумец я или нет.

***

Трубецкой говорил, не глядя на Сережу. Так выходило почти не сбиваться и не обдумывать каждое слово. В детали Трубецкой старался не углубляться: коротко описал события следующих шести с небольшим месяцев, не умолчав ни о своем предательстве, ни о том, что его судьба была отличной от судеб остальных заговорщиков. — Ты можешь судить меня, ты в полном праве, — сказал Трубецкой, не выдержав молчания, сопровождавшего его рассказ — молчания, которого он сам и попросил. — Могу, но не стану, — сухо отозвался Сережа. — Никогда. Проговорив это, он снова замолчал, и Трубецкой продолжил: — Я знаю это все потому, что нашел способ возвращаться в прошлое — и вернулся. Есть одно заповедное место в Сибири, оно исполняет желания и помогает исправлять ошибки. Да, звучит как бред безумца, и у меня нет доказательств, но поверь мне, прошу! — выдохнув, он заговорил быстрее: — Я попытался все исправить, но у меня не вышло, я уже в третий раз проживаю вчерашний день, и в прошлый раз я вышел на Сенатскую и умер вместе с тобой, но это ничего не изменило. Я снова попал в этот день, и на этот раз… На этот раз я не знаю, что мне делать и как тебя спасти. Я не хочу, чтобы ты умирал. Это признание, такое очевидное и отчаянно, звенело в ушах и вынуждало говорить все более и более откровенные вещи. — Хочешь, вместе сбежим? Плевать, что трусость, я не смогу, не переживу, если ты снова умрешь. Давай сбежим, обдумаем все еще раз, найдем иной способ все изменить. Возможно, момент неподходящий? Нужно еще раз обдумать, нужно время, и оно у нас будет. Или же, если хотим, как в Европе, так, может, нужно у них помощи попросить? Пожалуйста, Сережа. Я прошу тебя, не надо, не умирай. Мы обязательно что-то придумаем, ты и я, я слово тебе даю. Но только если ты не умрешь. Без тебя тебя все бессмысленно. Трубецкой понимал, что несет полную чушь, пылкую и бессвязную, и Сереже наверняка противно ее слушать, однако не мог заставить себя остановиться. — Все эти годы я хотел лишь одного — тебя спасти, — проговорил Трубецкой и наконец рискнул взглянуть Сереже в глаза. К удивлению своему, он не обнаружил в них ни капли отвращения, а только лишь огромную печаль, от которой сердце разрывалось. — Ты ведь не презираешь меня за это? Веришь мне? — Я верю тебе, — произнес Сережа отчего-то горько. — Сам не знаю, отчего, но я сразу почувствовал: ты другой Серж, одновременно мой и чужой. Ты не отсюда, а что до колдовства… — на его губах мелькнула ухмылка. — У нас в семье еще не в такие чудеса верили. — Так ты пойдешь со мной? Спасешься? — спросил Трубецкой, уже зная ответ и всем сердцем ненавидя его. На что он только наделяся? Глупо было думать, что мрачное предсказание лишит Сережу его лихой храбрости. — Я не могу, Серж, — сказал Сережа, и его губы задрожали. — Прости, но я не могу. Все уже решено, понимаешь? Раз Господь посылает мне это испытание, я должен его вынести. Нельзя уже свернуть, слишком поздно, я жить с этим не смогу. И тебе житья не дам, да и ты сам несчастлив будешь. Нельзя судьбу обмануть, неужели не видишь? Ты ведь и сам говоришь, что не вышло у тебя в тот раз. — Но можно попробовать снова, раз мне выпала такая возможность! — заспорил Трубецкой. — Нет. — Сережа покачал головой. — Если б Господу это было угодно, он бы перенес тебя в прежние годы, когда все только затевалось. А так Он показывает тебе, что как ни крути и чего ни делай, судьбу не изменить. Смирись, Серж, — он все же накрыл его ладонь своей. — Смирись и живи. Я, веришь, так рад, что ты выжил. Мне меньше всего хотелось, чтобы ты с нами погиб. Трубецкому показалось, будто он разучился дышать. В глубине души всегда жило знание, что Сережу не переубедить, что он не предатель и своих не оставит, а личное счастье в сравнении с общим для него ничего не значит. Однако слышать это вот так, прямо, без попыток смягчить, было невыносимо. — Тогда уходи, — сказал Трубецкой, отдернув руку и вскочив на ноги. — Я понимаю, ты прав, ты честный и благородный, но я не могу это слушать. Сережа вскочил вслед за ним и шагнул навстречу. Трубецкой отступил назад. — Погоди, Сереженька… — проговорил он, и от этого обращения сердце свело острой болью. — Уходи! — прошипел Трубецкой. — Мне видеть тебя невыносимо, а говорить нам больше не о чем. Ты все равно меня не услышишь. Уходи! — Хорошо, — покорно сказал Сережа и прибавил: — Спасибо, что попытался меня спасти. Я никогда этого не забуду. Трубецкой ничего не ответил. Как только за Сережей закрылась дверь, он бессильно опустился на пол и закрыл лицо руками. Глаза оставались сухими, однако трясло словно бы от слез. Ничего не получалось, никак, никогда, ни в одной из жизней, рассказывай или нет, предавай или оставайся верным, ничего не менялось, потому что на то была воля Господа, в жестокости своей решившего показать Трубецкому всю ничтожность его попыток что-то исправить. — За что ты наказываешь меня? — прошептал он и сам от своих слов рассмеялся. Поводов и причин было предостаточно. Трубецкой не помнил, как оказался стоящим в красном углу, под суровыми взглядами иконописных ликов. — Зачем ты меня наказываешь? — бессмысленно повторил Трубецкой, опустившись на колени. Перед глазами все плыло, и от этого лики делались искаженными и отнюдь не благостными и светлыми. — Ты сам себе наказываешь, — сказал вдруг кто-то. Трубецкой вздрогнул. Он не понимал до конца, прозвучал ли этот голос в его голове или же где-то снаружи. У голоса были Сережины интонации, и от этого делалось лишь хуже. — Ты ведь врешь, ты ничего не хочешь исправить, — безжалостно продолжил голос. — Ты не спасать, а страдать хочешь. Мученичества и испытаний захотел, но не из благородства, а из тщеславия. Искупить вину мечтал, так, чтобы совсем чистеньким стать. Не выйдет. Во рту появился соленый привкус. Трубецкой дотронулся пальцами до губ и увидел красное. Кажется, у него пошла носом кровь, однако сейчас это не имело никакой важности. Голос, казалось, звучал всюду и нигде одновременно. — Поэтому ты здесь, — проговорил он. — Ты получил то, чего хотел — огромные страдания без конца и без надежды. — Это ложь! — закричал Трубецкой, не боясь, что его услышат. Почему-то казалось, что сейчас его не слышит никто из живых. — Я хотел Сережу спасти и больше ничего. Сказав это, он вдруг понял, что и сам соглал. Голос был всеведущ и прекрасно знал Трубецкого и его гнилую натуру, и что Сережу он хотел для себя спасти. Сначала вину свою искупить, а потом уже спасти, потому как иначе счастья у них не будет, это с самого начала понятно было. — Ну и что с того, что для себя спасти хочу? — проговорил Трубецкой невпопад. — Я люблю его, быть с ним хочу, и плевать мне, что это грех! — Ты сначала себя прости, а потом Сережу для себя спасай, — сказал голос мягче. — Иначе не выйдет, навсегда тут останешься, вечность себя наказывать будешь. От этой снисходительности внутри все вскипело. — Не могу я себя простить! — выкрикнул Трубецкой. — Не могу и не смогу! Не хочу! Не помня себя, он вскочил на ноги и сорвал с шеи крестик — свой собственный, крестами они с Сережей на этот раз не обменялись. — Я носить его недостоин, — пробормотал Трубецкой. — И не нужна мне Божья помощь, мне Сережа нужен. — Он тебя простил, — заметил голос. — Только ты себя не можешь. — Не могу, — подтвердил Трубецкой. — Никогда не смогу. И жить эту жизнь снова не смогу. Он посмотрел на лежащий у ног крест — и решение вдруг пришло само собой. Нужно было только нож достать поострее и чтобы рука не дрогнула, а дальше все исправится. Раз он без креста, да еще и жизнь сам свою отнимет, не будет над ним больше Божьей воли. По крайней мере, можно заставить себя поверить в эту ложь хотя бы на миг. Нож оказался в руке словно бы сам собой. Трубецкой помнил его: обычно этот нож лежал в ящике стола в кабинете. Но сейчас он был именно там, где нужно — в красном углу, под иконами. — Я не хочу больше, — шепнул Трубецкой и полоснул себя вдоль запястья. — Не могу, не хочу, не хочу… Он резал свои руки, пока не ослабел настолько, что нож выпал из рук. На душе стало очень спокойно: после третьего глубокого пореза Трубецкой почувствовал, что искупил вину, смыл ее кровью, и эта мысль придала ему сил довершить начатое. Он осел на пол и со странным спокойствием ощутил, что умирает. Мир вокруг выглядел незнакомо: он был словно незаконченная картина, в нем постоянно не хватало каких-то элементов, но каких именно, понять не получалось. Трубецкой закрыл глаза, позволив себе упасть в темноту, и совсем скоро увидел, как в ней проступают очертания его киевского кабинета. — Нет, — прошептал Трубецкой. — Я не могу больше сюда, в этот день, я искупил, я… Я простил себя! Сережа меня простил, и я себя тоже. Не надо, только не сюда, не снова. Нужно раньше. Образ кабинета растаял, точно его не было, и Трубецкого потянуло вниз, в густую черноту. В прошлое.